<<
>>

Август и его время

Гай Светоний Транквилл. Божественный Август

Пер. и прим. М. Л. Гаспарова

1. Род Октавиев некогда был в Велитрах одним из виднейших: об этом говорит многое. Там есть переулок в самой населенной части города, который издавна называется Октавиевым; и там показывают алтарь, посвященный одному из Октавиев.

Будучи военачальником в одной пограничной войне, он приносил одна­жды жертвы Марсу, как вдруг пришла весть о набеге врагов: вы-

507 хватив из огня внутренности жертвы , он рассек их полусырыми, пошел на бой и вернулся с победой. Существовало даже общественное постановление, чтобы и впредь жертвенные внутренности приносились Марсу таким же образом, а остатки жертвы отдавались Октавиям.

Этот род был введен в сенат Тарквинием Древним в числе младших родов[951][952], затем причислен Сервием Туллием к патрици­ям, с течением времени опять перешел в плебс, и лишь много спустя божественный Юлий вновь вернул ему патрицианское достоинство. Первым из этого рода был избран народом на госу­дарственную должность Гай Руф. (2) Он был квестором и оста­вил сыновей Гнея и Гая, от которых пошли две ветви рода Октавиев, имевшие различную судьбу. А именно, Гней и затем его потомки все достигали самых почетных должностей, между тем как Гай с его потомством волей судьбы или по собственному желанию состояли во всадническом сословии вплоть до отца Ав­

густа. Прадед Августа во Вторую пуническую войну служил в Сицилии войсковым трибуном под начальством Эмилия Папа. Дед его довольствовался муниципальными должностями и дожил до старости спокойно и в достатке.

(3) Но так сообщают другие; сам же Август пишет только о том, что происходит из всаднического рода, древнего и богатого, в котором впервые стал сенатором его отец. А Марк Антоний по­прекает его тем, будто прадед его был вольноотпущенник, канат­чик из Фурийского округа, а дед — ростовщик.

Вот все, что я мог узнать о предках Августа по отцу.

3. Отец его Гай Октавий с молодых лет был богат и пользо­вался уважением; можно только удивляться, что и его некоторые объявляют ростовщиком и даже раздатчиком взяток при сделках на выборах. Выросши в достатке, он и достигал почетных долж­ностей без труда, и отправлял их отлично. После претуры он по­лучил по жребию Македонию; по дороге туда, выполняя особое поручение сената[953], он уничтожил остатки захвативших Фурий- ский округ беглых рабов из отрядов Спартака и Катилины. (2) Управляя провинцией, он обнаружил столько же справедливости, сколько и храбрости: бессов[954] и фракийцев он разбил в большом сражении, а с союзными племенами обходился так достойно, что Марк Цицерон[955] в сохранившихся письмах к своему брату Квин­ту, который в то время бесславно правил провинцией Азией, по­буждал и увещевал его в заботах о союзниках брать пример с его соседа Октавия.

4. Возвращаясь из Македонии, он скоропостижно умер, не ус­пев выдвинуть свою кандидатуру на консульство. После него ос­талось трое детей: Октавия Старшая — от Анхарии, Октавия Младшая и Август — от Атии. Атия была дочерью Марка Атия Бальба и Юлии, сестры Гая Цезаря. Бальб по отцу происходил из Ариции, и среди его предков было немало сенаторов, а по матери находился в близком родстве с Помпеем Великим. Он был прето­ром, а потом в числе двадцати уполномоченных занимался разде-

лом кампанских земель[956]между гражданами по Юлиеву закону. (2) Однако тот же Антоний, позоря предков Августа и с материн­ской стороны, попрекал его тем, будто его прадед был африкан­цем и держал в Ариции то ли лавку с мазями, то ли пекарню. А Кассий Пармский в одном письме обзывает Августа внуком не только пекаря, но и ростовщика: "Мать твоя выпечена из муки самого грубого арицийского помола, а замесил ее грязными от лихоимства руками нерулонский[957] меняла".

5. Август родился в консульство Марка Туллия Цицерона и Гая Антония, в девятый день до октябрьских календ[958], незадолго до рассвета, у Бычьих голов[959] в Палатинском квартале[960], где те­перь стоит святилище, основанное вскоре после его смерти.

Дей­ствительно, в сенатских отчетах записано, что некто Гай Леторий, юноша патрицианского рода, обвиненный в прелюбо­действе, умоляя смягчить ему жестокую кару из внимания к его молодости и знатности, ссылался перед сенаторами и на то, что он является владельцем и как бы блюстителем той земли, кото­рой коснулся[961] при рождении божественный Август, и просил помилования во имя этого своего собственного и наследственно­го божества. Тогда и было постановлено превратить эту часть дома в святилище.

6. Его детскую, маленькую комнату, похожую на кладовую, до сих пор показывают в загородной усадьбе его деда близ Велитр, и окрестные жители уверены, что там он и родился. Входить туда принято только по необходимости и после обряда очищения, так как есть давнее поверье, будто всякого, кто туда вступает без

почтения, обуревает страх и ужас. Это подтвердилось недавно, когда новый владелец усадьбы, то ли случайно, то ли из любо­пытства решил там переночевать, но через несколько часов, среди ночи, был выброшен оттуда внезапной неведомой силой, и его вме­сте с постелью нашли, полуживого, уже за порогом.

7. В младенчестве он был прозван Фурийцем в память о про­исхождении предков, а может быть, о победе, вскоре после его рождения одержанной отцом Октавием над беглыми рабами в Фурийском округе. О том, что он был прозван Фурийцем, я со­общаю с полной уверенностью: мне удалось найти маленькое бронзовое изваяние старинной работы, изображающее его ребен­ком, и на нем было написано это имя железными, почти стерши­мися буквами. Это изваяние я поднес императору[962], который благоговейно поместил его среди Ларов в своей опочивальне. Впрочем, и Марк Антоний часто называет его в письмах Фурий- цем, стараясь этим оскорбить; но Август в ответ на это только удивлялся, что его попрекают его же детским именем.

(2) Впоследствии же он принял имя Гая Цезаря и прозвище Авгу­ста — первое по завещанию внучатого дяди, второе по предло­жению Мунация Планка. Другие предлагали ему тогда имя Ромула[963], как второму основателю Рима, но было решено, что лучше ему именоваться Августом: это было имя не только новое, но и более возвышенное, ибо и почитаемые места, где авгуры со­вершали обряд освящения, называются "августейшими"(augusta) — то ли от слова "увеличение"(auctus), то ли от полета или кормления птиц (avium gestus gustusve), это показывает и стих Энния:

По августейшем гаданье основан был Рим знаменитый[964].

8. В четыре года он потерял отца. На двенадцатом году он произнес перед собранием похвальную речь на похоронах своей бабки Юлии. Еще четыре года спустя, уже надев тогу совершен­

нолетнего, он получил военные награды в африканском триумфе Цезаря, хотя сам по молодости лет в войне и не участвовал. Ко­гда же затем его внучатый дядя отправился в Испанию против сыновей Помпея, то он, еще не окрепнув после тяжкой болезни, с немногими спутниками, по угрожаемым неприятелем дорогам, не отступив даже после кораблекрушения, пустился ему вслед; а заслужив его расположение этой решительностью при переезде, он вскоре снискал похвалу и своими природными дарованиями.

(2) Задумав после покорения Испании поход против дакийцев и затем против парфян, Цезарь заранее отправил его в Аполло- нию[965], и там он посвятил досуг занятиям. При первом известии, что Цезарь убит, и что он — его наследник, он долго колебался, не призвать ли ему на помощь стоявшие поблизости легионы, но отверг этот замысел как опрометчивый и преждевременный. Од­нако он отправился в Рим и вступил в наследство, несмотря ни на сомнения матери, ни на решительные возражения отчима, консу- ляра Марция Филиппа[966]. (3) И с этих пор, собрав войска, он стал править государством: сперва в течение двенадцати лет — вместе с Марком Антонием и Марком Лепидом, а затем с одним Марком Антонием, и наконец, в течение сорока четырех лет — единовла­стно.

9. Обрисовав его жизнь в общих чертах, я остановлюсь теперь на подробностях, но не в последовательности времени, а в после­довательности предметов, чтобы можно было их представить на­гляднее и понятнее.

Гражданских войн вел он пять: Мутинскую, Филиппийскую, Перузинскую, Сицилийскую, Актийскую; первую и последнюю из них — против Марка Антония, вторую — против Брута и Кас­сия, третью — против Луция Антония, брата триумвира, и чет­вертую — против Секста Помпея, сына Гнея.

10. Начало и причина всех этих войн были таковы. Считая первым своим долгом месть за убийство дяди и защиту всего, что

тот сделал, он тотчас по приезде из Аполлонии хотел напасть врасплох на Брута и Кассия с оружием в руках; а после того, как те, предвидя опасность, скрылись, он решил прибегнуть к силе закона и заочно обвинить их в убийстве.

Он сам устроил игры[967] в честь победы Цезаря, когда те, кому они были поручены, не ре­шились на это. (2) А чтобы с уверенностью осуществить и даль­нейшие свои замыслы, он выступил кандидатом на место одного внезапно скончавшегося народного трибуна, хотя и был патрици­ем и еще не заседал в сенате[968]. Но консул Марк Антоний, на чью помощь он едва ли не больше всего надеялся, выступил против его начинаний и ни в чем не оказывал ему даже обычной, преду­смотренной действующими законами поддержки иначе, как вы­говорив себе огромное вознаграждение. Тогда он перешел на сторону оптиматов, так как видел, что Антоний им ненавистен — главным образом тем, что он осадил Децима Брута в Мутине и пытался лишить его провинции, назначенной ему Цезарем и ут­вержденной сенатом. (3) По совету некоторых лиц, он подослал к Антонию наемных убийц[969], а когда этот умысел раскрылся, он, опасаясь ответной угрозы, стал самыми щедрыми подарками со­бирать ветеранов, чтобы защитить себя и республику. Набранное войско он должен был возглавить в чине пропретора и вместе с новыми консулами Гирцием и Пансой повести его на помощь Дециму Бруту.

Эту порученную ему войну он закончил в два месяца двумя сражениями. (4) В первом сражении он, по словам Антония, бе­жал и появился только через день, без плаща[970] и без коня; во втором, как известно, ему пришлось не только быть полковод­цем, но и биться как солдату, а когда в гуще боя был тяжело ра­

нен знаменосец его легиона, он долго носил его орла на собст­венных плечах.

11. В этой войне Гирций погиб в бою. Панса вскоре умер от раны: распространился слух, что это он позаботился об их смер- ти[971], чтобы теперь, когда Антоний бежал, а республика осталась без консулов, он один мог захватить начальство над победонос­ными войсками. В особенности смерть Пансы внушала столько подозрений, что врач его Гликон был взят под стражу по обвине­нию в том, что вложил яд в его рану. А Нигер Аквилий утвер­ждает, что и второго консула, Гирция, Октавий убил своею рукой в замешательстве схватки.

12. Однако, узнав, что сбежавший Антоний нашел поддержку

у Лепида и что остальные полководцы и войска выступили на их стороне, он без колебаний оставил партию оптиматов. Для види­мого оправдания такой перемены он ссылался на слова и поступ­ки некоторых из них: одни будто бы говорили, что он мальчишка, другие — что его следует вознести в небеса[972], чтобы не пришлось потом расплачиваться с ним и с ветеранами. А что­бы лучше показать, как он раскаивается в своем прежнем союзе с ними, он обрушился на жителей Нурсии[973], которые над павшими при Мутине соорудили на общественный счет памятник с надпи­сью "Пали за свободу": он потребовал с них огромных денег, а когда они не смогли их выплатить, выгнал их, бездомных, из го­рода. 530

13. Вступив в союз с Антонием и Лепидом[974], он, несмотря на свою слабость и болезнь, окончил в два сражения и Филиппий- скую войну; при этом в первом сражении он был выбит из лагеря

и едва спасся бегством на другое крыло к Антонию. Тем не менее после победы он не выказал никакой мягкости: голову Брута[975]он отправил в Рим, чтобы бросить ее к ногам статуи Цезаря, а вымещая свою ярость на самых знатных пленниках, он еще и осыпал их бранью. (2) Так, когда кто-то униженно просил не ли­шать его тело погребения, он, говорят, ответил: "Об этом позабо­тятся птицы!" Двум другим, отцу и сыну, просившим о пощаде, он приказал решить жребием или игрою на пальцах[976], кому ос­таться в живых, и потом смотрел, как оба они погибли — отец поддался сыну и был казнен, а сын после этого сам покончил с собой. Поэтому иные, и среди них Марк Фавоний, известный подражатель Катона, проходя в цепях мимо полководцев, при­ветствовали Антония почетным именем императора[977], Октавию же бросали в лицо самые жестокие оскорбления.

(3) После победы по разделу полномочий Антоний должен был восстановить порядок на Востоке, Октавий — отвести в Ита­лию ветеранов и расселить их на муниципальных землях. Но и здесь им не были довольны ни землевладельцы, ни ветераны: те жаловались, что их сгоняют с их земли, эти — что они получают меньше, чем надеялись по своим заслугам.

14. В это самое время поднял мятеж Луций Антоний, полага­ясь на свой консульский сан и на могущество брата. Октавий за­ставил Луция отступить в Перузию и там измором принудил к сдаче, но и сам не избегнул немалых опасностей как перед вой­ной, так и в ходе войны. Так, однажды в театре, увидев рядового солдата, сидевшего во всаднических рядах, он велел прислужни­ку вывести его; недоброжелатели тотчас пустили слух, будто он тут же и пытал и казнил этого солдата, так что он едва не погиб в сбежавшейся толпе разъяренных воинов; его спасло то, что сол­дат, которого искали, вдруг появился сам, цел и невредим. А под стенами Перузии он едва не был захвачен во время жертвопри­

ношения отрядом гладиаторов, совершивших внезапную вылаз-

534

ку .

15. После взятия Перузии он казнил множество пленных. Всех, кто пытался молить о пощаде или оправдываться, он обры­вал тремя словами: "Ты должен умереть!" Некоторые пишут, будто он отобрал из сдавшихся триста человек всех сословий и в иды марта у алтаря в честь божественного Юлия перебил их, как жертвенный скот[978][979]. Были и такие, которые утверждали, что он умышленно довел дело до войны, чтобы его тайные враги и все, кто шел за ним из страха и против воли, воспользовались воз­можностью примкнуть к Антонию и выдали себя и чтобы он мог, разгромив их, из конфискованных имуществ выплатить ветера­нам обещанные награды.

