<<
>>

Глава 11 АНТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА

Начало железного века совпало по времени с формировани­ем в круге земель культуры, которую называют античной. Назва­ние это условно, ибо «античность» в переводе означает «древ­ность».

Более древняя культура Il тысячелетия до н. э. на Эгейс­ком побережье Малой Азии, островах Эгейского моря, на Бал­канском полуострове была предшественницей античной.

Античная культура оформилась после разрыва, заполненного пе­реселениями народов и уничтожением эгейских дворцов и скла­дывавшихся вокруг них поселений. Эгейская культура сосредо­точивалась в стенах дворцов, где она была достоянием знати, чиновников и жречества. Центрами же античной культуры, но­сившей более демократический характер, становятся возника­ющие города. В ходе колонизации она распространяется в ог­ромном племенном мире и завоевывает необозримые простран­ства всей ойкумены.

От слова к письменности. В конце II тысячелетия в располо­женных на восточном побережье Средиземного моря торговых горо­дах-государствах Финикии создается алфавитное письмо из 22 букв, обозначающих не слова и слоги, а согласные звуки. Греки усовершен­ствовали финикийский алфавит: каждому из 24 знаков греческого ал­фавита соответствовал согласный или гласный звук языка. О заимство­вании греками алфавита финикийцев говорят названия греческих букв («альфа», «бета», «гамма», «дельта» и т. д.), соотносимые с финикийс­кими знаками, их формой и названиями, а также порядком.

Гомер. Словесность у греков, как и у многих других народов древ­ности, началась с эпоса. Это вид поэзии, повествующий о богах и ге­роях, о начале мира, о знатных родах и городах, о начале земледелия и судоходства. От этой огромной словесности сохранилась лишь ее вер­шина — «Илиада» и «Одиссея», приписываемые Гомеру. Однако не с нее начинается долгая эпическая традиция. Время ее начала — «тем­ные века», а быть может, даже микенская эпоха. Очагом формирова­ния гомеровского эпоса была Иония.

В древности ничего о Гомере не знали, споря даже о месте его рождения, да и в новое время знаний о нем не прибавилось.

Сюжеты «Илиады» и «Одиссеи» обращены к прошлому, отделен­ному от Гомера несколькими столетиями. Источником этого про­шлого для автора служат мифы, на основе которых он создает как бы историческое полотно («Илиада») и повествование о возвращении одного из героев Троянской войны на родину («Одиссея»). Правдо­подобия Гомер добивается такой детализацией изложения, что мо­жет создаться впечатление, будто он сам участвовал в сражениях под Троей или помогал потерпевшему кораблекрушение Одиссею скла­дывать из бревен плот. Однако картина реальности нарушается не только и не столько участием в действии богов, которые постоянно помогают своим любимцам, вредят их противникам и даже вступа­ют в сражения, сколько тем, что Гомеру практически неведомо вос­хищающее его прошлое. Троянцам он дает греческие имена и зас­

тавляет чтить греческих богов. Он знает название «кетеи», под кото­рым можно понимать хеттов, но совершенно не осведомлен ни о хеттском царстве, ни о хеттской культуре. В ярких описаниях битв под Троей проглядывается современное ему предполисное общество с уже начинающимся разделением на «многонадельных» и «безна- дельных», с конфликтами между басилеями и рядовыми членами об­щины, с входящим в обиход железом.

В то же время Гомер догадывается, что современная ему этничес­кая картина Балканского полуострова — результат перемен, проис­шедших после Троянской войны. Арголиду он заселяет ахейцами, а не дорийцами. В Аргосе и Спарте у него царствуют потомки Пелопса, а не Геракла. Фессалию он называет «пеласгийским Аргосом», ибо пе­реселение фессалийцев произошло после Троянской войны. В Фивах у него живут не беотийцы, а кадмейцы, в Орхомене — минийцы.

В отличие от современных литературоведов и историков указан­ные несоответствия мира, созданного воображением Гомера, истори­ческой реальности не волновали древних слушателей и читателей «Илиады» и «Одиссеи».

Гомер стал спутником создателей первых по­лисов в Эгеиде и основателей колоний на Западе и на берегах Понта. Не случайно пересказ строк Гомера мы находим на черепке VII в. в греческом поселении на островке Питекусса в Тирренском море. Можно не сомневаться в том, что люди, проложившие пути в столь отдаленные места, не пугались Сциллы и Харибды, циклопов и си­рен, понимая разницу между реальными опасностями и вымыслом. Гомер возмещал своей фантазией то, чего не хватало в жизни. Он под­нимал на Олимп и открывал мир богов, которым не было чуждо ничто человеческое. И нам нет смысла истощать себя и наши компьютеры решением гомеровской загадки. Нам нужно лишь понимать, что без Гомера, кем бы он ни был — единственным автором, двумя или даже целой корпорацией певцов, не состоялось бы то, что мы называем античной литературой и, более широко, античной культурой.

Вокруг Гомера. Начиная по крайней мере с VI в. до н. э. гомеровские поэмы были предметом такого же восхищения и любования, как в «Илиаде» похищенная троянским царевичем Парисом красавица Елена, из-за облада­ния которой разгорелась Троянская война. Но если сам Гомер не пытался раскрыть секрета прелести Елены, то загадка художественного воздействия гомеровских поэм уже в древности в высшей степени волновала ученых. И в ходе ее решения был заложен фундамент науки филологии и более того — античной эстетики. Уже Аристотель обратил внимание на отличие Гомера от других поэтов, описывавших Троянскую войну. Гомер не дает последователь­ного рассказа обо всей войне, а выделяет лишь один эпизод и таким образом развертывает вокруг него действие, что оно представляется органичным и занимательным, а его участники — живыми людьми.

Наряду с этим в древности ставился вопрос, принадлежали ли «Илиада» и «Одиссея» одному поэту и был ли Гомер автором других поэм, ходивших под его именем. Делались также попытки выделить в поэмах поздние встав­ки, спорили о происхождении и родине поэта («Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера»).

Единства в решении всех этих вопросов не суще­ствовало, поскольку в распоряжении древних ученых не было каких-либо данных, кроме самих поэм. Полемика эта была унаследована новым време­нем вместе с той работой, которая была проделана над гомеровскими текста­ми древними филологами. И спор о Гомере разгорелся с новой силой. По­явилась возможность сопоставлений, поскольку не только у греков, но и у других народов развитие литературы начиналось с эпоса и у греческих аэдов были собратья — барды, скальды, сказители.

В 1795 г. в ключе народных поэм рассмотрел гомеровский эпос немецкий ученый Фридрих Август Вольф (1759—1884), сравнивший «Илиаду» и «Одис­сею» с эпическими произведениями других народов. Вольф выявил черты совершенства, которыми не обладают бесхитростные творения народных по­этов, и это навело его на мысль, что тексты поэм в том виде, в каком они до нас дошли, — результат деятельности множества редакторов, приведших в порядок отдельные поэмы и сгладивших имевшиеся в них противоречия.

После Вольфа Карл Лахман попытался выделить в «Илиаде» и «Одиссее» их первоначальные составные части («малые песни») и указал на остатки «бе­лых ниток», которыми они были скреплены в единое целое. Так утрачивалась естественная красота и место ее занимала искусственная, а Гомер исчезал за спинами редакторов. В это трудно было поверить, ибо творческий опыт учил, что хотя среди редакторов и встречаются гении, ни одному из них не удава­лось заменить творца, автора. На голову «расчленителей» Гомера, получив­ших название аналитиков, обрушился шквал негодования тех, кто считал Го­мера единственным и неподражаемым творцом «Илиады» и «Одиссеи». Во главе критиков Вольфа и его последователей стояли Шиллер, Гете и перевод­чик Гомера на немецкий язык И.Г. Фосс. Интуиция этих критиков, которых стали называть унитариями, была подкреплена исследованием греческого письма — начало греческой письменности оказалось древнее, чем предпола­гал Вольф, и поэмы могли быть не только сочинены одним автором, но им же и записаны (или продиктованы) в VIII-VII вв.

Под влиянием критики унитариев последователи Вольфа и Лахмана ста­ли говорить уже не о механическом соединении песен, а о существовании основного (по их определению — первоначального) ядра, вокруг которого группировались остальные сюжеты.

Борьба двух направлений развернулась в то время, когда начались раскоп­ки на местах действия героев гомеровских поэм — в Трое, в Микенах, в Тирин- фе. После появления многочисленных памятников к прежним спорам об об­стоятельствах возникновения поэм и времени жизни поэта прибавились но­вые, не менее жгучие — о соотношении гомеровской поэзии с древнейшей историей Греции, об источниках, на основании которых Гомер воссоздавал ху­дожественную картину далекой от него эпохи. Объем наших знаний о древ­нейшей Греции возрос также благодаря дешифровке древнейшей письменнос­ти, и с этим увеличением информации гомеровская загадка все более усложня­

лась в связи с появлением все новых и новых вопросов, каждый из которых не мог быть решен однозначно. В конце концов выяснилось, что современная наука знает о времени действия «Илиады» и «Одиссеи» неизмеримо больше, чем могло быть известно Гомеру. Но это нисколько не уронило его в наших глазах: он не был первым историком, как его считали греки и некоторые энту­зиасты археологии, наивно пытавшиеся воссоздать по его поэмам точную кар­тину эпохи Троянской войны, он был величайшим художником, и созданная им панорама Троянской войны, пусть во многом далекая от реальности, совер­шенна как произведение искусства. Понимание прелести «Илиады» и «Одис­сеи» равносильно разгадке природы творческого гения — искусства в самом широком смысле этого слова. И то, что гомеровская красота видится нам на ином уровне, чем красота эпических произведений других европейских наро­дов, связано с тем, что за плечами Гомера стояла угасшая эгейская цивилиза­ция, дошедшая до него в мифах, которым он дал новую жизнь.

Соперник Гомера. Античному образу жизни и образу мышле­ния присущи состязательность, соперничество — то, что греки обо­значали словом «агон».

Соперничали между собой города-государ­ства. В каждом городе соперничали в мастерстве ремесленники, до­биваясь совершенства своих изделий. Соперничали политические и военные деятели, стремясь выдвинуться и занять первые места на вершине власти. Что такое Олимпийские и другие общегреческие состязания, как не соперничество атлетов, которым покровитель­ствовали боги? Не мог, по понятиям греков, оставаться и Гомер без соперника. И соперника ему подыскали — беотийского эпического поэта Гесиода. Сохранилась поэма, рассказывающая о том, как яви­лись Гомер и Гесиод на суд, который должен был решить, кому назы­ваться первым поэтом. И запел божественный Гомер в полной уве­ренности, что победа будет принадлежать ему. Но судьи, выслушав и Гесиода, первым поэтом признали его — он воспевал не кровопро­литные войны, а мирный труд.

Разумеется, это выдумка. Гомер и Гесиод не могли встретиться, поскольку жили в разное время. Выдумку эту породило не только но­вое отношение общества к миру и войне, определившее победу ново­го поэта над старым, но и то, что Гесиод был, в отличие от «великой тени» — Гомера, поэтом, обладавшим биографией.

Источником биографических сведений о Гесиоде стала его поэма «Труды и дни», написанная в VH в. Из нее мы узнаем, что некто из малоазийского города Кумы переселился с двумя сыновьями — Геси­одом и Персом — в Беотию и стал там обрабатывать небольшой учас­ток земли. В центре повествования — семейный конфликт, обычный для Греции, где земли не хватало. После смерти отца младший из бра­тьев, Перс, вместо того чтобы отправиться с другими колонистами на поиски пропитания, отсудил себе часть отцовского участка. Подарки

судьям-мздоимцам разорили Перса, и ему ничего не оставалось де. лать, как обратиться к честному и рассудительному Гесиоду, который не держа на брата зла, дал ему совет, как надо жить и трудиться, чтобы избежать нищеты. Вокруг этого центрального эпизода и разворачива­ется пересыпанное притчами, поговорками и пословицами повество­вание о необходимости добросовестного, честного труда, угодного богам.

Из поэмы встает реальная картина жизни полиса конца VIII- на­чала VII в., расположенного в области, где ремесло и торговля были занятиями второстепенными. Но все же и здесь произошли заметные перемены, что видно из трехсот строк, содержащих наставления по мо­реплаванию. В заключительной части поэмы приведены житейские со­веты: в каком возрасте жениться и какую надо выбрать жену, чтобы она не пустила на ветер все, добытое тяжким трудом, как относиться к род­ственникам, к богам. Вероятно, заключительная часть поэмы — не бо­лее чем дополнение, появившееся значительно позднее.

История человечества представлена в «Трудах и днях» как неиз­менное ухудшение жизни каждого из последующих поколений. Пер­вое пользовалось благами века золота, когда труд был людям в ра­дость, когда сами люди отличались от богов лишь тем, что были смер­тны, да и смерть не приносила им мучений. Следующее, связанное с серебром, утратило благочестие людей золотого века и было обречено на пребывание в Аиде, правда, не в самом худшем его месте. Третье поколение — это поколение меди, отличавшееся воинственностью и жестокостью. Четвертое, предшествующее поколению самого поэта, наделено более светлыми чертами, но и его погубила война. Это по­коление героев, павших под Фивами и Троей и после гибели перене­сенных на Остров блаженных. О пятом поколении Гесиод говорит так:

Если бы мог я не жить с поколением пятого века! Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться. Землю теперь населяют железные люди. Не будет Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя.

Взгляд Гесиода на будущее людей железного века предельно пес­симистичен, и сразу же за рассказом о железном веке следует басня о соловье и ястребе с ее моралью:

Разума тот не имеет, кто меряться хочет с богатым — Не победит он его, к униженью лишь горе добавит.

В другой своей поэме, «Теогония» («Происхождение богов»), Геси­од рисует картину возникновения мира и богов. В отличие от гоме­ровских богов боги Гесиода отделены от людей, почти не общаются с

ними и лишены их пороков. Иногда Гесиод упоминает и героев как участников походов против Фив или Трои, но лишь для того, чтобы напомнить, что они погибли ужасной смертью на «злой войне». Вой­ну Гесиод не одобряет, видя в ней наказание, посланное людям бога­ми, результат козней богини раздора Эриды.

Подражатели. На Гомере и его сопернике Гесиоде эпос не обры­вается, несмотря на то, что новые времена были далеко не эпически­ми. У гениев всегда бывают подражатели. Подражателей Гомера, до­полнявших его, а затем и друг друга, в новое время назвали кикликами (т. е. авторами «круговых» поэм — от «киклос», или «цикл» — круг). Хотя произведения кикликов были утрачены еще в древности, их со­держание известно по переложениям более поздних авторов. Троянс­кой войне были посвящены киклические поэмы «Киприя», «Эфио- пида» и «Разрушение Илиона». Мифы фиванского цикла разрабаты­вались в «Эдиподии», «Фиваиде», «Эпигонах». Существовали поэмы, посвященные легендарной истории отдельных городов и героев. Все киклические поэмы были написаны гекзаметром, сохраняли гомеров­ские приемы описания и компоновки образов, но не отличались ху­дожественными достоинствами.

Подражания Гомеру настолько навязли у всех в зубах, что не обо­шлось без пародии на его поэмы. Пародия «Война лягушек и мышей», появившаяся на рубеже VI-V вв., высмеивала гомеровский пафос, гомеровские литературные приемы. Царь необозримого лягушачьего племени Вздуломорд вызвался перевезти на своей могучей спине мы­шонка Крохобора, но в страхе перед невесть откуда появившейся змеей нырнул на дно вместе с беспомощной ношей. Мстя за погуб­ленного, мыши ополчились и объявили земноводным войну, которая описана в героических тонах и с гомеровской доскональностью. Гото­вясь к сражению, отважные герои похваляются своими родословны­ми перед выстроившимися мышами и лягушками. Погибших оплаки­вают и погребают. За битвой наблюдают с Олимпа боги.