16. Сицилийская война была одним из первых его начинаний, но тянулась она долго, с частыми перерывами: то приходилось отстраивать флот, потерпевший крушенье в двух бурях[980], не­смотря на летнее время, то заключать перемирие[981] по требова­нию народа, страдавшего от прекращения подвоза и усиливающегося голода. Наконец, он заново выстроил корабли, посадил на весла двадцать тысяч отпущенных на волю рабов, устроил при Байях Юлиеву гавань, соединив с морем Лукринское и Авернское озера[982]; и после того, как его войска обучались там в течение всей зимы, он разбил Помпея между Милами и Навло- хом. Перед самым сражением его внезапно охватил такой креп­кий сон, что друзьям пришлось будить его, чтобы дать сигнал к бою. (2) Это, как я думаю, и дало Антонию повод оскорбительно заявлять, будто он не смел даже поднять глаза на готовые к бою

суда — нет, он валялся как бревно, брюхом вверх, глядя в небо, и тогда только встал и вышел к войскам, когда Марк Агриппа об­ратил уже в бегство вражеские корабли. А другие ставят ему в вину вот какое слово и дело: когда буря погубила его флот, он будто бы воскликнул, что наперекор Нептуну[983] он добьется по­беды, и на ближайших цирковых празднествах удалил из торже­ственной процессии статую этого бога. (3) В самом деле, ни в какой другой войне он не подвергался таким и стольким опасно­стям, как в этой. Когда, переправив часть войска в Сицилию, он возвращался на материк к остальным войскам, на него неожи­данно напали военачальники Помпея Демохар и Аполлофан, и он с трудом ускользнул от них с единственным кораблем. В другой раз он шел пешком мимо Локров в Регий и увидел биремы Пом­пея, двигавшиеся вдоль берега; приняв их за свои, он спустился к морю и едва не попал в плен. А когда после этого он спасался бегством по узким тропинкам, то раб его спутника Эмилия Павла попытался его убить, воспользовавшись удобным случаем, чтобы отомстить за Павла-отца, казненного во время проскрипций.

(4) После бегства Помпея он отнял войско у своего товарища по триумвирату Марка Лепида, который по его вызову явился на помощь из Африки и в заносчивой надежде на свои двадцать ле­гионов, грозя и пугая, требовал себе первого места в государстве. Лишь после униженных просьб он сохранил Лепиду жизнь, но сослал его в Цирцеи до конца дней.

17. С Марком Антонием его союз никогда не был надежным и прочным и лишь кое-как подогревался различными соглашения- ми[984]. Наконец, он порвал с ним; и чтобы лучше показать, на­сколько Антоний забыл свой гражданский долг, он распорядился вскрыть и прочесть перед народом оставленное им в Риме заве­щание, в котором тот объявлял своими наследниками даже детей от Клеопатры. (2) Однако он отпустил к названному врагу всех его родичей и друзей, в том числе Гая Сосия и Тита Домиция, которые еще были консулами. Жителей Бононии[985], давних кли­

ентов рода Антониев, он даже милостиво освободил от присяги себе[986], которую приносила вся Италия. Немного спустя он раз­бил Антония в морском сражении при Акции[987]: бой был таким долгим, что победителю за поздним временем пришлось ноче­вать на корабле. (3) От Акция он направился на зиму в Самос; но получив тревожную весть, что отборные отряды, отосланные им после победы в Брундизий, взбунтовались и требуют наград и отставки, — он тотчас пустился обратно в Италию. Дважды в пу­ти его застигали бури — один раз между оконечностями Пело­поннеса и Этолии, другой раз против Керавнийских гор[988]; в обеих бурях часть его либурнийских[989] галер погибла, а на кораб­ле, где плыл он сам, были сорваны снасти и поломан руль. В Брундизии он задержался только на двадцать семь дней, пока не устроил все по желанию солдат, а затем обходным путем через Азию и Сирию направился в Египет, осадил Александрию, где укрылись Антоний и Клеопатра, и быстро овладел городом.

(4) Антоний предлагал запоздалые условия мира; но он заста­вил его умереть и сам смотрел на его труп[990]. Клеопатру он осо­бенно хотел сохранить в живых для триумфа, и когда она умерла, по общему мнению, от укуса змеи, он даже посылал к ней псил- лов[991], чтобы высосать яд и заразу. Обоих он дозволил похоро­нить вместе и с почетом, а недостроенную ими гробницу приказал закончить. (5) Молодого Антония, старшего из двух сыновей, рожденных Фульвией, после долгих и тщетных моле­ний искавшего спасения у статуи божественного Юлия, он велел

оттащить и убить. Цезариона, которого Клеопатра объявляла сы­ном, зачатым от Цезаря, он схватил во время бегства, вернул и казнил. Остальных детей Антония и царицы он оставил в живых и впоследствии поддерживал их и заботился о них, как о близких родственниках, сообразно с положением каждого.

18. В это же время он осмотрел тело Александра Великого54 , гроб которого велел вынести из святилища: в знак преклонения он возложил на него золотой венец и усыпал тело цветами. А на вопрос, не угодно ли ему взглянуть и на усыпальницу Птолемеев, он ответил, что хотел видеть царя, а не мертвецов.

(2) Египет он обратил в провинцию; чтобы она была плодо­роднее и больше давала бы хлеба столице, он заставил солдат расчистить заплывшие от давности илом каналы, по которым разливается Нил. Чтобы слава Актийской победы не слабела в памяти потомков, он основал при Акции город Никополь[992][993], уч­редил там праздничные игры через каждые пять лет, расширил древний храм Аполлона, а то место, где стоял его лагерь, украсил добычею с кораблей и посвятил Нептуну и Марсу.

19. Мятежи, заговоры и попытки переворотов не прекраща­лись и после этого, но каждый раз он раскрывал их своевременно по доносам и подавлял раньше, чем они становились опасны. Возглавляли эти заговоры молодой Лепид, далее — Варрон Му­рена и Фанний Цепион, потом — Марк Эгнаций, затем — Плав- ций Руф и Луций Павел, муж его внучки; а кроме того — Луций Авдасий, уличенный в подделке подписей, человек преклонных лет и слабого здоровья, Азиний Эпикад — полуварвар из племе­ни парфинов[994], и, наконец, Телеф — раб-именователь[995] одной женщины.

Поистине, не избежал он заговоров и покушений даже от лиц самого низкого состояния. (2) Авдасий и Эпикад предполагали похитить и привезти к войскам его дочь Юлию и племянника Аг­

риппу с островов, где они содержались, а Телеф, обольщаясь пророчеством, сулившим ему высшую власть, задумывал напасть и на него и на сенат. Наконец, однажды ночью возле его спальни был схвачен даже какой-то харчевник из иллирийского войска с охотничьим ножом на поясе, сумевший обмануть стражу; был ли он сумасшедшим или только притворялся, сказать трудно: пыт­кой от него не добились ни слова.

20. Из внешних войн только две он вел лично: далматскую — еще юношей, и кантабрийскую — после поражения Антония. В далматской войне он даже был ранен: в одном бою камень попал ему в правое колено, в другом он повредил голень и обе руки при обвале моста. Остальные войны он поручал своим легатам, хотя при некоторых походах в Германии и Паннонии присутствовал сам или находился неподалеку, выезжая для этого из столицы до Равенны, Медиолана или Аквилеи.

21. Так, частью под его начальством, частью под его наблю­дением, покорены были Кантабрия, Аквитания, Паннония, Дал­мация со всем Иллириком и далее — Ретия и альпийские племена винделиков и салассов. Он положил конец набегам дакийцев, пе­ребив трех вождей их с огромным войском, оттеснил германцев за Альбий[996], а подчинившихся ему свевов и сигамбров[997] перевел в Галлию и поселил на полях близ Рейна. Другие беспокойные племена он также привел к покорности.

(2) Никакому народу он не объявлял войны без причин закон­ных и важных. Он настолько был далек от стремления распро­странять свою власть или умножать воинскую славу, что некоторых варварских вождей он заставлял в храме Марса Мсти­теля присягать на верность миру, которого они сами просили; а с некоторых впервые пробовал брать заложниками женщин, так

как видел, что заложниками-мужчинами они не дорожат[998]; впро­чем, всем и всегда он возвращал заложников по первому требо­ванию. Всех, кто бунтовал слишком часто или вероломно, он наказывал только тем, что продавал их пленниками в рабство с условием, чтобы рабскую службу они несли вдалеке от родины и освобождение не получали раньше, чем через тридцать лет. (3) Слава о такой достойной его умеренности побудила даже индий­цев и скифов, лишь понаслышке нам известных, просить через послов о дружбе Августа и римского народа. А парфяне по его требованию и уступили ему беспрекословно Армению, и вернули ему знамена[999], отбитые у Марка Красса и Марка Антония, и доб­ровольно предложили заложников[1000], и даже царем своим выбра­ли из нескольких притязателей того, которого одобрил Август.

22. Храм Януса Квирина[1001] , который от основания города и до его времени был закрыт только раз или два, он за весьма корот­кое время запирал трижды в знак мира на суше и на море. Два раза он вступал в свой город с овацией[1002] — после Филиппийской и после Сицилийской войны. Настоящих триумфов он праздно­вал три — далматский, актийский и александрийский — в тече­ние трех дней подряд[1003].

23. Тяжелые и позорные поражения испытал он только дваж­ды, и оба раза в Германии: это были поражения Лоллия и Вара. Первое принесло больше позора[1004], чем урона, но второе было почти гибельным: оказались уничтожены три легиона с полко­водцем, легатами и всеми вспомогательными войсками. При вес­ти об этом Август приказал расставить по городу караулы во избежание волнений; наместникам провинций он продлил власть, чтобы союзников держали в подчинении люди опытные и при­вычные; (2) Юпитеру Благому и Величайшему он дал обет уст­роить великолепные игры, если положение государства улучшится, как делалось когда-то во время войн с кимврами и марсами[1005]. И говорят, он до того был сокрушен, что несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: "Квинтилий Вар, верни легионы!", а день по- ражения[1006] каждый год отмечал трауром и скорбью.

24. В военном деле он ввел много изменений и новшеств, а кое в чем восстановил и порядки старины. Дисциплину он поддержи­вал с величайшей строгостью. Даже своим легатам он дозволял свидания с женами только в зимнее время, да и то с большой не­охотой. Римского всадника, который двум юношам-сыновьям отрубил большие пальцы рук, чтобы избавить их от военной службы, они приказал продать с торгов со всем его имуществом; но увидев, что его порываются купить откупщики[1007], он присудил его своему вольноотпущеннику с тем, чтобы тот дал ему свободу, но отправил в дальние поместья. (2) Десятый легион за непокор­ность он весь распустил с бесчестием. Другие легионы, которые неподобающим образом требовали отставки, он уволил без за­служенных наград. В когортах, отступивших перед врагом, он казнил каждого десятого, а остальных переводил на ячменный хлеб[1008]. Центурионов, а равно и рядовых, покинувших строй, он

наказывал смертью, за остальные проступки налагал разного ро­да позорящие взыскания: например, приказывал стоять целый день перед преторской палаткой, иногда — в одной рубахе и при поясе, иной раз — с саженью или дерновиной в руках[1009].

25. После гражданских войн он уже ни разу ни на сходке, ни в приказе не называл воинов "соратниками", а только "воинами", и не разрешал иного обращения ни сыновьям, ни пасынкам, когда они были военачальниками: он находил это слишком льстивым и для военных порядков, и для мирного времени, и для достоинства своего и своих ближних. (2) Вольноотпущенников он принимал в войска только для охраны Рима от пожаров или от волнений при недостатке хлеба, а в остальных случаях — всего два раза: в пер­вый раз для укрепления колоний на иллирийской границе, во второй раз для защиты берега Рейна[1010][1011]. Но и этих он нанимал еще рабами у самых богатых хозяев и хозяек и тотчас отпускал на во­лю, однако держал их под отдельным знаменем, не смешивал со свободнорожденными и вооружал по-особому. (3) Из воинских наград он охотнее раздавал бляхи, цепи и всякие золотые и се­ребряные предметы, чем почетные венки за взятие стен и ва-

567

лов : на них он был крайне скуп, и не раз присуждал их беспристрастно даже простым солдатам. Марка Агриппу после морской победы в Сицилии он пожаловал лазоревым знаменем[1012]. Только триумфаторам, даже тем, кто сопровождал его в походах и участвовал в победах, он не считал возможным давать награды, так как они сами имели право их распределять по своему усмот­рению.

(4) Образцовому полководцу, по его мнению, меньше всего пристало быть торопливым и опрометчивым. Поэтому он часто

повторял изречения: "Спеши не торопясь", "Осторожный полко­водец лучше безрассудного"[1013] и "Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрей". Поэтому же он никогда не начинал сражение или войну, если не был уверен, что при победе выиграет больше, чем потеряет при поражении. Тех, кто домогается малых выгод ценой больших опасностей, он сравнивал с рыболовом, который удит рыбу на золотой крючок: оторвись крючок, — никакая до­быча не возместит потери.

26. Высшие и почетнейшие государственные должности он получал досрочно, в том числе некоторые новые или бессменные. Консульство он захватил на двадцатом году, подступив к Риму с легионами, как неприятель, и через послов потребовал этого сана от имени войска; а когда сенат заколебался, центурион Корнелий, глава посольства, откинув плащ и показав на рукоять меча, ска­зал в глаза сенаторам: "Вот кто сделает его консулом, если не сделаете вы!" (2) Второе консульство он получил через девять лет; третье — еще через год; следующие, вплоть до одиннадцато­го, — ежегодно; после этого ему еще много раз предлагали кон­сульский сан, но он отказывался и в двенадцатый раз принял его лишь после большого перерыва в семнадцать лет; наконец, три­надцатое консульство он сам испросил для себя два года спустя, чтобы в этой высшей должности вывести к народу своих сыновей Гая и Луция в день совершеннолетия каждого[1014]. (3) Пять сред­них консульств, с шестого по десятое, он занимал по году, ос­тальные — по девять, по шесть, по четыре или три месяца, а второе — в течение лишь нескольких часов: в день нового года он с утра сел на консульское кресло перед храмом Юпитера и, недолго посидев, сложил должность и назначил себе преемника. Не всегда он вступал в должность в Риме: четвертое консульство он принял в Азии, пятое — на острове Самосе, восьмое и девятое — в Тарраконе.

27. Триумвиром для устроения государства он был в течение десяти лет. В этой должности он сперва противился коллегам и пытался предотвратить проскрипции; но когда проскрипции бы­

ли все же объявлены, он превзошел жестокостью их обоих. Тех еще многим удавалось умилостивить мольбами и просьбами — он один твердо стоял на том, чтобы никому не было пощады. Он даже внес в список жертв своего опекуна Гая Торания[1015], кото­рый был товарищем по эдильству его отца Октавия. (2) Более то­го, Юлий Сатурнин сообщает, что по совершении проскрипций Марк Лепид извинялся перед сенатом за случившееся и выражал надежду, что с наказаниями покончено и отныне наступит время милосердия; Октавий же, напротив, заявил, что он хоть и пре­кращает проскрипции, но оставляет за собой полную свободу действий. Правда, впоследствии, как бы раскаиваясь в своем упорстве, он возвел во всадническое достоинство Тита Виния Филопемена, так как о нем говорили, что он во время проскрип­ций укрыл своего патрона от убийц.

(3) Будучи триумвиром, он многими поступками навлек на се­бя всеобщую ненависть. Так, Пинарий, римский всадник, что-то записывал во время его речи перед солдатами в присутствии тол­пы граждан; заметив это, он приказал заколоть его у себя на гла­зах, как лазутчика и соглядатая. Тедия Афра, назначенного консула, который язвительно отозвался о каком-то его поступке, он угрозами довел до того, что тот наложил на себя руки[1016]. (4) Квинт Галлий, претор, пришел к нему для приветствия с двой­ными табличками под одеждой: Октавий заподозрил, что он пря­чет меч, однако не решился обыскать его на месте, опасаясь ошибиться; но немного спустя он приказал центурионам и солда­там стащить его с судейского кресла, пытал его, как раба, и, не добившись ничего, казнил, своими руками выколов сперва ему глаза. Сам он, однако, пишет, что Галлий под предлогом беседы покушался на его жизнь, а за это был брошен в тюрьму, потом выслан из Рима и погиб при кораблекрушении или при нападе­нии разбойников.

(5) Трибунскую власть[1017][1018] он принял пожизненно и раз или два назначал себе товарища на пять лет. Принял он и надзор за нра- 574

вами и законами , также пожизненно; в силу этого полномочия он три раза производил народную перепись[1019], хотя и не был цен­зором: в первый и третий раз — с товарищем, в промежутке — один.

28. О восстановлении республики[1020] он задумывался дважды: в первый раз — тотчас после победы над Антонием, когда еще свежи были в памяти частые обвинения его, будто единственно из-за Октавия республика еще не восстановлена; и во второй раз — после долгой и мучительной болезни, когда он даже вызвал к себе домой сенаторов и должностных лиц и передал им книги государственных дел. Однако, рассудив, что и ему опасно будет жить частным человеком, и республику было бы неразумно дове­рять своеволию многих правителей, он без колебания оставил власть за собой; и трудно сказать, что оказалось лучше, решение или его последствия. (2) Об этом решении он не раз заявлял вслух, а в одном эдикте он свидетельствует о нем такими слова­ми: "Итак, да будет мне дано установить государство на его ос­нове целым и незыблемым, дабы я, пожиная желанные плоды этого свершения, почитался творцом лучшего государственного устройства и при кончине унес бы с собой надежду, что заложен­ные мною основания останутся непоколебленными". И он вы­полнил свой обет, всеми силами стараясь, чтобы никто не мог пожаловаться на новый порядок вещей.

(3) Вид столицы еще не соответствовал величию державы, Рим еще страдал от наводнений и пожаров. Он так отстроил го­

род, что по праву гордился тем, что принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным; и он сделал все, что может предвидеть че­ловеческий разум, для безопасности города на будущие времена.

29. Общественных зданий он выстроил очень много; из них важнейшие — форум с храмом Марса Мстителя, святилище Аполлона на Палатине, храм Юпитера Громовержца на Капито­лии. Форум он начал строить, видя, что для толп народа и мно­жества судебных дел уже недостаточно двух площадей[1021] и нужна третья; поэтому же он поспешил открыть этот форум, не дожидаясь окончания Марсова храма, и отвел его для уголовных судов и для жеребьевки судей. (2) О храме Марса он дал обет во время Филиппийской войны, в которой он мстил за отца; и он постановил, чтобы здесь принимал сенат решения о войнах и триумфах[1022], отсюда отправлялись в провинции военачальники, сюда приносили украшения триумфов полководцы, возвращаясь с победой. (3) Святилище Аполлона он воздвиг в той части пала­тинского дворца, которую, по словам гадателей, избрал себе бог ударом молнии, и к храму присоединил портики с латинской и греческой библиотекой; здесь на склоне лет он часто созывал се­нат и просматривал списки судей. Юпитеру Громовержцу он по­святил храм в память избавления от опасности, когда во время кантабрийской войны при ночном переходе молния ударила пря­мо перед его носилками и убила раба, который шел с факелом.

(4) Некоторые здания он построил от чужого имени, от лица сво­их внуков, жены и сестры — например, портик и базилику Гая и Луция, портики Ливии и Октавии, театр Марцелла. Да и другим видным гражданам он настойчиво советовал украшать город по мере возможностей каждого, воздвигая новые памятники или восстанавливая и улучшая старые. (5) И много построек было тогда воздвигнуто многими гражданами: Марцием Филиппом — храм Геркулеса Мусагета, Луцием Корнифицием — храм Дианы, Азинием Поллионом — атрий Свободы, Мунацием Планком — храм Сатурна, Корнелием Бальбом — театр, Статилием Тавром — амфитеатр, а Марком Агриппой — многие другие превосход­ные постройки.

30. Весь город он разделил на округа и кварталы[1023], постано­вив, чтобы округами ведали по жребию должностные лица каж­дого года, а кварталами — старосты, избираемые из окрестных обывателей. Для охраны от пожаров он расставил посты и ввел ночную стражу, для предотвращения наводнений расширил и очистил русло Тибра, за много лет занесенное мусором и сужен­ное обвалами построек. Чтобы подступы к городу стали легче со всех сторон, он взялся укрепить Фламиниеву дорогу[1024] до самого Аримина, а остальные дороги распределил между триумфатора­ми, чтобы те вымостили их на деньги от военной добычи.

(2) Священные постройки, рухнувшие от ветхости или унич­тоженные пожарами, он восстановил и наравне с остальными ук­расил богатыми приношениями. Так, за один раз он принес в дар святилищу Юпитера Капитолийского шестнадцать тысяч фунтов золота[1025] и на пятьдесят миллионов сестерциев жемчуга и драго­ценных камней.

31. В сане великого понтифика — сан этот он принял только после смерти Лепида, не желая отнимать его при жизни, — он велел собрать отовсюду и сжечь все пророческие книги[1026], грече­ские и латинские, ходившие в народе безымянно или под сомни­тельными именами, числом свыше двух тысяч. Сохранил он только сивиллины книги, но и те с отбором; их он поместил в двух позолоченных ларцах под основанием храма Аполлона Па­латинского.

(2) Календарь, введенный божественным Юлием, но затем по небрежению пришедший в растройство и беспорядок, он восста­новил в прежнем виде; при этом преобразовании он предпочел назвать своим именем не сентябрь, месяц своего рождения, а сек-

стилий, месяц своего первого консульства и славнейших побед583. (3) Он увеличил и количество жрецов, и почтение к ним, и льго­ты, в особенности для весталок584. Когда нужно было выбрать новую весталку на место умершей и многие хлопотали, чтобы их дочери были освобождены от жребия, он торжественно поклялся, что если бы хоть одна из его внучек подходила для сана по воз­расту, он сам предложил бы ее в весталки. (4) Он восстановил и некоторые древние обряды, пришедшие в забвение, например, гадание о благе государства585, жречество Юпитера586, игры на

587 588

луперкалиях, столетние торжества , праздник перепутий . На луперкалиях он запретил безусым юношам участвовать в беге, на столетних играх разрешил молодым людям обоего пола присут­ствовать при ночных зрелищах не иначе как в сопровождении старших родственников. Ларов на перепутьях он повелел дважды в год украшать весенними и летними цветами.

(5) После бессмертных богов он больше всего чтил память вождей, которые вознесли державу римского народа из ничтоже­ства к величию. Поэтому памятники, ими оставленные, он вос-

583 Победы, одержанные в августе — прежде всего взятие Александ­рии в 30 г. до н. э.

584 Весталки выбирались в возрасте от 6 до 10 лет, служили богине, соблюдая обет девственности, в течение 30 лет, и после этого уже редко выходили замуж. Желающих отдать дочерей в весталки было так мало, что с 5 г. н. э. к этому сану стали допускаться и дочери вольноотпущен­ников.

585 Гадание о благе государства (salutis augurium) могло справляться только во время мира; Август справил его в 29 г. до н. э. впервые после победы над Катилиной.

586 Жречество Юпитера оставалось вакантным с тех самых пор, как

Сулла лишил этого сана подростка Цезаря (см.: Божественный Юлий. 1). 587

587 Столетние торжества обычно справлялись каждые 110 лет, начи­ная с 509 г. до н. э.; Август отпраздновал их впервые после смуты граж­данских войн, песнопение для празднества написал Гораций.

588 Праздник перепутий (ludi compitalicii) справлялся в честь богов ларов, покровителей перепутий; Август присоединил к их изображениям в святилищах собственные изображения.

становил с первоначальными надписями[1027], а в обоих портиках при своем форуме каждому из них поставил статую в триум­фальном облачении, объявив эдиктом, что это он делает для того, чтобы и его, пока он жив, и всех правителей после него граждане побуждали бы брать пример с этих мужей. А напротив царского портика, что при театре Помпея, он поставил над мраморной ар­кою статую Помпея, перенеся ее из той курии, где был убит Юлий Цезарь.

32. Общей погибелью были многие злые обычаи, укоренив­шиеся с привычкой к беззаконию гражданских войн или даже возникшие в мирное время. Немало разбойников бродили среди бела дня при оружии, будто бы для самозащиты; по полям хвата­ли прохожих, не разбирая свободных и рабов, и заключали в эр- гастулы[1028] помещиков; под именем новых коллегий[1029] собирались многочисленные шайки, готовые на любые преступления. Против разбоев он расставил в удобных местах караулы, эргастулы обы­скал, все коллегии, за исключением древних и дозволенных, рас­пустил. (2) Списки давних должников казны, дававшие больше всего поводов к нареканиям, он сжег; спорные казенные участки в Риме уступил их держателям; затянувшиеся процессы, в кото­рых унижение обвиняемых только тешило обвинителей, он пре­кратил, пригрозив равным взысканием[1030] за возобновление иска.

Чтобы никакое преступление или судебное дело не оставалось без наказания и не затягивалось, он оставил для разбирательств и те тридцать с лишним дней, которые магистраты посвящали иг- рам[1031]. (3) К трем судейским декуриям он прибавил четвертую,

594 низшего состояния, назвав этих судей двухсотниками и отдав

им тяжбы о небольших суммах. Судей он назначал только с три­дцати лет[1032][1033], то есть на пять лет раньше обычного. И лишь когда многие стали избегать судейской должности, он нехотя согласил­ся, чтобы каждая декурия по очереди в течение года была сво­бодна от дел и чтобы в ноябре и декабре[1034] обычных разбирательств вовсе не производилось.

33. Сам он правил суд с большим усердием, иногда даже но­чью; если же бывал болен — то с носилок, которые ставили возле судейских мест, или даже дома, лежа в постели. При судопроиз­водстве он обнаруживал не только высокую тщательность, но и мягкость: например, желая спасти одного несомненного отце­убийцу от мешка и утопления[1035] — а такая казнь назначалась только признавшимся, — он, говорят, обратился к нему так: "Значит, ты не убивал своего отца?"(2) А когда разбирался под­лог завещания, и все, приложившие к нему руку, подлежали на­казанию по Корнелиеву закону[1036], он велел раздать судьям для голосования кроме двух обычных табличек, оправдательной и обвинительной, еще и третью, объявлявшую прощение тем, кто дал свою подпись по наущению или по недомыслию. (3) Апелля­ции от граждан он каждый год передавал городскому претору, апелляции от провинциалов — лицам консульского звания, кото­рых он назначал для разбора по одному на каждую провинцию.

34. Он пересмотрел старые законы и ввел некоторые новые: например, о роскоши, о прелюбодеянии и разврате, о подкупе, о

порядке брака для всех сословий. Этот последний закон он хотел сделать строже других, но бурное сопротивление вынудило его отменить или смягчить наказания, дозволить трехлетнее вдовство и увеличить награды[1037]. (2) Но и после этого однажды на всена­родных играх всадники стали настойчиво требовать от него от­мены закона; тогда он, подозвав сыновей Германика, на виду у всех посадил их к себе и к отцу на колени, знаками и взглядами убеждая народ не роптать и брать пример с молодого отца. А уз­нав, что некоторые обходят закон, обручаясь с несовершеннолет­ними или часто меняя жен, он сократил срок помолвки и ограничил разводы.

35. Сенат давно уже разросся и превратился в безобразную и беспорядочную толпу[1038] — в нем было больше тысячи членов, и среди них люди самые недостойные, принятые после смерти Це­заря по знакомству или за взятку, которых в народе называли "замогильными" сенаторами. Он вернул сенат к прежней числен­ности и к прежнему блеску, дважды произведя пересмотр спи- сков[1039]: в первый раз выбор делали сами сенаторы, называя друг друга, во второй раз это делал он сам вместе с Агриппой.

Говорят, что при этом он сидел на председательском кресле в панцире под одеждой и при оружии, а вокруг стояли десять са­мых сильных его друзей из сената; (2) Кремуций Корд пишет, что и сенаторов к нему подпускали лишь поодиночке и обыскав. Не­которых он усовестил так, что они добровольно отреклись от

звания, и даже после отречения он сохранил за ними сенаторское платье, место в орхестре на зрелищах и участие в общем обеде[1040].

(3) Чтобы избранные и утвержденные сенаторы несли свои обязанности с большим благоговением, он предписал каждому перед заседанием приносить жертву вином и ладаном на алтарь того бога, в храме которого происходило собрание; а чтобы эти обязанности не были обременительными, он постановил созы­вать очередные заседания сената лишь два раза в месяц, в кален­ды и в иды, причем в сентябре и октябре[1041] достаточно было присутствия части сенаторов, выбранных по жребию для приня­тия постановлений. При себе он завел совет[1042], выбираемый по жребию на полгода: в нем он обсуждал дела перед тем, как пред­ставить их полному сенату. (4) О делах особой важности он оп­рашивал сенаторов не по порядку и обычаю, а по своему усмотрению, словно затем, чтобы каждый был наготове и решал бы сам, а не присоединялся бы к мнению других.