В русле подражаний Гомеру находятся и гимны богам, самые круп­ные и древние из которых получили название «гомеровских». Пре­красен созданный в «Гимне Деметре» (VII в.) образ страдающей Боги­ни-Матери, дарующей людям, которые оказали ей поддержку, культу­ру хлебопашества и учреждающей Элевсинские мистерии.

Человек, поющий о любви и ненависти. Вслед за эпосом из существовавших с давних времен трудовых, застольных, свадебных пе­сен постепенно рождается лирическая поэзия (доел/, «исполняемое под лиру» — термин, введенный филологами эллинистического времени в качестве противопоставления эпосу). Для нас греческая лирика VII—

VI вв. — это груда обломков, извлеченных в виде цитат из антично^ прозы и истлевших папирусных свитков из мусорных куч Египта. H0 каждый из этих обломков — как бы фрагмент расписной керамики τeχ столетий, сверкнувший сквозь пыль, поднятую лопатой археолога. Цельное или почти цельное стихотворение — большая редкость. Как ни верти отдельные обрывки, они не прикладываются друг к другу. Но даже в нескольких строках проглядывает художественное открытие мира чувств, неведомого великому Гомеру. Гомер говорит полным голо­сом, почти кричит, а лирическому поэту доступна вся радуга человечес­ких чувств, все тона и полутона. Гомер повествует о далеких столетиях героической славы, поэт-лирик рассказывает о себе, о своих радостях и бедах. Лирика — бесценный исторический источник эпохи становле­ния полисов и великой греческой колонизации.

Неведомый мир чувств, открытый лирическими поэтами для ан­тичной, а вслед за нею и европейской поэзии, был также и миром новых ритмов и поэтических размеров. Ибо не подходил строгий и мерный гекзаметр ни для невнятного любовного шепота, ни для стра­стной ворожбы, ни для яростного вопля обманутой любви.

Поэт VII в. Архилох нашел такие слова для передачи чувств к сво­ей невесте Необуле:

От страсти обезжизневший, Жалкий, лежу я, и волей богов несказанные муки Насквозь пронзают кости мне...

Когда же отец Необулы обманул Архилоха, жених обрушивает на него град колкостей и насмешек:

Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб,

Кто разума лишил тебя?

Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе Ты служишь всем посмешищем.

Пришлось как-то другому лирическому поэту, Алкею (первая по­ловина VI в.), спасаясь бегством, бросить свой тяжелый щит. Позор! Но Алкей не постеснялся сделать сюжетом стиха и то, о чем другой бы не стал распространяться:

Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. Сам я кончины зато избежал. И пусть пропадает Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.

Будто бы этот щит был найден кем-то и повешен в храме Аполлона в Дельфах. Позор, перенесенный на поле боя, был искуплен поэзией.

Гомеру принадлежат десятки тысяч строк, но он не израсходовал и одной, чтобы рассказать о себе, и остался для человечества вечной тенью. Архилох и Алкей встают из стихов как полнокровные личнос­ти, их не спутаешь ни между собой, ни с другими поэтами.

Греческая лирика в отличие от эпоса, напоминающего полновод­ный поток, добивается цели, используя минимальные средства, но такие, к которым нельзя ничего добавить, ибо добавленное будет отя­гощающим привеском, разрушающим гармонию. За скупостью в сло­вах стоит необычайная острота и точность чувства в его всеобщности и одновременно неповторимости. В изображении страсти, безумной и мучительной, как болезнь, и необъяснимой, как ураган, обрушива­ющийся на тихие поля, вершины достигла поэтесса Сапфо (вторая половина VII — начало VI в.).

Сапфо в древности называли «десятой музой». Ее профиль чекани­ли на монетах. Она рассказывала о своей любви так, как это еще не удавалось никому. Эрос в стихах Сапфо приобретает космическую силу:

Словно ветер, с гор на дубы налетевший, Эрос души потряс нам.

Сапфо можно принять за обезумевшую жрицу любви, но вот она оказывается рядом с предметом своего чувства:

Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно слушает голос... Лишь тебя увижу — уж я не в силах вымолвить слова. Но немеет тотчас язык, под кожей Легкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза, В ушах же звон непрерывный...

Греческие скульпторы изображали богиню Афродиту по-разно­му, но все же так, что ее легко можно было отличить и от Артемиды, и от Афины, и от Геры. У Сапфо было столько Афродит, сколько встреч.

Выходец из соседней с Афинами Мегары Феогнид (вторая поло­вина VI в.) — также своеобразная фигура в кругу эллинских поэтов. Став после установления тирании изгнанником и бедняком, он по­ставил своей целью научить сограждан линии поведения, которая мо­жет спасти полис от угрожающих ему бед. Главный источник несчас­тий для поэта — народ, для которого он находит самые уничижитель­ные эпитеты. Во времена Феогнида были уже и такие выходцы из ни­зов, что успели разбогатеть, но для него нет разницы между бедным и богатым простолюдином. Он возмущен поведением знатных людей,

готовых ради наживы ввести в свой дом невесту «дурной породы», C его точки зрения, для полиса пагубны какие-либо уступки демосу, ι1 он призывает давить его, душить и топтать:

Крепко пятою топчи простодушный народ, беспощадно Острою пикой коли, тяжким ярмом придави!

Тиран, пришедший к власти при поддержке демоса, заставляет граждан плясать под свою дудку. В результате этого государство, как корабль, спустив белые паруса, носится во мраке по бурному морю. Умелый кормчий отстранен, а команда даже не вычерпывает перели­вающуюся через оба борта воду — она занята разграблением корабель­ного имущества.

Во второй половине трети VI в. при дворе сначала самосского ти­рана Поликрата, а затем афинских тиранов Гиппия и Гиппарха творил Анакреонт (570—487). Он писал шуточные, любовные и застольные песни, эпиграммы, гимны. Это был поэт легкомысленный, гуляка, и его Эрот, кажется, был сыном не той Афродиты, которую почитала Сапфо:

Бросил шар свои пурпуровый Златовласый Эрот в меня И зовет позабавиться C девою пестрообутою. Но, смеяся презрительно Над седой головою моей, Лесбиянка прекрасная На другого любуется.

Эзоп и его басни. От поэзии очень рано отделилась художе­ственная проза, первоначально бывшая ее антиподом, языком здра­вого смысла и рабочих буден. Одним из первых прозаических жанров стала басня, отцом которой считался Эзоп. Рассказывали, будто он был рабом-фригийцем, жившим на острове Самос, прислуживал фи­лософу Ксанфу и пользовался любовью самосцев, добившихся его ос­вобождения. Потом он обитал при дворе лидийского царя Креза, ви­девшего в нем пророка, путешествовал по Вавилонии и Египту, уже в старости посетил Дельфы. Не удержавшийся от разоблачения корыс­толюбия жрецов, Эзоп был ложно обвинен ими в воровстве священ­ной утвари и сброшен со скалы. И тогда всевидящий Аполлон, свиде­тель конфликта между своими служителями и Эзопом, оказался спра­ведлив и покарал Дельфы чумой.

Фигура Эзопа принадлежит фольклорной смеховой стихии, про­ходящей через всю человеческую историю. В уродливой телесной обо­

лочке горбуна скрыта чистая душа и божественная мудрость, позво­ляющая видеть уродство окружающей жизни и бесстрашно его обли­чать. Это прообраз и царя «перевернутого» римского праздника са­турналий (когда рабы и господа на несколько дней менялись места­ми, а потом раб-царь приносился в жертву), и итальянского паяца, и русского скомороха, и шута мистической колоды карт Тарот, баланси­рующего над бездной.