36. Он установил и другие новшества: чтобы отчеты сената не обнародовались; чтобы должностные лица отправлялись в про­винции не тотчас по сложении должности; чтобы наместникам отпускались деньги на мулов и палатки, тогда как раньше все это поставляли подрядчики; чтобы казною ведали не городские кве­сторы, а преторы и бывшие преторы; чтобы суд центумвиров со­зывали децемвиры[1043], а не бывшие квесторы, как раньше.

37. Чтобы больше народу участвовало в управлении государ­ством, он учредил новые должности: попечение об обществен­ных постройках, о дорогах, о водопроводах, о русле Тибра, о

распределении хлеба народу, городскую префектуру[1044][1045], комис­сию триумвиров для выборов сенаторов и другую такую же ко- 607

миссию — для проверки турм всадников в случае

необходимости. Впервые после долгого перерыва он назначил цензоров; число преторов он увеличил[1046][1047]; он требовал даже, что­бы ему позволено было в каждое свое консульство иметь двух товарищей вместо одного, но безуспешно: все стали кричать, что и так уже он умаляет свое достоинство тем, что занимает выс- 609

шую должность не один, а с товарищем .

38. Не скупился он и на почести за военные подвиги: более тридцати полководцев получили при нем полные триумфы, и еще больше — триумфальные украшения[1048].

(2) Чтобы сыновья сенаторов раньше знакомились с государ­ственными делами, он позволил им тотчас по совершеннолетии надевать сенаторскую тогу и присутствовать на заседаниях. Ко­гда они вступали на военную службу, он назначал их не только трибунами легионов, но и префектами конницы[1049]; а чтобы никто из них не миновал лагерной жизни, он обычно ставил их по двое над каждым конным отрядом.

(3) Всадническим турмам он устраивал частые проверки, вос­становив после долгого перерыва обычай торжественного проез­

да[1050]. Однако при этом он никому не разрешал сходить с коня по требованию обвинителя, как то делалось раньше; старым и увеч­ным он дал право выходить на вызов пешком, а коня проводить в строю; наконец, тем, кто достиг тридцати пяти лет и не хотел бо­лее служить, он позволил возвращать коня государству.

39. Испросив у сената десять помощников, он заставил каждо­го всадника дать отчет о своей жизни; и тех, кто этого заслужи­вал, он наказывал или взысканием, или бесчестием, по большей же части порицаниями разного рода. В виде самого мягкого по­рицания он вручал им перед строем таблички, которые они должны были тут же читать про себя. Некоторых он осудил за то, что они занимали деньги под малые проценты и ссужали под большие.

40. Если на выборах в трибуны недоставало кандидатов сена­торского звания, он назначал их из всадников с тем, чтобы по ис­течении должностного срока они сами выбирали, в каком сословии оставаться. Так как многие всадники обеднели в граж­данских войнах и не решались в театре садиться на всаднические места, опасаясь закона о зрелищах, он объявил, что наказанию не подлежат те, кто когда-нибудь владел или чьи родители владели всадническим состоянием.

(2) Перепись народа он произвел по улицам. Чтобы народ не слишком часто отвлекался от дел из-за раздач хлеба, он велел было выдать тессеры[1051] трижды в год на четыре месяца сразу, но по общему желанию ему пришлось возобновить прежний обычай ежемесячных раздач. В народном собрании он восстановил древ­ний порядок выборов[1052], сурово наказывая за подкуп; в двух сво­их трибах, Фабианской и Скаптийской[1053], он в дни выборов

раздавал из собственных средств по тысяче сестерциев каждому избирателю, чтобы они ничего уже не требовали от кандидатов.

(3) Особенно важным считал он, чтобы римский народ оста­вался неиспорчен и чист от примеси чужеземной или рабской крови. Поэтому римское гражданство он жаловал очень скупо, а отпуск рабов на волю ограничил.

Тиберий просил его о римском гражданстве для своего клиен­та-грека — он написал в ответ, что лишь тогда согласится на это, когда тот сам убедит его в законности своих притязаний. Ливия просила за одного галла из податного племени — он освободил его от подати, но отказал в гражданстве, заявив, что ему легче перенести убыток для его казны, чем унижение для чести рим­ских граждан.

(4) А для рабов он поставил множество препятствий на пути к свободе и еще больше — на пути к полноправной свободе[1054]: он тщательно предусмотрел и количество, и положение, и состояние отпускаемых, и особо постановил, чтобы раб, хоть раз побывав­ший в оковах или под пыткой, уже не мог получить гражданства ни при каком отпущении.

(5) Даже одежду и платье он старался возродить древние. Увидев однажды в собрании толпу людей в темных плащах[1055], он воскликнул в негодовании: "Вот они —

Рима сыны, владыки земли, облаченные в тогу!'[1056][1057]

и поручил эдилам позаботиться впредь, чтобы все, кто появляет­ся на форуме и поблизости, снимали плащи и оставались в тогах.

41. Щедрость по отношению ко всем сословиям он при случае выказывал не раз. Так, когда в александрийском триумфе он при­вез в Рим царские сокровища, то пустил в оборот столько моне- 619

ты, что ссудные проценты сразу понизились , а цены на землю возросли; а впоследствии, когда у него бывал избыток денег от конфискаций, он на время ссужал их безвозмездно тем, кто мог предложить заклад на двойную сумму. Сенаторам он повысил

ценз с восьми до двенадцати сотен тысяч сестерциев, а у кого та­кого состояния не оказалось, тем он сам его пополнил. (2) Народу он то и дело раздавал денежные подарки, но не всегда одинако­вые: то по четыреста, то по триста, а то и по двести пятьдесят сестерциев на человека; при этом он не обходил и малолетних, хотя обычно мальчики допускались к раздачам лишь с одинна­дцати лет. При трудностях со снабжением он часто раздавал гра­жданам и хлеб по самой малой цене или даже даром, а денежные выдачи удваивал.

42. Однако при этом заботился он не о собственной славе, а об общем благе: это видно из того, что когда горожане стали жало­ваться на недостаток и дороговизну вина, он унял их строгими словами: "Мой зять Агриппа достаточно построил водопроводов, чтобы никто не страдал от жажды!" (2) В другой раз, когда народ стал требовать обещанных подарков, он ответил, что умеет дер­жать слово; когда же толпа стала домогаться подарков не обе­щанных, он эдиктом выразил порицание ее наглости и бесстыдству и объявил, что подарков не даст, хотя и собирался. Такую же твердость и достоинство обнаружил он, когда узнал, что после его обещания раздать подарки много рабов получило свободу и было внесено в списки граждан[1058]: он заявил, что кому не было обещано, те ничего и не получат, а остальным дал мень­ше, чем обещал, чтобы общая сумма осталась прежней. (3) Од­нажды во время сильного неурожая, от которого трудно было найти средства, он выселил из Рима всех работорговцев с их ра­бами и ланист[1059] с их гладиаторами, всех иноземцев, кроме вра­чей и учителей, и даже часть рабов. Когда же снабжение наладилось, он, по его собственным словам, собирался навсегда отменить хлебные выдачи[1060], так как из-за них приходило в упа­док земледелие; но он оставил эту мысль, понимая, что рано или поздно какой-нибудь честолюбец снова мог бы их восстановить.

Однако после этого он умерил выдачи так, чтобы соблюсти вы­годы не только горожан, но и землепашцев и зерноторговцев.

43. В отношении зрелищ он превзошел всех предшественни­ков: его зрелища были более частые, более разнообразные, более блестящие. По его словам, он давал игры четыре раза от своего имени и двадцать три раза от имени других магистратов, когда они были в отлучке или не имели средств. Театральные пред­ставления он иногда устраивал по всем кварталам города, на многих подмостках, на всех языках; гладиаторские бои[1061]— не только на форуме или в амфитеатре, но и в цирке и в септах[1062](впрочем, иногда он ограничивался одними травлями); состяза­ния атлетов — также и на Марсовом поле, где были построены деревянные трибуны; наконец, морской бой — на пруду, выко­панном за Тибром, где теперь Цезарева роща. В дни этих зрелищ он расставлял по Риму караулы, чтобы уберечь обезлюдевший город от грабителей.

(2) В цирке у него выступали возницы, бегуны и зверобои: иногда это были юноши из самых знатных семейств. Устраивал он не раз и Троянскую игру с участием старших и младших мальчиков, чтобы они по славному древнему обычаю показали себя достойными своих благородных предков. Когда в этой поте­хе упал и разбился Ноний Аспренат, он подарил ему золотое ожерелье и позволил ему и его потомкам именоваться Торквата- ми[1063]. Однако ему пришлось прекратить эти развлечения, когда оратор Азиний Поллион гневно и резко стал жаловаться в сенате на то, что его внук Эзернин тоже сломал себе ногу при падении.

(3) Для театральных и гладиаторских представлений он привле­кал иногда и римских всадников, пока сенат не запретил это дек­ретом; после этого он один только раз показал с подмостков

626

знатного юношу Луция , и то лишь как диковинку, потому что он был двух футов ростом, семнадцати фунтов весом, но голос имел неслыханно громкий. (4) Парфянских заложников, впервые прибывших в Рим в праздничный день, он также привлек на зре­лища и, проведя их через арену, посадил во втором ряду над со­бой. Но даже и в дни, свободные от зрелищ, он выставлял напоказ в разных местах все, что привозилось в Рим невиданного и любопытного: например, носорога — в септе, тигра — в театре, змею в пятьдесят локтей длиной — на комиции.

(5) Однажды в цирке во время обетных игр он занемог и воз­главлял процессию, лежа в носилках. В другой раз, когда он от­крывал праздник при освящении театра Марцелла, у его консульского кресла разошлись крепления и он упал навзничь. На играх, которые он давал от имени внуков, среди зрителей вдруг началось смятение — показалось, что рушится амфитеатр; тогда не в силах унять их и образумить, он сошел со своего места и сам сел в той части амфитеатра, которая казалась особенно опасной.

44. Среди зрителей, которые ранее сидели беспорядочно и ве­ли себя распущенно, он навел и установил порядок. Поводом по­служила обида одного сенатора, которому в Путеолах на многолюдных зрелищах никто из сидящей толпы не захотел ус­тупить места; тогда и было постановлено сенатом, чтобы на вся­ких общественных зрелищах первый ряд сидений всегда оставался свободным для сенаторов. Послам свободных и союз­ных народов он запретил садиться в орхестре[1064][1065], так как обнару­жил, что среди них бывали и вольноотпущенники. Солдат он отделил от граждан. (2) Среди простого народа он отвел особые места для людей женатых, отдельный клин — для несовершен­нолетних, и соседний — для их наставников, а на средних местах воспретил сидеть одетым в темные плащи. Женщинам он даже на

гладиаторские бои не дозволял смотреть иначе, как с самых верхних мест, хотя по старому обычаю на этих зрелищах они са­дились вместе с мужчинами. (3) Только девственным весталкам он предоставил в театре отдельное место напротив преторского

628

кресла. С атлетических же состязаний он удалил женщин со­вершенно: и когда на понтификальных играх[1066][1067][1068] народ потребовал вывести пару кулачных бойцов, он отложил это на утро следую­щего дня, сделав объявление, чтобы женщины не появлялись в

630 театре раньше пятого часа .

45. Сам он смотрел на цирковые зрелища из верхних комнат в домах своих друзей или вольноотпущенников, а иногда — со священного ложа[1069][1070], сидя вместе с женой и детьми. Часто он ухо­дил с представлений на несколько часов, иногда даже на целый день, испросив прощения и назначив вместо себя распорядителя. Но когда он присутствовал, то ничем уже более не занимался: то ли он хотел избежать нареканий, которым на его памяти подвер­гался его отец Цезарь за то, что во время игр читал письма и бу­маги или писал на них ответы, то ли просто любил зрелища и наслаждался ими, чего он никогда не скрывал и в чем не раз от­кровенно признавался. (2) Поэтому даже не на своих зрелищах и играх он раздавал от себя и венки, и много дорогих подарков, по­этому и на всяком греческом состязании он непременно награж­дал по заслугам каждого атлета. Но больше всего он любил смотреть на кулачных бойцов, в особенности латинских: и не только на обученных и признанных, которых он иногда даже стравливал с греками, но и на простых горожан, которые в пере­улочках бились стена на стену, без порядка и правил. (3) Одним словом, он не обошел вниманием никого из участников народных

632 зрелищ: атлетам он сохранил и умножил их привилегии , гла-

диаторам воспретил биться без пощады, актеров[1071] разрешил на­казывать только в театре и во время игр, а не всегда и везде, как это позволялось должностным лицам по старому закону. (4) Тем не менее и на состязаниях борцов, и на битвах гладиаторов он всегда соблюдал строжайший порядок, а вольности актеров су­рово пресекал: узнав, что Стефанион, актер римской комедии[1072][1073][1074], держит в услужении матрону, постриженную под мальчика, он 635 636

высек его в трех театрах и отправил в ссылку; пантомима Гиласа он по жалобе претора наказал плетью при всех в атрии своего дома, а Пилада выслал из Рима и Италии за то, что он со сцены оскорбительно показал пальцем на зрителя, который его освистал.

46. Вот каким образом устроил он город и городские дела. В Италии он умножил население, основав двадцать восемь коло­ний. Он украсил их постройками, обогатил податями и даже от­части приравнял их по правам и значению к столице: именно, он установил, чтобы декурионы[1075] каждой колонии участвовали в выборах столичных должностных лиц, присылая свои голоса за печатями в Рим ко дню общих выборов. И чтобы у именитых лю­дей не уменьшалось влияние, а у простых — потомство, он всех, кого город представлял ко всаднической службе, с готовностью к ней допускал, а всех, кто мог похвастаться сыновьями или доче­рями, он при своих разъездах по областям[1076] награждал тысячей сестерциев за каждого.

47. Из провинций он взял на себя те, которые были значитель­нее и управлять которыми годичным наместникам было трудно и небезопасно; остальные он отдал в управление проконсулам по

жребию. Впрочем, некоторые он в случае надобности обменивал, а при объездах часто посещал и те и другие. Некоторые союзные города[1077][1078][1079], своеволием увлекаемые к гибели, он лишил свободы; другие города он или поддержал в их долгах, или отстроил после

640 землетрясения, или наградил латинским или римским граждан­ством за заслуги перед римским народом. Как кажется, нет такой провинции, которую бы он не посетил, если не считать Африки и Сардинии: он и туда готовился переправиться из Сицилии после победы над Секстом Помпеем, но ему помешали сильные и не­прерывные бури, а потом для этого уже не представилось ни времени, ни повода.

48. Царства64 , которыми он овладел по праву войны, он почти все или вернул прежним их властителям, или передал другим иноземцам. Союзных царей он связывал друг с другом взаимным родством, с радостью устраивая и поощряя их брачные и друже­ские союзы. Он заботился о них, как о частях и членах единой державы, приставлял опекунов к малолетним или слабоумным, пока они не подрастут или не поправятся, а многих царских детей воспитывал и обучал вместе со своими.

49. Из военных сил легионы и вспомогательные войска он разместил по провинциям, один флот поставил у Мизена, а дру­гой — у Равенны, для обороны Верхнего и Нижнего морей. Ос­тальные отряды он отобрал отчасти для охраны столицы, отчасти — для своей собственной, так как сопровождавшую его калагур- ританскую стражу[1080] он распустил после победы над Антонием, а германскую — после поражения Вара. Однако он никогда не держал в Риме более трех когорт, да и то без укрепленного лаге­

ря; остальные он обычно рассылал на зимние и летние квартиры в ближние города. (2) Всем воинам, где бы они ни служили, он назначил единое жалование и наградные, определив для каждого чины и сроки службы и пособие при отставке, чтобы после от­ставки ни возраст, ни бедность не побуждали их к мятежам. Что­бы средства для жалования и наград всегда были наготове, он учредил военную казну и обеспечил ее за счет новых налогов[1081].

Желая быстрее и легче получать вести и сообщения о том, что происходит в каждой провинции, он сначала расположил по во­енным дорогам через небольшие промежутки молодых людей, а потом расставил и повозки, чтобы можно было в случае надобно­сти лично расспросить тех гонцов, которые доставляли донесе­ния прямо с мест.

50. Подорожные, бумаги и письма он первое время запечаты­вал изображением сфинкса, потом изображением Александра Великого и, наконец — своим собственным, резьбы Диоскурида; им продолжали в дальнейшем пользоваться и его преемники. В письмах он всегда точно помечал время их написания, указывая час дня и даже ночи.

51. Милосердие его и гражданская умеренность засвидетель­ствованы многими примечательными случаями. Не буду пере­числять, скольким и каким своим противникам он не только даровал прощение и безопасность, но и допустил их к первым постам в государстве. Плебея Юния Новата он наказал только денежной пеней, а другого, Кассия Патавина, — только легким изгнанием, хотя первый распространял о нем злобное письмо от имени молодого Агриппы[1082], а второй при всех заявлял на пиру, что полон желания и решимости его заколоть. (2) А однажды на следствии, когда Эмилию Элиану из Кордубы в числе прочих провинностей едва ли не больше всего вменялись дурные отзывы о Цезаре, он обернулся к обвинителю и сказал с притворным гне­вом: "Докажи мне это, а уж я покажу Элиану, что и у меня есть язык: ведь я могу наговорить о нем еще больше", — и более он ни тогда, ни потом не давал хода этому делу. (3) А когда Тиберий

в письме жаловался ему на то же самое, но с большей резкостью, он ответил ему так: "Не поддавайся порывам юности, милый Ти­берий, и не слишком возмущайся, если кто-то обо мне говорит дурное: довольно и того, что никто не может нам сделать дурно­го".

52. Храмов в свою честь он не дозволял возводить ни в какой провинции иначе, как с двойным посвящением ему и Риму[1083]. В столице же он от этой почести отказывался наотрез. Даже сереб­ряные статуи, уже приготовленные в его честь, он все перелил на монеты и из этих денег посвятил два золотых треножника Апол­лону Палатинскому. Диктаторскую власть народ предлагал ему неотступно, но он на коленях, спустив с плеч тогу, обнажив грудь, умолял его от этого избавить.

53. Имени "государь"[1084] он всегда страшился как оскорбления и позора. Когда при нем на зрелищах мимический актер произнес со сцены:

О добрый, справедливый государь! —

и все, вскочив с мест, разразились рукоплесканиями, словно речь шла о нем самом, он движением и взглядом тотчас унял непри­стойную лесть, а на следующий день выразил зрителям порица­ние в суровом эдикте. После этого он даже собственных детей и внуков не допускал ни в шутку, ни всерьез называть его господи­ном, и даже между собой запретил им пользоваться этим лест­ным обращением. (2) Не случайно он старался вступать и выступать из каждого города и городка только вечером или но­чью, чтобы никого не беспокоить приветствиями и напутствиями. Когда он бывал консулом, то обычно передвигался пешком, ко­гда не был консулом — в закрытых носилках. К общим утренним приветствиям он допускал и простой народ, принимал от него прошения с необычайной ласковостью: одному оробевшему про­

сителю он даже сказал в шутку, что тот подает ему просьбу, словно грош слону. (3) Сенаторов в дни заседаний он приветст­вовал только в курии на их местах, к каждому обращаясь по име-

647

ни, без напоминания , даже уходя и прощаясь, он не заставлял их вставать с места. Со многими он был знаком домами и не пе­реставал бывать на семейных праздниках, пока однажды в ста­рости не утомился слишком сильно на чьей-то помолвке. С сенатором Церринием Галлом он не был близок, но когда тот вдруг ослеп и решил умереть от голоду, он посетил его и своими утешениями убедил не лишать себя жизни.

54. Однажды в сенате во время его речи кто-то сказал: "Не по­нимаю!", — а другой: "Я бы тебе возразил, будь это возможно!" Не раз, возмущенный жестокими спорами сенаторов, он покидал курию; ему кричали вслед: "Нельзя запрещать сенаторам рассуж­дать о государственных делах!"

При пересмотре списков, когда сенаторы выбирали друг дру­га, Антистий Лабеон подал голос за жившего в ссылке Марка Лепида, давнего врага Августа, и на вопрос Августа, неужели не нашлось никого достойнее, ответил: "У каждого свое мнение" . И все-таки за вольные или строптивые речи от него никто не по­страдал.

55. Даже подметные письма, разбросанные в курии, его не смутили: он обстоятельно их опроверг и, не разыскивая даже со­чинителей, постановил только впредь привлекать к ответу тех, кто распространяет под чужим именем порочащие кого-нибудь стихи или письма.

56. В ответ на задевавшие его дерзкие или злобные шутки он также издал эдикт; однако принимать меры против вольных вы-

649

сказываний в завещаниях он запретил. [1085][1086][1087]

Присутствуя на выборах должностных лиц, он всякий раз об­ходил трибы со своими кандидатами и просил за них по старин­ному обычаю. Он и сам подавал голос в своей трибе, как простой гражданин. Выступая свидетелем в суде, он терпел допросы и возражения с редким спокойствием. (2) Он уменьшил ширину своего форума, не решаясь выселить владельцев из соседних до­мов. Представляя вниманию народа своих сыновей, он всякий раз прибавлял: "Если они того заслужат". Когда перед ними, еще подростками, встал и разразился рукоплесканиями целый театр, он был этим очень недоволен. Друзей своих он хотел видеть сильными и влиятельными в государственных делах, но при тех же правах и в ответе перед теми же судебными законами, что и прочие граждане.

(3) Когда его близкий друг Ноний Аспренат[1088] был обвинен Кассием Севером в отравлении, он спросил в сенате, как ему сле­дует поступить: он боится, что, по общему мнению, если он вме­шается, то отнимет из-под власти законов подсудимого, а если не вмешается, то покинет и обречет на осуждение друга. И с одоб­рения всех он несколько часов просидел на свидетельских скамь­ях, но все время молчал, и не произнес даже обычной в суде похвалы подсудимому. (4) Присутствовал он и на процессах кли­ентов, например, у некоего Скутария, солдата на сверхсрочной службе, обвиненного в насилии. Только одного из подсудимых и только откровенными просьбами спас он от осуждения, перед лицом судей умолив обвинителя отступиться: это был Кастри- ций, от которого он узнал о заговоре Мурены.

57. Какой любовью пользовался он за эти достоинства, не­трудно представить. О сенатских постановлениях я не говорю, так как их могут считать вынужденными или льстивыми. Всад­ники римские добровольно и по общему согласию праздновали его день рождения каждый год два дня подряд. Люди всех сосло­вий по обету ежегодно бросали в Курциево озеро[1089] монетку за его здоровье, а на новый год[1090] приносили ему подарки на Капи­толий, даже если его не было в Риме; на эти средства он потом купил и поставил по всем кварталам дорогостоящие статуи богов — Аполлона Сандалиария, Юпитера Трагеда и других.

(2) На восстановление его палатинского дома, сгоревшего во время пожара, несли деньги и ветераны, и декурии, и трибы, и отдельные граждане всякого разбора, добровольно и кто сколько мог; но он едва прикоснулся к этим кучам денег и взял не боль­ше, чем по денарию из каждой. При возвращении из провинций его встречали не только добрыми пожеланиями, но и пением пе­сен. Следили даже за тем, чтобы в день его въезда в город нико­гда не совершалось казней.

58. Имя отца отечества[1091] было поднесено ему всем народом, внезапно и единодушно. Первыми это сделали плебеи, отправив к нему посольство в Анций, а после его отказа — приветствуя его в Риме при входе в театр огромной толпою в лавровых венках; вслед за ними и сенат высказал свою волю, но не в декрете и не общим криком, а в выступлении Валерия Мессалы. По общему поручению он сказал так: "Да сопутствует счастье и удача[1092] тебе и дому твоему, Цезарь Август! Такими словами молимся мы о вековечном благоденствии и ликовании всего государства: ныне сенат в согласии с римским народом поздравляет тебя отцом оте­чества". Август со слезами на глазах отвечал ему такими слова­ми: привожу их в точности, как и слова Мессалы: "Достигнув исполнения моих желаний, о чем еще могу я молить бессмертных богов, отцы сенаторы, как не о том, чтобы это ваше единодушие сопровождало меня до скончания жизни!"

59. Врачу Антонию Музе, исцелившему его от смертельной болезни, сенаторы на свои деньги поставили статую возле извая­ния Эскулапа. А некоторые отцы семейства в завещаниях прика­зывали, чтобы их наследники совершили на Капитолии обетные жертвы за то, что Август их пережил, и чтобы перед жертвенны­ми животными несли соответствующую надпись.

В Италии некоторые города день, когда он впервые их посе­тил, сделали началом нового года. Многие провинции не только воздвигали ему храмы и алтари, но и учреждали пятилетние иг- ры[1093] чуть ли не в каждом городке.

60. Цари, его друзья и союзники, основывали каждый в своем царстве города под названием Цезарея, а все вместе, сложив­шись, намеревались достроить и посвятить гению Августа храм Юпитера Олимпийского[1094] в Афинах, заложенный еще в древно­сти; и не раз они покидали свои царства, чтобы повседневно со­провождать его не только в Риме, но и в провинциях, без царских отличий, одетые в тоги, прислуживая ему, как клиенты.

61. Изложив, таким образом, каков был Август на военных и гражданских должностях и как вел он государственные дела во всех концах земли в мирное и военное время, я перейду теперь к его частной и семейной жизни и опишу, каков он был и что с ним было дома, среди близких, с юных лет его и до последнего дня.

(2) Мать потерял он в первое свое консульство, сестру Октавию — на пятьдесят четвертом году[1095]. К обеим он и при жизни выка­зывал высокое почтение, и после смерти воздал им величайшие почести.

62. Помолвлен он был еще в юности с дочерью Публия Сер- вилия Исаврика. Однако после первого примирения с Антонием, когда их воины потребовали, чтобы оба полководца вступили в родственную связь, он взял в жены Клавдию, падчерицу Анто­ния, дочь Фульвии от Публия Клодия, хотя она едва достигла брачного возраста; но поссорившись со своей тещей Фульвией,

он, не тронув жены, отпустил ее девственницей. (2) Вскоре он женился на Скрибонии[1096], которая уже была замужем за двумя консулярами и от одного имела детей; но и с нею он развелся, "устав от ее дурного нрава", как он сам пишет. После этого он тотчас вступил в брак с Ливией Друзилллой, которую беремен­ной отнял у ее мужа Тиберия Нерона; и ее он, как никого, любил и почитал до самой смерти.

63. От Скрибонии у него родилась дочь Юлия, от Ливии он детей не имел, хотя больше всего мечтал об этом; зачатый ею младенец родился преждевременно. Юлию он выдал сперва за Марцелла, сына своей сестры, когда тот едва вышел из детского возраста[1097]; после его смерти — за Марка Агриппу, уговорив се­стру уступить ему зятя, так как Агриппа уже был женат на одной из сестер Марцелла и имел от нее детей; (2) а когда и Агриппа умер, он долго искал для дочери мужа даже среди всаднического сословия и наконец выбрал ей супругом своего пасынка Тиберия, заставив его развестись с женою, беременной уже вторым ребен­ком. Марк Антоний пишет, что сперва Юлия была обручена с его сыном Антонием, а потом — с гетским царем Котизоном[1098], и тогда же сам Август за это просил себе в жены царскую дочь.

64. Внуков он имел от Агриппы троих — Гая, Луция и Агрип­пу; внучек — двоих, Юлию и Агриппину. Юлию он выдал за Лу­ция Павла, сына цензора, Агриппину — за Германика, внука своей сестры. Гая и Луция он усыновил, купив их у Агриппы по древнему обычаю[1099]; их он с детства приблизил к государствен­

ным делам и посылал в провинции и к войскам как назначенных консулов[1100]. (2) Дочь и внучек он воспитывал так, что они умели даже прясть шерсть[1101]; он запрещал им все, чего нельзя было ска­зать или сделать открыто, записав в домашний дневник; и он так оберегал их от встреч с посторонними, что Луция Виниция, юношу знатного и достойного, он письменно упрекнул в не­скромности за то, что в Байях он подошел поприветствовать его дочь. (3) Внуков он обычно сам обучал и читать, и плавать[1102][1103][1104], и другим начальным знаниям, в особенности стараясь, чтобы они перенимали его почерк. Когда он обедал, они всегда сидели при 665

нем на нижнем ложе , а когда он путешествовал, они ехали впе­реди в повозке или скакали по сторонам.

65. Но среди этих радостей и надежд на процветание и добро­нравие потомства счастье вдруг его покинуло. Обеих Юлий, дочь 666 и внучку, запятнанных всеми пороками, ему пришлось сослать . Гая и Луция он потерял одного за другим через восемнадцать ме­сяцев — Гай скончался в Ликии, Луций — в Массилии. Он усы­новил на форуме перед собранием курий[1105] своего третьего внука Агриппу и пасынка Тиберия, но от Агриппы за его низкий и жес­токий нрав он вскоре отрекся и сослал его в Соррент.