Но в то же время Эзоп — человек VI века, осознавший антагонизм между демосом и властвующей в полисах аристократией, между рели­гией народной и официальной религией аристократии, простонарод­ной и господской мудростью. Басни Эзопа провозглашали близкое тор­жество демократии, видевшейся тем, к кому она еще не пришла, цар­ством справедливости. Для прочности этого царства (как и храма) тре­бовалась, по старинному обычаю, искупительная человеческая жертва. И в жертву был принесен пророк, мудрец и шут Эзоп. Но человечество всегда спотыкается об один и тот же камень и не может избавиться от иллюзий. Через сто лет после того, как в аристократических Дельфах был сброшен со скалы Эзоп, в демократических Афинах должен был выпить чашу с цикутой другой мудрец, Сократ, ожесточивший своих современников не баснями, а неуместными вопросами.

И именно потому, что в мире, по сути дела, мало что меняется, басни Эзопа оказались вечными; уже в древности они нашли подра­жателей, а через тысячелетия и переводчиков на новые языки. В но­вые литературы они вошли как создания этих переводчиков — Ла­фонтена, Крылова. Но, как теперь становится ясно, и у Эзопа были предшественники. Через его божественные уста пропущена не только греческая, но и восточная — египетская, вавилонская и даже древне­индийская — мудрость.

Человек размышляющий. Перед античным человеком, обита­телем долин и небольших островов, чей кругозор долго был замкнут горами и морем, а жизнь заполнена суровой борьбой за выживание, в VHI-VI вв. мир предстал во всем разнообразии природы, во всей пе­строте обычаев и верований бесчисленных народов, в том числе и та­ких, историческая память которых уходила в глубь тысячелетий.

Милетянин Гекатей (конец VI — начало V в.), оказавшийся во вре­мя своих странствий в долине Нила, не преминул, представляясь еги­петским жрецам, похвастаться, что за пятнадцать поколений до него его предки были богами. Жрец, вместо того чтобы обрадоваться встре­че с чужеземцем, имевшим такую родню, молча отвел его в подземе­лье храма и, показав саркофаги с мумиями погребенных там тысяче­летия назад жрецов, бесстрастно заметил, что ни один из них не был богом.

Подобно Гекатею, переворот в представлениях о богах пережил и Ксенофан (ок. 570—480), уроженец другого малоазийского города, Ко­лофона. В роду у Ксенофана не было богов, но он знал о богах все, что о них рассказали Гомер и Гесиод. Каково же было его потрясение, когда он увидел, что эфиопы почитают богов в облике чернокожих курчавых идолов, а фракийцы — голубоглазых и бледнолицых истуканов. Так Ксенофана озарила мысль, что если б, например, быки умели рисо­вать, они бы изобразили своих небожителей четвероногими и с рогами.

Ксенофан не стал безбожником. Но он понял, что люди не обла­дают достоверными знаниями о божественном и что богу, не похоже­му на смертных ни обликом, ни разумом, всевидящему и всезнающе­му, нет дела до человека, а потому и людям надо славить бога благоче­стивой речью и пристойным словом, а не повторять глупые россказни Гомера и Гесиода о титанах, гигантах, кентаврах.

Острая, не прекращающаяся во все века античной истории поле­мика с носителями иных взглядов на мир и его законы, на место в этом мире богов и назначение человека — родовой признак гречес­кой, а затем и всей античной науки, отличающий ее от восточного авторитаризма в вопросах познания окружающего мира. Образован­ные люди Востока с недоумением, а порой и с осуждением наблюдали за непрекращающимися спорами греков, за разнообразием их взгля­дов, констатируя, что у них нет ничего установившегося, никаких не­зыблемых авторитетов. Кто бы ни сказал первым «Истина рождается в спорах», это высказывание отражает наблюдение бесконечных дис­куссий греческих мыслителей в поисках истины.

Новым по сравнению с Востоком было и общественное положе­ние в античном мире человека размышляющего. Он, не в пример вос­точному мудрецу, мог рассчитывать на признание и поощрение не гла­вы государства и верхушки общества, а всего гражданства полиса, а затем и греческого мира в целом. Полис гордился своими мудрецами (особенно после их смерти) так же, как своими храмами или иными достопримечательностями. Выражение «семь мудрецов» заимствова­но греками у восточных соседей, но глухая борьба за включение «сво­его» мудреца в число семи — чисто греческое явление. Чаще всего к семи мудрецам относили милетянина Фалеса, афинянина Солона, спартанца Хилона, коринфянина Периандра, митиленянина Питта- ка, Клеобула из родосского города Линда, Бианта из малоазийской Приены. Было распространено восьмистишье с перечнем мудрецов и их изречений:

Семь мудрецов называют их родину, имя, реченья.

«Мера важнее всего», — Клеобул говаривал Линдский. «Познай себя самого», — проповедовал в Спарте Хил он. «Сдерживай гнев», — убеждал Периандр, уроженец Коринфа.

«Лишку ни в чем», — поговорка была митиленца Питтака. «Жизни конец наблюдай», — повторялось Солоном Афинским. «Худших всегда большинство», — утверждал Биант из Приены. «Ни за кого не ручайся», — Фалеса Милетского слово.

Иногда к семи мудрецам причисляли скифа Анахарсиса и воспи­тателя спартанских царей-реформаторов Биона из Борисфена. Муд­рецы соперничали в популярности с мифологическими героями. Их изображения чеканились на монетах, изречения высекались на сте­нах храмов.

Ранняя греческая наука еще не разграничивалась на отдельные отрасли. Ученые не были профессиональными астрономами, геомет­рами, ботаниками, историками. Они были мудрецами, стремивши­мися познать видимый мир в целом, понять его происхождение и уп­равляющие им законы. Опыт освоения ойкумены, выход за ее преде­лы показали, что Океан не река, омывающая всю землю, а безгранич­ное водное пространство. Видимо, это натолкнуло милетянина Фалеса (конец VII—первая половина VI в.) на мысль, что первовеществом, из которого создано все сущее, является вода. Землю же Фалес видел диском (или доской), плавающим на воде и находящимся под воздей­ствием невидимых одухотворенных сил. На мысль об этих силах Фа­леса навели свойства железной руды Магнезии: выплавляемые из нее слитки могли притягивать другие предметы и, следовательно, имели душу. Но более всего прославился Фалес тем, что предсказал солнеч­ное затмение 585 г. Бог Солнца Гелиос почитался всеми греками, но особенно на острове Родос. Ему приносили жертвы, опасаясь его ос­лепляющих и иссушающих лучей. Полагая, что он может рассеять любую ложь, клялись его именем. И вот смертный предрек гнев Ге- лиоса, затмивший его чело. Не причастен ли этот Фалес к самим бо­гам?! Так должны были думать те, кому не было известно, что египет­ские и вавилонские жрецы предсказывали солнечные и лунные зат­мения за тысячелетия до Фалеса.

Непосредственное наблюдение за восходом солнца, с появлением которого меркнут звезды, привело Фалеса к мысли, что Солнце рас­положено выше звезд, занимающих место между ним и Землей на тверди — неподвижном небе. И эта ошибка, как и предсказание сол­нечного затмения, восходит к восточной мудрости. У Фалеса, как счи­тали греки, в роду были финикийцы.

Могущество любой науки в том, что она не останавливается на месте, не замыкается на достигнутом. Научные авторитеты, как бы они высоко ни стояли, меркнут, подобно звездам, замещаясь новыми. Младшему современнику и земляку Фалеса Анаксимандру (ок. 610- ок. 540) его взгляд на воду как первовещество всего сущего казался примитивным. Критик Фалеса, обладавший редкостной по тем вре­

менам глубиной абстрактного мышления, полагал, что все в мире про­изошло от невидимого, неощущаемого, безграничного начала, кото­рое он назвал «алейроном» («беспредельным»). От этого начала отде­лились противоположные друг другу Тепло и Холод, породившие все, в том числе и Землю, Солнце, Луну, звезды. Таким образом, Анакси­мандр, предложивший свою гипотезу происхождения космоса (кос­могонию), которая противостояла космогонии Гесиода, ушел от ми­фологии гораздо дальше, чем Фалес.