(2) Смерть близких была ему не так тяжела, как их позор. Участь Гая и Луция не надломила его; но о дочери он доложил в сенате лишь заочно, в послании, зачитанном квестором, и после этого долго, терзаясь стыдом, сторонился людей и подумывал

668

даже, не казнить ли ее . По крайней мере, когда около этого времени повесилась одна из ее сообщниц, вольноотпущенница Феба, он сказал, что лучше бы ему быть отцом Фебы. (3) Сослан­ной Юлии он запретил давать вино и предоставлять малейшие удобства; он не подпускал к ней ни раба, ни свободного без сво­его ведома и всегда в точности узнавал, какого тот возраста, рос­та, вида и даже какие у него телесные приметы или шрамы. Только пять лет спустя он перевел ее с острова на материк и не­много смягчил условия ссылки; но о том, чтобы совсем ее про­стить, бесполезно было его умолять. В ответ на частые и настойчивые просьбы римского народа он только пожелал всему собранию таких же жен и дочерей. (4) Ребенка, родившегося у младшей Юлии после ее осуждения, он не захотел ни признавать, ни воспитывать. Агриппу, который не становился мягче и с каж­дым днем все более терял рассудок, он перевез на остров и, сверх того, заключил под стражу; особым сенатским постановлением он приказал держать его там пожизненно. А на всякое упомина­ние о нем или двух Юлиях он только восклицал со стоном:

Лучше бы мне и безбрачному жить и бездетному сгинуть![1106][1107]

и называл их не иначе, как тремя своими болячками и язвами.

66. Дружбу он завязывал нелегко, но верность соблюдал неук­лонно, и не только должным образом награждал заслуги и досто­инства друзей, но и готов был сносить их пороки и провинности, — до известной, конечно, меры. Примечательно, что из всех его друзей нельзя найти ни одного опального, если не считать Саль- видиена Руфа и Корнелия Галла. Обоих он возвысил из ничтож­ного состояния: одного — до консульского сана, другого — до наместничества в Египте. (2) Первого, замыслившего переворот, он отдал для наказания сенату; второму, за его неблагодарность и злокозненность, он запретил появляться в своем доме и в своих провинциях. Но когда погиб и Галл, доведенный до самоубийства нападками обвинителей и указами сената, Август, поблагодарив

за преданность всех своих столь пылких заступников, не мог удержаться от слез и сетований на то, что ему одному в его доле нельзя даже сердиться на друзей сколько хочется. (3) Остальные же его друзья наслаждались богатством и влиянием до конца жизни, почитаясь первыми в своих сословиях, хотя и ими подчас он бывал недоволен. Так, не говоря об остальных, он не раз жа­ловался, что даже Агриппе недостает терпимости, а Меценату — умения молчать, когда Агриппа[1108] из пустого подозрения, будто к нему охладели и предпочитают ему Марцелла, бросил все и уе­хал в Митилены, а Меценат, узнав о раскрытии заговора Мурены, выдал эту тайну своей жене Теренции[1109].

(4) В свою очередь, и сам он требовал от друзей такой же от­ветной привязанности как при жизни, так и после смерти. Дейст­вительно, хотя он нимало не домогался наследств и никогда ничего не принимал по завещаниям людей незнакомых, но к по­следним заветам друзей был необычайно чувствителен, и если в завещании о нем упоминалось небрежно и скупо, то непритворно огорчался, а если почтительно и лестно, то откровенно радовался. Когда завещатели оставляли детей, он или тотчас передавал им свою долю наследства и отказанные ему подарки, или же сохра­нял ее на время их малолетства, а в день совершеннолетия или свадьбы возвращал с процентами.

67. Хозяином и патроном был он столь же строгим, сколь ми­лостивым и мягким. Многих вольноотпущенников он держал в чести и близости — например Ликина, Келада и других. Косм, его раб, оскорбительно о нем отзывался — он удовольствовался тем, что заковал его в цепи. Диомед, его управляющий, сопрово­ждал его на прогулке, но когда на них вдруг выскочил дикий ка­бан, перепугался и бросил хозяина одного — он побранил его не за провинность, а только за трусость, и опасное происшествие обратил в шутку, так как злого умысла тут не было. И в то же время он заставил умереть Пола, одного из любимых своих воль­ноотпущенников, узнав, что тот соблазнял замужних женщин; Таллу, своему писцу, он переломал ноги за то, что тот за пятьсот денариев выдал содержание его письма, а когда наставник и слу­

жители его сына Гая, воспользовавшись болезнью и смертью по­следнего, начали бесстыдно и жадно обирать провинцию, он приказал швырнуть их в реку с грузом на шее.

68. В ранней юности он стяжал дурную славу многими позор­ными поступками. Секст Помпей обзывал его женоподобным. Марк Антоний уверял, будто свое усыновление купил он по­стыдной ценой, а Луций, брат Марка, — будто свою невинность, початую Цезарем, он предлагал потом в Испании и Авлу Гирцию за триста тысяч сестерциев, и будто икры себе он прижигал скор­лупою ореха, чтобы мягче был волос. Мало того — весь народ однажды на зрелищах встретил шумными рукоплесканиями брошенный со сцены стих, угадав в нем оскорбительный намек на его счет, — речь шла о жреце Матери богов, ударяющем в бу­бен:

r, 672

Смотри, как все покорствует развратнику!

69. Что он жил с чужими женами, не отрицают даже его дру­зья; но они оправдывают его тем, что он шел на это не из похоти, а по расчету, чтобы через женщин легче выведывать замыслы противников. А Марк Антоний, попрекая его, поминает и о том, как не терпелось ему жениться на Ливии, и о том, как жену одно­го консуляра он на глазах у мужа увел с пира к себе в спальню, а потом привел обратно, растрепанную и красную до ушей, и о том, как он дал развод Скрибонии за то, что она позволяла себе ревновать к сопернице, и о том, как друзья подыскивали ему лю­бовниц, раздевая и оглядывая взрослых девушек и матерей се­мейств, словно рабынь у работорговца Торания. (2) Антоний даже писал ему по-приятельски, когда между ними еще не было ни тайной, ни явной вражды: "С чего ты озлобился? Оттого, что я живу с царицей? Но она моя жена, и не со вчерашнего дня, а уже девять лет. А ты как будто живешь с одной Друзиллой? Будь мне неладно, если ты, пока читаешь это письмо, не переспал со своей Тертуллой, или Терентиллой, или Руфиллой, или Сальвией Тити- зенией, или со всеми сразу, — да и не все ли равно, в конце кон­цов, где и с кем ты путаешься?"[1110]

70. Его тайное пиршество, которое в народе называли "пиром двенадцати богов", также было у всех на устах: его участники возлежали за столом, одетые богами и богинями, а сам он изо­бражал Аполлона. Не говоря уже о той брани, какою осыпал его Антоний, ядовито перечисляя по именам всех гостей, об этом свидетельствует и такой всем известный безымянный стишок:

Только лишь те господа подыскали для пира хорага Шесть богов, шесть богинь Маллия вдруг увидал. И между тем, как в обличье обманщика-Феба безбожный Цезарь являл на пиру прелюбодейства богов, Все от земли отвратили свой лик небесные силы Позолоченный трон бросив, Юпитер бежал.

(2) Слухи об этом пиршестве усугублялись тем, что в Риме то­гда стояли нужда и голод: уже на следующий день слышались восклицания, что боги сожрали весь хлеб и что Цезарь — впрямь Аполлон, но Аполлон-мучитель[1111] (под таким именем почитался этот бог в одном из городских кварталов). Ставили ему в вину и жадность к коринфским вазам[1112][1113] и богатой утвари, и страсть к игре в кости. Так, во время проскрипций под его статуей появи­лась надпись:

Отец мой ростовщик, а сам я вазовщик665, —

ибо уверяли, что он занес некоторых людей в списки жертв, что­бы получить их коринфские вазы; а во время сицилийской войны ходила такая эпиграмма:

Разбитый в море дважды, потеряв суда,

Он мечет кости, чтоб хоть в этом выиграть.

71. Из всех этих обвинений и нареканий он легче всего опро­верг упрек в постыдном пороке, от которого жизнь его была чис­та и тогда, и потом; а затем — упрек в роскоши, так как даже после взятия Александрии он не взял для себя из царских бо­

гатств ничего, кроме одной плавиковой чаши[1114], а будничные зо­лотые сосуды вскоре все отдал в переплавку. Сладострастным утехам он предавался и впоследствии и был, говорят, большим любителем молоденьких девушек, которых ему отовсюду добы­вала сама жена. Игроком прослыть он не боялся и продолжал иг­рать для своего удовольствия даже в старости, попросту и открыто, не только в декабре месяце[1115], но и в другие праздники и будни. (2) Это не подлежит сомнению: в собственноручном письме он пишет так: "За обедом, милый Тиберий, гости у нас были все те же, да еще пришли Виниций и Силий Старший. За едой и вчера и сегодня мы играли по-стариковски: бросали кости, и у кого выпадет "собака" или шестерка, тот ставил на кон по де­нарию за кость, а у кого выпадет "Венера", тот забирал день­ги"[1116]. (3) И в другом письме опять: "Милый Тиберий, мы провели Квинкватрии[1117] с полным удовольствием: играли всякий день, так что доска не остывала. Твой брат за игрой очень горя­чился, но в конечном счете проиграл немного: он был в большом проигрыше, но против ожидания помаленьку из него выбрался. Что до меня, то я проиграл тысяч двадцать, но только потому, что играл, не скупясь, на широкую руку, как обычно. Если бы стре­бовать все, что я каждому уступил, да удержать все, что я каждо­му одолжил, то был бы я в выигрыше на все пятьдесят тысяч. Но мне это не нужно: пусть лучше моя щедрость прославит меня до небес". (4) А дочери он пишет так: "Посылаю тебе двести пятьде­сят денариев, как и всем остальным гостям, на случай, если кому за обедом захочется сыграть в кости или в чет и нечет".

72. Во всем остальном, как известно, обнаруживал он вели­чайшую воздержанность и не давал повода ни для каких подоз­рений. Жил он сначала близ римского форума, над Колечниковой

лестницей, в доме, принадлежавшем когда-то оратору Кальву, а потом — на Палатине, в доме Гортензия; но и этот дом был скромный, не примечательный ни размером, ни убранством, — даже портики были короткие, с колоннами альбанского камня[1118], а в комнатах не было ни мрамора, ни штучных полов. Спал он больше сорока лет в одной и той же спальне[1119] зимой и летом и зиму всегда проводил в Риме, хотя мог убедиться, что зимой го­род вреден для его здоровья. (2) Если он хотел заниматься тайно или без помехи, для этого у него была особая верхняя комнатка, которую он называл своими Сиракузами[1120] и "мастеровушкой"; тогда он перебирался или сюда или к кому-нибудь из вольноот­пущенников на загородную виллу, а когда был болен, ложился в доме Мецената[1121][1122]. Отдыхать он чаще всего уезжал или в Кампа­нию, на взморье и острова, или в городки неподалеку от Рима — в Ланувий, Пренесте или Тибур, где он часто даже правил суд, сидя под портиком храма Геркулеса. (3) Больших и роскошных домов он не терпел, и даже стоивший немалых денег дворец Юлии Младшей приказал разрушить до основания. Собственные виллы, очень скромные, он украшал не статуями и не картинами, а террасами и рощами, и собирал там древние и редкие вещи: на­пример, на Капри — доспехи героев и огромные кости исполин-

684

ских зверей и чудовищ, которые считают останками гигантов .

73. В простоте его обстановки и утвари можно убедиться и те­перь по сохранившимся столам и ложам, которые вряд ли удов­летворили бы и простого обывателя. Даже спал он, говорят, на постели низкой и жестко постланной. Одежду надевал только

домашнего изготовления, сработанную сестрой, женой, дочерью или внучками; тогу носил ни тесную, ни просторную, полосу на ней ни широкую, ни узкую[1123], а башмаки подбивал толстыми по­дошвами, чтобы казаться выше. Впрочем, нарядную одежду и обувь он всегда держал под рукой в спальне на случай внезапной и неожиданной надобности.

74. Давал обеды он постоянно, и непременно со всеми блюда­ми, а приглашения посылал с большим разбором и званий и лиц. Валерий Мессала сообщает, что ни один вольноотпущенник не допускался к его столу — исключение делалось только для Ме­ны, да и то лишь после того, как за выдачу флота Секста Помпея он получил гражданство; а сам Август пишет, что однажды при­гласил к обеду своего бывшего охраннника, на вилле которого остановился. К столу он иногда приходил позже всех, а уходил раньше всех, так что гости начинали закусывать до его появления и оставались за столом после его ухода. За обедом бывало три перемены, самое большее — шесть[1124][1125]; все подавалось без особой изысканности, но с величайшим радушием. Тех, кто молчал или беседовал потихоньку, он вызывал на общий разговор, а для раз­влечения приглашал музыкантов, актеров и даже бродячих пля-

687 сунов из цирка, чаще же всего — сказочников .

75. Праздники и торжества справлял он обычно с большой пышностью, а иногда — только в шутку. Так, и на Сатурналиях и в другое время, ежели ему было угодно, он иногда раздавал в по­дарок и одежды, и золото, и серебро, иногда — монеты разной чеканки, даже царские и чужеземные, а иногда только войлок, губки, мешалки, клещи и тому подобные предметы с надписями двусмысленными и загадочными[1126]. Любил он также на пиру продавать гостям жребии на самые неравноценные предметы или

устраивать торг на картины, повернутые лицом к стене, чтобы покупки то обманывали, то превосходили ожидания покупателей. Гости с каждого ложа должны были предлагать свою цену и по­том делить убыток или выигрыш.

76. Что касается пищи — я и этого не хочу пропустить, — то ел он очень мало и неприхотливо. Любил грубый хлеб, мелкую рыбешку, влажный сыр, отжатый вручную, зеленые фиги второго сбора; закусывал и в предобеденные часы, когда и где угодно, если только чувствовал голод. Вот его собственные слова из письма: "В одноколке мы подкрепились хлебом и финиками".

(2) И еще: "Возвращаясь из царской курии, я в носилках съел ломоть хлеба и несколько ягод толстокожего винограда". И опять: "Никакой иудей не справлял субботний пост[1127] с таким усердием, милый Тиберий, как я постился нынче: только в бане, через час после захода солнца пожевал я кусок-другой перед тем, как растираться". Из-за такой беззаботности он не раз обедал один, до прихода или после ухода гостей, а за общим столом ни к чему не притрагивался.