Анаксимандр был первым из эллинов, нанесшим очертания бере­гов и островов на медную доску. Этот научный подвиг стал возможен лишь после того, как финикийские, карфагенские и греческие море­ходы на своих кораблях обошли ойкумену. C критикой Анаксимандра выступил другой милетянин — Анаксимен (ок. 585— ок. 525). Приняв за первовещество воздух, он осмыслял дыхание как живую душу и приписал ему решающую роль в образовании воды, земли, огня.

Выделяя вещественное первоначало, Фалес не лишал его одушев­ленности и считал вселенную обиталищем бесчисленных богов. Алей­рон Анаксимандра, скорее всего, вовсе не материальное начало, а прообраз того, что впоследствии считал «материей» глава «идеалис­тов» Платон. Анаксимен же, как было сказано, исходил из первона­чальной одухотворенности мира.

Родом с острова Самос был один из самых глубоких мыслителей древности — Пифагор (ок. 570—ок. 500), обосновавшийся в конце VI в. на юге Италии, в Кротоне, и создавший там свою школу. В отличие от ионийских философов Пифагор стремился свести все существующее к разлитой в природе гармонии чисел, соединяя эти числа с астроно­мией и миром звуков.

Гармония мыслилась им как сочетание противоположностей — предельного и беспредельного, правого и левого, света и тьмы, добра и зла, мужского и женского, а космос — как прекрасное, стройное и закономерное целое, воплощающее эту гармонию. Число и звук рас­сматривались как главные элементы космоса и гармонии. Исследуя движение небесных светил, «гармонию сфер», Пифагор открыл оп­ределенные постоянные соотношения чисел, обусловливающие за­кономерность передвижения небесных тел и их взаимодействие друг с другом. Число для Пифагора стало мерой всех вещей, определяю­щей соотношение между отдельными частями космоса, между объе­мом и весом, между геометрическими фигурами — кругом, квадра­том, треугольником. На основе учения о числе возникли оригиналь­ная арифметика и геометрия. Пифагор, исходя из своей системы чи­сел, первый определил, что Земля имеет форму шара. Последователи Пифагора, исследуя музыкальную гармонию звуков, открыли число­

вые соотношения между высотой звука и длиной струны, из которой он извлекался.

Великий геометр, физик, астроном, медик, Пифагор был также великим знатоком человеческой души и педагогом, преследовавшим цель очищения человека от всего, что препятствует его совершенство­ванию. Процесс обучения, применяемый Пифагором в созданной им в Кротоне школе всех муз, включал длительное молчание, во время которого ученики должны были только воспринимать слова учителя и вслушиваться в звуки окружающего мира, не отвлекаясь ни на что постороннее. Педагогическая система Пифагора была построена на отказе от всего, что могло увести в сторону от познания. Этот духов­ный аскетизм был противоположен физическому, культивируемому в Спарте, где создавался идеальный воин, автоматически выполнявший приказ. Школа Пифагора воспитывала рядовых науки, полностью ли­шенных авторского честолюбия. Все личные достижения считались достоянием Пифагора, и он, видимо не записывавший своих мыслей, оказался в глазах потомков создателем множества трудов, написан­ных прозой и стихами.

Ученики и последователи Пифагора жили замкнутыми группами, заботились о своей моральной и физической чистоте и подчинялись суровой нравственной дисциплине. Замкнутый характер союза и ис­пытания, которым подвергались вступающие в него, исторически вос­ходят к испытаниям молодежи (инициациям) в их дорийском вариан­те. Пифагорейский образ жизни был органически чужд полисному миру. Пифагорейцы виделись белыми воронами. Возникало немало личных трагедий. И все это окончилось катастрофой. Невежествен­ная толпа, возглавляемая неким Килоном, не допущенным в школу из-за отсутствия способностей, подожгла дом, в котором собрались пифагорейцы.

В конце VI в. итоги трудам милетской школы подводит Гераклит Эфесский (530—470), с именем которого связано начало диалектики. Зачатки ее можно обнаружить и несколько ранее, у многих филосо­фов милетской школы, но с предельной четкостью диалектический подход ко всему сущему проявился только у этого мыслителя.

Гераклит стихийно осознает единство и борьбу противоположно­стей, утверждая: «Враждующее соединяется, из расходящегося — пре­красная гармония, и все происходит через борьбу», или — «Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и ста­рое... Ведь это, изменившись, становится тем, и наоборот, то, изме­нившись, есть это».

Сама противоположность заложенных в предметах и явлениях ка­честв не была для Гераклита чем-то застывшим — он утверждал отно­

сительность всего сущего: «Морская вода — чистейшая и грязнейшая. Рыбам она пригодна для питья и целительна, людям же — для питья непригодна и вредна»; «прекраснейшая обезьяна отвратительна ∏0 сравнению с человеческим родом».

Гераклитом впервые в истории философии был сформулирован тезис о вечном движении и изменении, исключающем ВОЗМОЖНОСТЬ дважды войти в одну и ту же реку: «в одни и те же воды мы погружаем­ся и не погружаемся, мы существуем и не существуем».

Музыка[††††]. В древнегреческом миросозерцании господствовали представления о гармонии как главном принципе мироздания. Гар­мония упорядочивает движение небесных сфер и уподобляет космос божественной кифаре. Гармоническое движение сфер и светил рож­дает мировую музыку, с которой природа и человек настолько слиты, что не слышат ее в прямом физическом смысле, но живут и действуют в согласии с ней. Мировая музыка определяет смену времен года, дня и ночи, сочетание четырех основных элементов всего сущего (возду­ха, земли, воды, огня) и, наконец, поведение человека и человеческо­го сообщества. Когда гармоническое согласие нарушается, распада­ется внутренний строй мира и человеческой души, и они начинают диссонировать с мировым музыкальным звукорядом. Разрушение му­зыкальной меры грозит гибелью.

Пифагор и за ним впоследствии и Платон считали, что музыка связана с людьми настолько естественно, что «мы, даже если бы захо­тели, не могли бы избавиться от нее». Мировая музыка отражается в музыке человеческой, высшую ступень которой занимает музыка тео­ретическая, или наука о музыке, ибо с ее помощью человек постигает, что все в мире гармонично, а потому музыкально, что мир един и разумен. Гармония, царящая в мире, может быть познана музыканта­ми, чьи суждения основываются на разуме, а не на свидетельствах чувств. Не случайно через много веков последний теоретик античной музыки Боэций решительно написал: «Музыкантом считается тот, кто совершенен в рассуждении о музыке». Инструментальная и вокаль­ная музыка не считалась настоящим искусством и приравнивалась к ремеслу. До нас не дошли образцы древнегреческой музыки, однако мы знаем, что греки полагали, будто музыка оказывает огромное вли­яние на обычаи народов и человеческие нравы.

В пифагорейско-платоновской традиции было разработано уче­ние о музыкальном настрое. Согласно своему характеру, каждое пле­мя и каждый человек склонны к музыке какого-либо определенного музыкального лада, наиболее соответствующего им своим настроем.

По имени народа получил название и излюбленный им лад. Основ­ными ладами считались лидийский, фригийский и дорийский. Впослед­ствии Платон самым подходящим для воспитания юношества пола­гал дорийский (суровый, мужественный и строгий) и допускал ис­пользование фригийского. Аристотель критиковал Платона за это до­пущение, потому что фригийский лад носит, как он думал, разнузданный и оргиастический характер. Лидийский лад звучит слишком женственно, размягчает душу и лишает человека решитель­ности в поступках. Отказ от музыки стыдливой и скромной, по мне­нию Платона и Аристотеля, представляет большую опасность не толь­ко для человека и народа, но и для государства. Диссонирующая, раз­нузданная музыка разрушает общественную гармонию.

Степенная и слаженная музыка — одно из лучших средств воспи­тания молодежи, ибо наиболее совершенный путь учения — через слух. В подтверждение этого нередко можно было услышать рассказ о лакедемонянах, как известно, весьма строгих в отношении воспита­ния юношества, пригласивших для воспитания детей Тимофея Ми­летского. Спартанцы разгневались на известного певца и кифареда за то, что, прибавив к струнам лиры еще одну, он сделал музыку разно­образнее и тем самым повредил душам мальчиков, взятых в обучение, направив их на стезю, уводящую от скромности и добродетели.

Музыка использовалась и для врачевания. Была известна история Арона из Метимны, избавившего с помощью пения жителей Лесбоса и Ионии от тяжелых болезней, или Исмения Фиванского, излечив­шего многих беотийцев, которых мучали подагрические боли. На ле­чебные свойства музыки указывал и великий врач Гиппократ. Челове­ческая музыка — гармония души и тела. Душа в свою очередь — гар­мония тела. Приводя в порядок душу и тело с помощью музыки, чело­век возвращается к мировой гармонии, занимая в формируемом ею космосе надлежащее место. Человеческая музыка без диссонанса сли­вается с мировой.

Человек созидающий. Заложенное в человека стремление к созиданию собственного дома определялось поначалу его нуждой в защите от холода или палящего солнца, от змей и четвероногих или от себе подобных двуногих. Размеры, устройство и материал определяли технические возможности и общественное положение лица, для ко­торого этот дом предназначался. Кроме жилищ для живых сооружа­лись жилища и для мертвых — посмертные дома, гробницы. Наиболь­шие средства, талант и изобретательность вкладывались уже на Вос­токе в сооружение храмов — вечных жилищ для богов. Для того чтобы угодить богам, опустошались целые страны, а их население, обращен­ное в рабство, обрекалось на пожизненный подневольный труд.

Античный полис на заре своей истории не располагал средствами для грандиозного храмового строительства. Да и представления ан­тичного человека о божестве были иными, чем на Востоке. И все это нашло отражение в облике и устройстве античных храмов: храм был соразмерен его создателю и являлся частью обожествляемой им при­роды.

Древнейший храм представлял собой здание с двумя колоннами, опиравшимися на ступенчатый цоколь (стилобат). В дальнейшем чис­ло колонн значительно возросло. На завершающих их капителях ле­жала мощная балка перекрытия храма (архитрав), над которой распо­лагался опоясывающий здание храма фриз, защищенный от непогоды карнизом. Крыша была двускатной и покрывалась черепицей, а поз­же мраморными плитами. Треугольники между двумя скатами крыши и перекрытием — фронтоны — использовались для размещения ком­позиций (чаще всего скульптурных), связанных с главными мифами о том божестве, которому посвящался храм. Стены храма были перво­начально глинобитными, а колонны — деревянными. Переход к ка­менной кладке сопровождался изменением конструкции и пропор­ций храма.

Постепенно складывается целостная архитектурная система (ор­дер), учитывающая тяжесть перекрытия, форму колонн, характер фриза и стилобата. Колоннада, окружающая храм дорического ордера, напоминала ряды воинов-гоплитов, единственным украшением ко-

Opdepa: 1 — дорический, 2 — ионический, 3 — коринфский

торых служили мужество и стойкость. Напротив, ионийский ордер, особенно в его малоазийском варианте, произ­водил впечатление женского изяще­ства (позднее на основе ионического ордера развился коринфский, отличаю­щийся от ионийского формой капите­ли, как бы воспроизводящей корзину, оплетенную резными листьями деко­ративного растения аканфа). Фриз до­рического ордера состоял из тригли­фов (плит с тремя вертикальными врезами) и метоп (плоских плит, на которых располагалась скульптурная (реже живописная) группа — как правило, из двух борющихся фигур). Фриз ионического ордера, на­против, был сплошным, что давало возможность развернуть непре­рывное действие. Статуя божества занимала центр главного помеще­ния храма (целлы), рассчитанного не на большое скопление народа, а на индивидуальное общение с божеством. Позади целлы располага­лась сокровищница для хранения пожертвованных храму даров.

Один из древнейших храмов дорического ордера, видимо посвя­щенный богине Артемиде, находился на острове Эгине, близ побере­жья Аттики. В ходе его раскопок в начале XIX в. выяснилось, что ко­лонны и мраморные украшения были раскрашены. Так был опровер­гнут один из мифов искусствоведения XVIII в. о мраморной белизне греческих храмов. К VI в. относятся и архаические храмы в Посейдо- нии (Южная Италия). Эти храмы составляют архитектурный ан­самбль, поражающий величием и мощью. Уже в первой половине VI в. был построен храм ионийского ордера на острове Самосе (святилище Геры). После его сожжения персами во второй половине того же века, при тиране Поликрате, на острове появляется еще более грандиозный по размерам храм (54 ? 111,5 м) с двумя и тремя рядами колонн и великолепными капителями.

Человек и архаическая скульптура. Главный герой антично­го искусства, философии, литературы — человек, и именно это по­зволяет говорить об античном гуманизме. Но сам феномен античнос­ти — результат длительного процесса освобождения общества от ро­доплеменных начал. Человеку в скульптуре также приходилось пре­одолевать сопротивление не только материала, но и традиций условного, усредненного изображения людей. Первые антропоморф­ные статуи богов VII в. до н. э. подражают деревянным статуям (ксоа- нам), создание которых приписывалось Дедалу. Каменная статуя Геры с острова Самос напоминает дриаду, живущую в древесном стволе и

Кора

еще не успевшую выйти из него наружу Ваятель словно помогает ей освободить^ ся от камня. На постаменте одной статуй начала VI в. можно прочитать: «Меня всего, статую и постамент, из­влекли из одного блока». Фигуры, изва­янные скульпторами VII-VI вв., проч­но стоят на месте, прижав руки к бед­рам, однако губы их растянуты в стран­ной улыбке. Объяснить «архаическую улыбку» в древности и не пытались. То ли это неумелая попытка передать ми­мику героя, то ли отражение духа эпохи, когда ойкумена еще только открывалась людям полиса и ничто не внушало им опасений за будущее. Ведь и боги «Или­ады» смеялись гомерическим хохотом.

татели, участники религиозных процес-

Афина.

Часть скульптурной группы с фронтона архаического храма Афины на Акрополе

Персонажи статуй VII-VI вв. — это не только боги и богини, но и их почи­сий — юноши (куросы) и девушки (коры), почти не отличимые от богов и богинь. На плечах у одного из юношей теленок. Схватив его за копытца, он крепко прижал кулаки к груди. Головка животного и голова жертвователя на од­ном уровне. Глаза также образуют одну линию — кроткие и как бы увлажненные у животного, восторженные, обращен­ные к божеству — у человека.

ческой скованностью. Это юноша в длинной, высоко подпоясанной

Шагом к свободе и естественности были групповые скульптурные сцены на фронтонах храма Афины Афайи на острове Эгине (начало V в.) и скульп­турная пара тираноубийц (Гармодия и Аристогитона), известная в поздней ко­пии. Найденная в Дельфах статуя воз­ницы уже полностью порывает с архаи­одежде, которую обычно носил возница во время состязаний. Юно­ша, надо полагать, стоял на колеснице, но от нее, так же как и от коней, найдены лишь мелкие кусочки бронзы. Фигура и лицо пре­красно сохранились. Силуэт безукоризненно строг, в выражении

лица, в повороте головы никакого искусственно­го пафоса. При необычайно тщательной отделке деталей общее впечатление простоты, благород­ства, торжественного величия. Одновременно C греческим развивается и этрусское искусство ва­яния. Этрусские скульпторы создавали изобра­жения богов и людей из мягких пород камня (алебастра, песчаника, туфа), бронзы и, судя по описаниям, из дерева. Но в VII-VI вв. преобла­дают фигуры и групповые композиции из обо­жженной глины (терракоты). Центром искусст­ва скульптуры был город Вейи, расположенный близ управляемого в то время этрусками Рима. Основателем школы ваяния считается мастер по имени Вулка (Волк), прославившийся скульп­турным оформлением фронтона капитолийского храма в Риме. Капитолийский храм не сохра­нился, и судить о мастерстве Вулки и его учени­ков мы можем лишь по бронзовой фигуре ВОЛЧИ­ЦЫ, найденной в Риме, и терракотовым раскра­

Дельфийский возница

шенным статуям Аполлона и Турмса (Гермеса), украшавшим храм Аполлона в Вейях. Фигура Аполлона (часть композиции, воплоща­ющей мифологический сюжет о борьбе Аполлона и Геракла за злато­рогую лань) стилистически принадлежит к тому же времени и на­правлению, что и фигура греческого жертвователя теленка. Голова этрусского бога дышит большой энергией и порывом, подчеркивае­мым складками одежды. В выражении лица Гермеса умело передано загадочное лукавство этого покровителя торговли и проводника душ мертвых в подземный мир.