77. Вина по натуре своей он пил очень мало. В лагере при Му- тине он за обедом выпивал не более трех кубков, как сообщает Корнелий Непот[1128], а впоследствии, даже когда давал себе пол­ную волю, — не более секстария[1129]; если он выпивал больше, то принимал рвотное. Больше всего любил он ретийское вино[1130]. Впрочем, натощак пил он редко, а вместо этого жевал либо хлеб, размоченный в холодной воде, либо ломтик огурца, либо ствол латука, либо свежие или сушеные яблоки с винным привкусом.

78. После дневного завтрака он, как был, одетый и обутый, ложился ненадолго отдохнуть, закутав ноги и заслонив рукой глаза. А после обеда он отправлялся на ложе для ночной работы и там оставался до поздней ночи, пока не заканчивал все или

почти все дневные дела[1131]. Затем он ложился в постель, но спал, самое большее, часов семь, да и то неполных, потому что за это время раза три или четыре просыпался. (2) Если, как это бывает, ему не удавалось сразу опять заснуть, он посылал за чтецами или рассказчиками и тогда снова засыпал, не просыпаясь иной раз уже до света. Он не оставался в темноте без сна, если никого не было рядом. Рано вставать он не любил, и если ему нужно было встать раньше обычного для какого-нибудь дела или обряда[1132][1133], он для удобства ночевал по соседству в доме у кого-нибудь из близ­ких. Но и так он часто недосыпал и тогда не раз забывался дре­мотой в носилках, пока рабы несли их по улицам и по временам останавливались передохнуть.

79. С виду он был красив и в любом возрасте сохранял при­влекательность, хотя и не старался прихорашиваться. О своих волосах он так мало заботился, что давал причесывать себя для скорости сразу нескольким цирюльникам, а когда стриг или брил бороду, то одновременно что-нибудь читал или даже писал. Лицо его было спокойным и ясным, говорил ли он или молчал: один из галльских вождей даже признавался среди своих, что именно это и поколебало его и остановило, когда он собирался при переходе через Альпы, приблизившись под предлогом разговора, столк­нуть Августа в пропасть. (2) Глаза у него были светлые и бле­стящие; он любил, чтобы в них чудилась некая божественная сила, и бывал доволен, когда под его пристальным взглядом со­беседник опускал глаза, словно от сияния солнца. Впрочем, к старости он стал хуже видеть левым глазом. Зубы у него были редкие, мелкие, неровные, волосы — рыжеватые и чуть вьющие­ся, брови — сросшиеся, уши — небольшие, нос — с горбинкой и заостренный, цвет кожи — между смуглым и белым. Росту он был невысокого — впрочем, вольноотпущенник Юлий Марат, который вел его записки, сообщает, что в нем было пять футов и 695

три четверти , — но это скрывалось соразмерным и стройным сложением и было заметно лишь рядом с более рослыми людьми.

80. Тело его, говорят, было покрыто на груди и животе роди­мыми пятнами, напоминавшими видом, числом и расположением звезды Большой Медведицы; кожа во многих местах загрубела и от постоянного расчесывания и усиленного употребления скреб­ка образовала уплотнения вроде струпьев[1134]. Бедро и голень ле­вой ноги были у него слабоваты, нередко он даже прихрамывал; помогали ему от этого горячий песок и тростниковые лубки. А иногда ему не повиновался указательный палец правой руки: на холоде его так сводило, что только с помощью рогового наперст­ка он кое-как мог писать. Жаловался он и на боль в пузыре, кото­рая ослабевала лишь когда камни выходили с мочой.

81. Тяжело и опасно болеть ему за всю жизнь случилось не­сколько раз, сильнее всего — после покорения Кантабрии: тогда его печень так страдала от истечений желчи, что он в отчаянии вынужден был обратиться к лечению необычному и сомнитель­ному: вместо горячих припарок, которые ему не помогали, он, по совету Антония Музы, стал употреблять холодные. (2) Были у него и недомогания, повторяющиеся каждый год в определенное время: около своего дня рождения он обычно чувствовал рас­слабленность, ранней весной страдал от расширения предсердия, а при южном ветре — от насморка. При таком расстроенном здо­ровье он с трудом переносил и холод, и жару.

82. Зимой он надевал не только четыре туники и толстую тогу, но и сорочку, и шерстяной нагрудник, и обмотки на бедра и го­лени. Летом он спал при открытых дверях, а иногда даже в пери- стиле[1135], перед фонтаном, обмахиваемый рабом. Солнца не терпел он и в зимнее время и даже дома не выходил на воздух с непокрытой головой. Путешествовал он в носилках, ночами, по­немногу и медленно, так что до Пренесте или Тибура[1136] добирал­ся только за два дня; а если до места можно было доехать морем, он предпочитал плыть на корабле.

(2) Свое слабое здоровье он поддерживал заботливым уходом. Прежде всего, он редко купался: вместо этого он обычно расти-

699 рался маслом или потел перед открытым огнем , а потом ока­тывался комнатной или согретой на солнце водой. А когда ему приходилось от ломоты в мышцах принимать горячие морские 700

или серные ванны , он только окунал в воду то руки, то ноги, сидя на деревянном кресле, которое по-испански называл "дуре- та".

83. Упражнения в верховой езде и с оружием на Марсовом по­ле он прекратил тотчас после гражданских войн. Некоторое вре­мя после этого он еще упражнялся с мячом, набитым или надутым, а потом ограничился верховыми и пешими прогулками; в конце каждого круга он переходил с шага на бег вприпрыжку,

701 завернувшись в одеяло или простыню.

Для умственного отдыха он иногда удил рыбу удочкой, а ино­гда играл в кости, камешки и орехи с мальчиками-рабами. Ему нравились их хорошенькие лица и их болтовня, и он покупал их отовсюду, особенно же из Сирии и Мавритании; а к карликам, уродцам и тому подобным питал отвращение, видя в них на­смешку природы и зловещее предзнаменование.

84. Красноречием и благородными науками он с юных лет за­нимался с охотой и великим усердием. В Мутинской войне среди всех своих забот он, говорят, каждый день находил время и чи­тать, и писать, и декламировать[1137][1138][1139][1140]. Действительно, он и впослед­ствии никогда не говорил ни перед сенатом, ни перед народом, ни перед войском, не обдумав и не сочинив свою речь заранее, хотя не лишен был способности говорить и без подготовки.

(2) А чтобы не полагаться на память и не тратить времени на заучивание, он первый стал все произносить по написанному. Даже частные беседы, даже разговоры со своей Ливией в важных случаях он набрасывал заранее и держался своей записи, чтобы не сказать по ошибке слишком мало или слишком много. Выго­вор у него был мягкий и своеобразный, он постоянно занимался с

учителем произношения; но иногда у него болело горло, и он об­ращался к народу через глашатая.

85. Он написал много прозаических сочинений разного рода; некоторые из них он прочитывал перед друзьями или перед пуб- ликой[1141]. Таковы "Возражения Бруту о Катоне"[1142], — их он читал однажды уже в старости, но, не дойдя до конца, устал и отдал дочитывать Тиберию; таковы "Поощрение к философии" и сочи­нение "О своей жизни"[1143] в тридцати книгах, доведенное только до кантабрийской войны. (2) Поэзии он касался лишь бегло.

Сохранилась одна книга, написанная гекзаметрами и озаглав­ленная "Сицилия", в соответствии с содержанием; сохранилась и другая книга, маленькая — "Эпиграммы"[1144], которые он по большей части сочинял в бане при купанье. За трагедию он было взялся с большим пылом, но не совладал с трагическим слогом и уничтожил написанное; а на вопрос друзей, что поделывает его Аякс[1145][1146], он ответил, что Аякс бросился на свою губку.

86. В слоге он стремился к изяществу и умеренности, избегая как пустых и звонких фраз, так и, по его выражению, "словес, попахивающих стариной"; больше всего он старался как можно яснее выразить свою мысль. Чтобы лучше этого достичь, ничем не смущая и не сбивая читателя или слушателя, он без колебаний

708 ставил предлоги при названиях городов и повторял союзы , без которых речь звучала бы легче, но понималась бы труднее. (2) Любителей старины и любителей манерности[1147] он одинаково осуждал за их противоположные крайности и не раз над ними издевался. В особенности он вышучивал своего друга Мецената за его, как он выражался, "напомаженные завитушки", и даже пи­сал на него пародии; но не щадил и Тиберия, который гонялся иной раз за старинными и обветшалыми словами. Марка Антония он прямо обзывает сумасшедшим, утверждая, будто его писаниям дивиться можно, но понять их нельзя; и потом, высмеивая его безвкусие и непостоянство в выборе слов, продолжает: (3) "Ты и не знаешь, с кого тебе брать пример: с Анния Цимбра и Верания Флакка, чтобы писать такими словесами, какие Саллюстий Крисп повытаскивал из Катоновых "Начал" или с азиатских риторов[1148], чтобы перенести в нашу речь их потоки слов без единой мысли?" А в письме к своей внучке Агриппине он хвалит ее хорошие за­датки, но добавляет: "Однако старайся избегать деланности, ко­гда говоришь и пишешь".

87. В повседневной речи некоторые выражения он употреблял особенно часто и своеобразно, об этом свидетельствуют его соб­ственноручные письма. В них, чтобы сказать, что кто-то никогда не заплатит долга, он всякий раз пишет: "заплатит в греческие календы"[1149], чтобы внушить, что любые обстоятельства следует переносить покорно, пишет: "довольно с нас и одного Катона"; а чтобы выразить быстроту и поспешность — "скорей, чем спаржа варится". (2) Вместо "дурак" он всегда пишет "дубина", вместо "черный" — "темный", вместо "сумасшедший" — "рехнувший­ся", вместо "мне не по себе" — "меня мутит", вместо "чувство­вать слабость" — "глядеть свеклой", а не "скапуститься", как

говорят в просторечии[1150]. Далее, он пишет "они есть" вместо "они суть" и "в дому" вместо "в доме"[1151][1152]; два последних выражения он употребляет только так, поэтому их следует считать не ошибкой, а привычкой. (3) И в почерке его я заметил некоторые особенно- 714

сти: он не разделяет слов и не делает переносов , а не помес­тившиеся в строке буквы подписывает тут же снизу, обведя их чертою.

88. Орфографию, то есть правила и предписания, установлен­ные грамматиками, он не старался соблюдать и, по-видимому, разделял мнение тех, кто думает, что писать надо так, как гово­рят. Часто он переставляет или пропускает не только буквы, а даже слоги, но такие ошибки бывают у всех: я не стал бы это от­мечать, если бы мне не казалось удивительным сообщение неко­торых историков, будто бы Август сместил за невежество и безграмотность одного легата, бывшего консула, когда заметил, что тот написал ixi вместо ipsi. Когда он пользуется тайнописью, то пишет В вместо А, С вместо В и так далее таким же образом, а вместо Х ставит двойное А.

89. Греческой словесностью занимался он с не меньшим усер­дием и достиг больших успехов. Его учителем красноречия был Аполлодор Пергамский, которого он в молодости даже увез с со­бой из Рима в Аполлонию, несмотря на его преклонный возраст. Много разных познаний дала ему потом близость с философом Ареем[1153] и его сыновьями Дионисием и Никанором. Все же по- гречески он бегло не говорил и не решался что-либо сочинять, а в случае необходимости писал, что нужно, по-латыни и давал ко­му-нибудь перевести. Однако поэзию он знал хорошо, а древней

716

комедией даже восхищался и не раз давал ее представления на зрелищах.

(2) Читая и греческих и латинских писателей, он больше всего искал в них советов и примеров, полезных в общественной и ча­стной жизни; часто он выписывал их дословно и рассылал или своим близким, или наместникам и военачальникам, или должно­стным лицам в Риме, если они нуждались в таких наставлениях. Даже целые книги случалось ему читать перед сенатом и огла­шать народу в эдиктах: например, речь Квинта Метелла "Об ум­ножении потомства" и речь Рутилия "О порядке домостроения"[1154][1155]; этим он хотел показать, что не он первый обра­тился к таким заботам, но уже предкам были они близки. (3) Всем талантам своего времени он оказывал всяческое покрови­тельство. На открытых чтениях он внимательно и благосклонно слушал не только стихотворения и исторические сочинения, но и речи и диалоги. Однако о себе дозволял он писать только лучшим сочинителям и только в торжественном слоге, и приказывал пре­торам следить, чтобы литературные состязания[1156][1157] не нанесли уро­на его имени.

90. В делах веры и суеверия вот что о нем известно. Перед 719

громом и молнией испытывал он не в меру малодушный страх: везде и всюду он носил с собою для защиты от них тюленью шкуру, а при первом признаке сильной грозы скрывался в под­

земное убежище, — в такой ужас повергла его когда-то ночью в

720 дороге ударившая рядом молния, о чем мы уже говорили .

91. Сновидениям, как своим, так и чужим, относящимся к не­му, он придавал большое значение. В битве при Филиппах он по нездоровью не собирался выходить из палатки, но вышел, пове-

721 рив вещему сну своего друга ; и это его спасло, потому что вра­ги захватили его лагерь и, думая, что он еще лежит в носилках, искололи и изрубили их на куски. Сам он каждую весну видел сны частые и страшные, но пустые и несбывчивые, а в остальное время года сны бывали реже, но сбывались чаще. (2) После того, как он посвятил на Капитолии храм Юпитеру Громовержцу и часто в нем бывал, ему приснилось, будто другой Юпитер, Капи­толийский, жалуется, что у него отбивают почитателей, а он ему отвечает, что Громовержец, стоя рядом, будет ему привратником; и вскоре после этого он украсил крышу Громовержца колоколь­чиками, какие обычно вешались у дверей. Под впечатлением другого ночного видения он каждый год в один и тот же день

722

просил у народа подаяния , протягивая пустую ладонь за медными монетами.

92. Некоторые приметы и предзнаменования он считал без­ошибочными. Если утром он надевал башмак не на ту ногу, ле­вый вместо правого, это было для него дурным знаком; если выпадала роса в день его отъезда в дальний путь по суше или по морю, это было добрым предвестием быстрого и благополучного возвращения. Но больше всего волновали его чудеса. Когда меж­ду каменных плит перед его домом выросла пальма, он перенес ее к водоему[1158][1159][1160][1161] богов Пенатов и очень заботился, чтобы она пус­тила корни. (2) Когда на острове Капри с его приездом вновь поднялись ветви древнего дуба, давно увядшие и поникшие к земле, он пришел в такой восторг, что выменял у неаполитанцев этот остров на остров Энарию. Соблюдал он предосторожности и в определенные дни: после нундин не отправлялся в поездки, а в ноны не начинал никакого важного дела; правда, Тиберию он пи­

сал, что здесь его останавливает только недоброе звучание слова

724

"ноны" .