Вечная спутница. Спутницей всей жизни античного челове­ка была керамика. Когда он выходил из вечной ночи на дневной свет, она стояла у его колыбели. Он делал из нее первый глоток. Она украшала даже самую бедную хижину. В ней хранились семей­ные припасы. Она была наградой победителю на играх. Стройные сосуды ставили на могилы умерших, а после — в чашах несли при­ношения их душам. Иногда и бренные останки помещали в глиня­ную погребальную урну, которой придавался человеческий облик. В других случаях делались маски, передающие внешность покой­ного. Поэтому-то керамика более всего и повествует об античном человеке — о его благосостоянии, о развитии его вкусов, о религи­озных представлениях, о деятельности ремесленников, о ближних и дальних торговых связях.

Греческая керамика вступает в полисный мир в строгих геомет. рических формах. Поверхность огромных сосудов, найденных у Дц. пилонских ворот в Афинах, разделена линиями на декоративные по. яса, каждый из которых заполнен треугольниками, звездами, меанд. рами и другими фигурами. Странное впечатление производят чело­веческие фигурки, складывающиеся из торсов-треугольников, конечностей-линий и голов-кружочков. Из комбинаций геометри­ческих человечков составлены сцены военной и мирной жизни сражений, кулачного боя, состязаний музыкантов, похорон. Искус­ство повсеместно начиналось с геометрического видения мира, и только позднее снимались острые углы и побеждали овалы. Схема обрастала плотью.

Но вот с VII в. в росписи сосудов воцаряется Восток с его фанта­зией и изобилием. Пальмы, деревца лотоса, грифоны, химеры и дру­гие крылатые чудовища характеризуют новый, ориентализирующий стиль сосудов, изготовлявшихся на островах Эгеиды. Некоторые со­суды, так называемые милетские, декорированные так называемым «звериным» орнаментом, напоминают восточный ковер.

Но уже столетие спустя появляются чернофигурные вазы, изготовля­емые преимущественно в Аттике и в Халкиде (о. Эвбея). Восточная пестрота вытесняется со стен сосудов строгими, гармоничными силуэ­тами мужских и женских фигур. Мужские тела даются в черном цвете, лица и не покрытые одеждой части тела женщин — в белом. Из фигур складываются подчас сложные композиции. Блестящий их образец — ваза VI в., открытая в одной из этрусских гробниц и получившая имя открывателя Алессандро Франсуа. Пять полос изображений, девять ми­фологических сцен — шествие богов, охота на калидонского вепря, схватка с кентаврами и др. — создают ощущение живописного эпоса, создатели которого были воодушевлены чтением Гомера. Творцы «царицы ваз» ос­тавили потомкам свои имена — Клитий и Эрготим. Известен среди мастеров и Эк* секий, украсивший сосуд изображением игры в кости двух гомеровских героев. Картина идеально влита в контур вазы, составляя с нею одно целое: изгибы фи­гур дополняют изгибы сосуда.

Керамика.

Коринфский сосуд

В конце VI в. чернофигурный стиль сменяется еще более совершенным — краснофигурным. Красноватые фигуры на черном фоне позволяли художнику тща­тельнее разрабатывать строение тела, мус­кулатуру, показывать складки одежды.

Вазы чернофигурного и краснофигурного стиля создавались не только в Греции, но и в Италии, в том числе в этрусских полисах, где было немало керамических мастерских, в кото­рых работали греки. Создали этруски и свой соб­ственный стиль, в новое время получивший на­звание «буккеро». Это сосуды черного цвета с бронзовым отливом, напоминающие металл и часто украшенные выпуклыми рельефами или даже скульптурными фигурками, словно вырас­тающими из стенок.

Керамика. Этрусский сосуд «буккеро»

Стекло. В эпоху раннего железа в античном мире получают распространение высокохудоже­ственные изделия из стекла. Античные авторы ошибочно считали, что это изобретение фини­кийцев. На самом деле стекло было известно в Месопотамии и Египте еще в III тысячелетии до н. э. Финикийцы же восприняли и расшири­ли технику изготовления стекла и были ее распространителями. В VII-VI вв. стеклянные изделия расходятся по всему Средиземномо­рью. Тогда еще не был известен способ выдувания стекла (его откры­ли в середине I в. до н. э. в Сирии) — из кварцевого песка, соды и поташа варили непрозрачное стекло, окрашивая его с помощью окис- лов металлов в различные цвета — коричневый, желтый, красный. Из стеклянной пасты изготовляли небольшие сосуды для благовоний, подвески, которым придавалась форма человеческой головы. Их на­ходят в большом количестве в Карфагене и на колонизованных кар­фагенянами островах Центрального и Западного Средиземноморья.

Настенная живопись. Было бы странным, если бы создатели полисов, столь интенсивно расписывавшие стенки сосудов, не укра­шали изображениями стены своих храмов и общественных зданий, могил, а позднее — и домов. Но поскольку ни домов, ни их стен в материковой и островной Греции не сохранилось, долгое время счи­тали, что после разрушения микенских дворцов с их фресками техни­ка стенной живописи была греками забыта. Ошибочность этого мне­ния показали обнаруженные в середине нашего века в Посейдонии, греческом городе на юге Италии, гробницы, стены которой украшали изображения погребального пира: на ложах за столами, уставленны­ми яствами, картинно возлежат юноши с венками на головах. Один из рисунков изображает человека в позе ныряльщика. Это не атлет (прыжков в воду как вида атлетических состязаний у греков не было), это покойник, погружающийся в пучину вечной ночи.

Ныряльщик.

Фрагмент росписи греческой гробницы в Пестуме

Культура быта. Семейные отношения, жи­лище, мебель, домашняя утварь, одежда — все это существенные элементы общественной культуры, и их изменения служат важнейшим показателем общественных и иных перемен. Родовые отноше­ния ушли в прошлое. О них напоминали лишь пе­режитки, лучше всего сохранившиеся у отставших в своем развитии римлян.

Хозяйственной ячейкой общества всех наро­дов античного мира стала индивидуальная семья. Однако порядок в семье у разных народов был различным — в зависимости от власти, которой пользовался отец, ее глава. В римской семье он был деспотом, обладавшим правом распоряжать­ся жизнью и смертью не только рабов, но и детей, а также жены в случае супружеской измены. Сы­новья могли быть проданы в рабство. В то же вре­мя в римской семье жена была хозяйкой, принимавшей участие в до­машних делах. Такого положения в греческой семье женщина не за­нимала. Греческие женщины жили в особой части дома и были насто­ящими затворницами. У этрусков женщина возлежала за обеденным столом рядом с мужем, что греки считали верхом неприличия, уча­ствовала в увеселениях. В этрусских эпитафиях нередко называется не только отец покойного, но и его мать. Но главой семьи все равно считался отец. По произведениям античной литературы нам известно о чувстве любви и привязанности между супругами, но все же созда­ется впечатление, что мужская дружба ценилась греками больше, чем любовь.

О частных жилищах в Греции VIII-VI вв. мало что известно. Ви­димо, они немногим отличались от домов в этрусских городах VI в., стоявших на фундаменте из булыжника или туфа и имевших стены из плетеного камыша или веток, обмазанных глиной. Такими же были стены в Галлии и Испании, и даже в более поздние времена. Бревен­чатые жилища зафиксированы лишь на берегах Понта, в землях кол- XOB и их соседей, где древесины было в изобилии. Впервые в это вре­мя появляются черепичные крыши. В Этрурии VI в. иногда эта чере­пица расписывалась изображениями коней, оленей и птиц. Полы в домах обитателей круга земель были повсеместно земляными или мо­щенными каменными плитами и галькой. Лишь в V в. под влиянием восточных и карфагенских образцов их начали украшать мозаичными узорами и надписями.

По сохранившимся остаткам фундаментов видно, что древнейшие греческие дома имели прямоугольную форму. Для них характерны

портики и озелененные внутренние дворики (перистили). Специфи­кой этрусских построек был атрий (от этрусского слова в значении «черный») — помещение с квадратным отверстием в потолке, через которое проникали свет и дождевая влага, скапливавшаяся в специ­альном резервуаре под отверстием. Через него выходил дым от нахо­дившегося в атрии очага. Чад и сажа окрашивали все вокруг в черный цвет. В древности атрий был главной частью этрусского дома — там находились шкаф с восковыми изображениями предков и супружес­кое ложе. Римляне заимствовали атрий у этрусков и сохранили его до времени империи, комбинируя с архитектурными формами греческо­го происхождения, в частности перистилем.

Мебелью служили деревянные сиденья различного типа— со спинкой и без нее, а также складные стулья, которые за господами несли рабы. Высокий стул со спинкой, но без подлокотников назы­вался кафедрой. Первоначально он предназначался для женщин, а в школах — для учителей. Мебелью дом не загромождался. Стены чаще всего украшались сосудами и коврами. Для ночного отдыха служило высокое ложе. На низких ложах возлежали за обедом. В богатых до­мах ложа имели фигурные ножки и отделку из слоновой кости. Одеж­да и домашняя утварь обычно хранились в деревянных сундуках. Со­хранилось описание находившегося в Олимпии в качестве приноше­ния в храм богато отделанного ларца правителя Коринфа второй по­ловины VII в. Этот «ларец ларцов», подобно «царице ваз», сплошь был покрыт изображениями на мифологические темы, распределен­ными по четырем полосам.

Одежда греческих и этрусских аристократов отличалась восточ­ной пышностью. Изготовлялась она из шерсти и льна. На юге Италии была выведена особая порода тонкорунных овец, которых во время выпаса кутали в шкуры, чтобы сохранить качество шерсти. Законода­тельницей мод была Иония. Аристократы Сибариса, города, имя ко­торого стало синонимом роскоши, за год до главного праздника зака­зывали туалеты в Милете.

Нижней одеждой грекам служил хитон, одежда, сохранившая свое семитское название. В VIII-VI вв. с Востока распространилась мода на длинные, доходившие до пят льняные хитоны для мужчин и для женщин. Женские и мужские хитоны опоясывались. Существовали два способа женского опоясывания: высокий — под грудью, низкий — на талии. Гомер, описывая одеяния женщин, употребляет эпитеты «прекрасно опоясанные» и «с глубокой складкой». Греческому хитону у римлян соответствовала туника — одеяние этрусского или карфа­генского происхождения. Она служила домашней одеждой — и для мужчин, и для женщин. В холода надевали несколько туник — одну

Греческая Туника

женская одежда

(пеплос)

Хитон Тога

на другую. Дорийца можно было отличить по хитону от ионийца, ибо он носил хитон до колен, спартанок же, носивших такие же короткие хитоны, называли «голобедрыми» (впрочем, на их нравственности это одеяние не сказывалось).

C Востока в Грецию пришла и верхняя одежда — гиматий, пря­моугольный, продолговатой формы плащ, набрасывавшийся таким образом, чтобы он спускался спереди широкой стороной. Гиматий прикрывал все тело до лодыжек, оставляя свободной правую руку. Чтобы это одеяние не топорщилось, к его нижнему краю прикреп­лялись кисточки с вшитыми в них свинцовыми шариками. Корот­кий гиматий овальной формы греки называли хламидой. Ее носили молодые аристократы, ездившие верхом. Скромная одежда ремес­ленников — шерстяная эксимида — оставляла свободными правое плечо и руки. Женщины надевали поверх хитонов просторные или узкие пеплосы.

Особым видом гиматия была этрусская тога, в которую завоева­тели-этруски одели и подвластных им римлян. Римляне не забыли этрусского дара, что не помешало им считать тогу своим специфи­ческим одеянием и называть себя «народом в тогах». Впрочем, рим­ские тоги по форме несколько отличались от этрусских: в некоторых старинных образцах край не забрасывался на спину, а им опоясыва­лись.

Пища греков VIII-VI вв. отличалась от описанной Гомером и была скромной, если не сказать скудной. Мясо, которым объедались ахейские и троянские герои, стало редкостью. Его заменила рыба. Широко употреблялись овощи: капуста, морковь, репа, а также бобы

и каштаны. Готовили на оливковом масле, которым также натирались. Его же употребляли для освещения. Сливочное масло было известно, но использовалось в качестве лекарства. Хлеб пекли из ячменной и пшеничной муки. Недостатка в вине греки не испытывали, но при­выкли его пить разведенным. Употреблять цельное вино, носить шта­ны и не знать вкуса оливкового масла — вот верные признаки, отли­чающие варвара от эллина.

Стол этрусских аристократов, судя по погребальным фрескам, был не хуже, чем на пирах гомеровских героев: туши на крюках, всевоз­можные деликатесы. И можно с уверенностью утверждать, что это не фантазия голодного художника: об обилии этрусского стола сообща­ют и древние авторы. Да и портретные изображения «жирных» этрус­ков свидетельствуют, что греческая диета была им неведома. Римляне же, напротив, были скромны в еде: каша из полбы, капуста, лук, чес­нок, бобы. Этим питались римляне на заре своей истории и тем же кормили своих неприхотливых богов. Как и греки, римляне пили раз­бавленное вино, да и то в умеренных количествах.

<< | >>
Источник: Немировский, А. И.. История древнего мира: Античность: учеб, для студ. высш, учебн. заведений. / А. И. Немировский. — 2-е изд. перераб. и доп. — M.: Русь-Олимп,2007. — 927, [1] с.. 2007

Еще по теме Глава 11 АНТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА:

  1. ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА В АНТИЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ИСКУССТВЕ
  2. ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА В ИСКУССТВЕ АЗЕРБАЙДЖАНА АНТИЧНОГО ПЕРИОДА
  3. Глава 24 ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ЭПОХИ ЭЛЛИНИЗМА
  4. Науки и искусства в македоно-эллино-александрийский период
  5. НАУКИ И ИСКУССТВА В МАКВДОНО- эллино- АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ ПЕРИОД. (336-30 г. до Р. X.).
  6. Духовная жизнь греков: религия, искусства и науки
  7. 9. Духовная жизнь греков: религия, искусства и науки.
  8. А. ВАЛЛОН. ИСТОРИЯ РАБСТВА В АНТИЧНОМ МИРЕ. ОГИЗ·ГОСПОЛИТИЗДАТ 1941, 1941
  9. ПРИРОДА В АНТИЧНОМ МИРОВОЗЗРЕНИИ И В ИСКУССТВЕ
  10. О НЕКОТОРЫХ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ ИССЛЕДОВАНИЯ ОБРАЗА ЧЕЛОВЕКА В ДРЕВНЕГРЕЧЕСКСн ЛИТЕРАТУРЕ
  11. Глава Il ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЭТРУСКОВ О МИРЕ И ЕГО СТРОЕНИИ
  12. ЭПОС СКИФОВ И АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА
  13. Изобразительное искусство, литература и зодчество