93. Из чужеземных обрядов он с величайшим почтением отно­сился к древним и издавна установленным, но остальные прези­рал. Так, в Афинах он принял посвящение[1162][1163]; а потом, когда однажды в Риме при нем разбирался процесс о привилегиях жре­цов аттической Цереры и речь зашла о некоторых таинствах, он приказал судьям и толпе зрителей разойтись и один выслушал и истцов и ответчиков. И в то же время, путешествуя по Египту, он отказался свернуть с пути, чтобы посмотреть на Аписа[1164][1165], а сво­его внука Гая очень хвалил за то, что, проезжая через Иудею, он не пожелал совершить молебствие в Иерусалиме.

94. Заговорив об этом, не лишним будет сообщить и о событи­ях, случившихся до его рождения, в самый день рождения и впо­следствии, по которым можно было ожидать его будущего величия и догадываться о его неизменном счастье.

(2) В Велитрах некогда молния ударила в городскую стену, и было предсказано, что гражданин этого города когда-нибудь ста­нет властителем мира. В надежде на это жители Велитр и тогда и потом не раз воевали с римским народом, едва не погубив самих себя; но последующие события показали, что это знамение пред­вещало могущество Августа. (3) Юлий Марат сообщает, что за несколько месяцев до его рождения в Риме на глазах у всех со­вершилось чудо, возвестившее, что природа рождает римскому народу царя. Устрашенный сенат запретил выкармливать детей, которые родятся в этом году; но те, у кого жены были беремен­ны, позаботились, чтобы постановление сената не попало в ка- 727

значейство : каждый надеялся, что знамение относится к нему. (4) У Асклепиада Мендетского в "Рассуждениях о богах" я про­читал, что Атия однажды в полночь пришла для торжественного

богослужения в храм Аполлона и осталась там спать в своих но­силках, между тем как остальные матроны разошлись по до- мам[1166]; и тут к ней внезапно скользнул змей, побыл с нею и скоро уполз, а она, проснувшись, совершила очищение, как после сои­тия с мужем. С этих пор на теле у нее появилось пятно в виде змеи, от которого она никак не могла избавиться, и поэтому больше никогда не ходила в общие бани; а девять месяцев спустя родился Август и был по этой причине признан сыном Аполлона. Эта же Атия незадолго до его рождения видела сон, будто ее внутренности возносятся ввысь, застилая и землю и небо; а ее мужу Октавию приснилось, будто из чрева Атии исходит сияние солнца.

(5) В день его рождения, когда в сенате шли речи о заговоре Катилины, Октавий из-за родов жены явился с опозданием; и то­гда, как всем известно и ведомо, Публий Нигидий, узнав о при­чине задержки и спросив о часе рождения, объявил, что родился повелитель всего земного круга. А потом Октавий, проводя свое войско по дебрям Фракии, совершил в священной роще Вакха варварские гадания о судьбе своего сына, и жрецы ему дали та­кой же ответ: (6) в самом деле, когда он плеснул на алтарь вином, пламя так полыхнуло, что взметнулось выше кровли, до самого неба — а такое знаменье у этого алтаря было дано одному лишь Александру Великому, когда он приносил здесь жертвы. И в ту же ночь во сне Октавий увидел сына в сверхчеловеческом вели­чии, с молнией, скипетром и в одеянии Юпитера Благого и Вели­чайшего, в сверкающем венце, на увенчанной лаврами колеснице, влекомой двенадцатью конями сияющей белизны.

Еще во младенчестве, как о том повествует Гай Друз, однаж­ды вечером нянька оставила его в колыбели на полу, а на утро его там не было. Только после долгих поисков его, наконец, на­шли: он лежал в самой высокой башне дома, с лицом, обращен­ным к солнцу. (7) Только что научившись говорить, он однажды в дедовской усадьбе приказал замолчать надоедливым лягушкам и, говорят, с этих пор лягушки там больше не квакают. А когда он завтракал в роще на четвертой миле по кампанской дороге,

орел неожиданно выхватил у него из рук хлеб, взлетел в вышину и, вдруг, плавно снизившись, снова отдал ему хлеб[1167]. (8) Квинт Катул, освятив Капитолий, две ночи подряд видел сон: в первую ночь — будто Юпитер Благой и Величайший выбрал одного из подростков, резвившихся вокруг его алтаря, и положил ему на грудь изображение богини Ромы[1168], которое держал в руке; во вторую ночь — будто он увидел того же мальчика на коленях у Юпитера и приказал его оттащить, но бог удержал его, провещав, что в этом мальчике возрастает хранитель римского государства. А на следующий день Катул встретил Августа, которого никогда не видел, и, всмотревшись в него, с восторгом сказал, как похож он на мальчика, который ему снился. Впрочем, некоторые рас­сказывают первый сон Катула иначе: будто Юпитер в ответ на крики мальчиков, требовавших себе заступника, указал им на од­ного из них, в котором сбудутся все их желания, и, коснувшись перстами его губ, поцеловал персты. (9) А Марк Цицерон, сопро­вождая Гая Цезаря на Капитолий, также рассказывал друзьям свой сон минувшей ночи: будто отрок с благородным лицом спустился с неба на золотой цепи, встал на пороге Капитолийско­го храма и из рук Юпитера принял бич; когда же он вдруг увидел Августа, никому еще не знакомого, который сопровождал своего дядю Цезаря к жертвоприношению, он воскликнул, что это тот самый, чей образ являлся ему во сне.

(10) Когда он впервые надевал тогу совершеннолетнего, его сенаторская туника разорвалась на обоих плечах и упала к его ногам; некоторые увидели в этом знак, что все сословие, носящее эту одежду, когда-нибудь подчинится ему. (11) При Мунде, когда божественный Юлий вырубал лес на месте будущего лагеря, он увидел среди деревьев пальму и велел сохранить ее как предве­стье победы; а пальма внезапно пустила побег, который за не­сколько дней так разросся, что не только сравнялся с

материнским стволом, но и покрыл его своей тенью; и в ветвях у него появились голубиные гнезда[1169], хотя эти птицы больше все­го не любят жесткой и грубой листвы. Именно это знаменье, го­ворят, и побудило Цезаря назначить своим преемником внука своей сестры вперед всех остальных. (12) В бытность свою в Аполлонии он поднялся с Агриппой на башню к астрологу Фео- гену. Агриппа обратился к нему первый и получил предсказание будущего великого и почти невероятного; тогда Август из стыда и боязни, что его доля окажется ниже, решил скрыть свой час рождения и упорно не хотел его называть. Когда же после долгих упрашиваний он нехотя и нерешительно назвал его, Феоген вско­чил и благоговейно бросился к его ногам. С тех пор Август был настолько уверен в своей судьбе, что даже обнародовал свой го­роскоп и отчеканил серебряную монету со знаком созвездия Ко- зерога[1170], под которым он был рожден.

95. Когда после убийства Цезаря он воротился из Аполлонии и вступил в Рим, вокруг солнца вдруг появилось радужное кольцо, хотя день был ясный и безоблачный, и тотчас в гробницу Юлии, дочери Цезаря, ударила молния. А в первое его консульство, ко­гда он совершал гадание по птицам, ему, как некогда Ромулу, по­казались двенадцать коршунов; и когда он приносил жертвы, у всех животных печень оказалась раздвоенной снизу, что, по ут­верждению всех знатоков, предвещало счастливое и великое бу­дущее.

96. Даже исход всех войн он предугадывал заранее. Когда войска триумвиров сошлись перед Бононией, на его палатку сел орел; два ворона напали на него с двух сторон, но он отразил и поверг их на землю. Из этого все войско заключило, что между союзниками вскоре начнутся раздоры (как оно и случилось), и догадалось, чем они кончатся. При Филиппах[1171] один фессалиец возвестил ему предстоящую победу, услышав о ней от Юлия Це­заря, тень которого он встретил на непроезжей дороге. (2) Перед Перузией он совершал жертвоприношения, но не мог добиться

добрых знамений и уже велел привести новых жертвенных жи­вотных, как вдруг неприятели сделали внезапную вылазку и за­хватили все принадлежности жертвоприношения. Тогда гадатели единодушно решили, что все беды и опасности, возвещенные жертвователю, должны пасть на того, кто завладел жертвенными внутренностями; так оно и случилось. Накануне морского сраже­ния за Сицилию, когда он гулял по берегу, из моря выбросилась рыба и упала к его ногам; а при Акции, когда он уже шел начи­нать бой, ему встретился погонщик с ослом, и погонщика звали Удачник, а осла — Победитель[1172]: им обоим поставил он после победы медную статую в святилище, устроенном на месте его лагеря.

97. Смерть его, к рассказу о которой я перехожу, и посмертное его обожествление также были предсказаны самыми несомнен­ными предзнаменованиями. Когда он перед толпою народа со­вершал пятилетнее жертвоприношение на Марсовом поле, над ним появился орел, сделал несколько кругов, опустился на со­седний храм и сел на первую букву имени Агриппы[1173][1174]; заметив это, он велел своему коллеге Тиберию произнести обычные обе- 736

ты на новое пятилетие , уже приготовленные и записанные им на табличках, а о себе заявил, что не возьмет на себя то, чего уже не исполнит.

(2) Около того же времени от удара молнии расплавилась пер­вая буква имени под статуей; и ему было объявлено, что после этого он проживет только сто дней, так как буква С означает именно это число, и что затем он будет причтен к богам, так как AESAR, остальная часть имени Цезаря, на этрусском языке озна­чает "бог".

(3) Он собирался отправить Тиберия в Иллирик[1175] и сопрово­ждать его до Беневента, но жалобщики удерживали его все но­

выми и новыми судебными делами. Тогда он воскликнул, что даже если все будет против него, в Риме он больше не останется. Потом эти слова тоже сочли предзнаменованием. Пустившись в путь, он доехал до Астуры[1176], а оттуда, вопреки своему обыкно­вению, отплыл ночью, чтобы воспользоваться попутным ветром. От этого его прослабило: так началась его последняя болезнь.

98. Миновав берега Кампании и ближние острова, он четыре дня провел в своей вилле на Капри. Глубокое душевное спокой­ствие клонило его к отдыху и мирным развлечениям.

(2) Проезжая гавань Путеол[1177], он встретил только что при­бывший александрийский корабль; моряки и путешественники, в белых одеждах, в лавровых венках, с курениями в руках, привет­ствовали его добрыми пожеланиями и осыпали высочайшими хвалами: в нем вся их жизнь, в нем весь их путь, в нем их свобода и богатство. Безмерно этим польщенный, он подарил своим спутникам по сорока золотых, с каждого взяв клятвенное обеща­ние потратить эти деньги только на покупку александрийских товаров.

(3) Да и во все остальные дни он без конца раздавал разные подарки — например, тоги и греческие плащи, с тем условием, чтобы римляне одевались и говорили по-гречески, а греки — по- римски. Подолгу смотрел он на упражнения эфебов[1178][1179], которых по старому обычаю много было на Капри; для них он устроил угощение в своем присутствии, и не только позволял, но даже побуждал их вольно шутить и расхватывать плоды, закуски и все, что он бросал в их толпу. Словом, никакое увеселение не было

741

ему чуждо .

(4) Соседний дом на Капри он назвал Апрагополем[1180], потому что поселившиеся там его спутники проводили время в праздно­сти. Одного из своих любимцев, Масгабу, он величал Основате­лем, как будто это он основал Апрагополь. Этот Масгаба умер годом раньше. Увидев однажды из обеденной комнаты, что во­круг его могилы толпится народ с факелами[1181], он вслух произнес стих, тут же сочиненный:

Горят огни над прахом Основателя.

Обратясь к Фрасиллу[1182], спутнику Тиберия, который лежал за столом против него и не знал, в чем дело, он спросил, из какого поэта, по его мнению, этот стих? Тот замялся; тогда Август доба­вил:

Ты видишь: в честь Масгабы пышут факелы! —

и повторил вопрос. А когда тот только и мог ответить, что стихи прекрасны, чьи бы они ни были, он расхохотался и стал осыпать его шутками.

(5) Вскоре он переехал в Неаполь, хотя желудок его еще не оправился от перемежающихся приступов болезни. Тем не менее он посетил гимнастические состязания, учрежденные в его честь, и проводил Тиберия до условленного места; но на обратном пути болезнь усилилась, в Ноле он слег, а Тиберия вернул с дороги[1183]. С ним он долго говорил наедине, и после этого уже не занимался никакими важными делами.

99. В свой последний день он все время спрашивал, нет ли в городе беспорядков из-за него. Попросив зеркало, он велел при­чесать ему волосы и поправить отвисшую челюсть. Вошедших

друзей он спросил, как им кажется, хорошо ли он сыграл коме­дию жизни? И произнес заключительные строки:

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте И проводите добрым нас напутствием.

Затем он всех отпустил. В это время кто-то только что прибыл из Рима; он стал расспрашивать о дочери Друза, которая была больна, и тут внезапно испустил дух на руках у Ливии, со слова­ми: "Ливия, помни, как жили мы вместе! Живи и прощай!"[1184]

Смерть ему выпала легкая, какой он всегда желал. (2) В самом деле, всякий раз, как он слышал, что кто-то умер быстро и без мучений, он молился о такой же доброй смерти для себя и для своих — так он выражался. До самого последнего вздоха только один раз выказал он признаки помрачения, когда вдруг испугался и стал жаловаться, что его тащат куда-то сорок молодцов. Но и это было не столько помрачение, сколько предчувствие, потому что именно сорок воинов-преторианцев вынесли потом его тело к народу.

100. Скончался он в той же спальне, что и его отец Октавий, в консульство двух Секстов, Помпея и Апулея, в четырнадцатый день до сентябрьских календ, в девятом часу дня, не дожив три­дцати пяти дней до полных семидесяти шести лет.

(2) Тело его от Нолы до Бовилл несли декурионы муниципиев и колоний. Шли они по ночам из-за жаркого времени, а днем ос­тавляли тело в базилике или в главном храме[1185][1186][1187] каждого городка. В Бовиллах его всем сословием приняли всадники, внесли в сто­лицу и поместили в сенях его дома. Сенаторы соперничали меж­ду собой, ревностно изыскивая, как пышнее устроить его похороны и прославить его память. В числе других почестей не­которые предлагали, чтобы шествие следовало через триумфаль- 748 749

ные ворота , впереди несли статую Победы из здания сената, а заплачку пели мальчики и девочки из лучших семейств; другие

— чтобы в день похорон вместо золотых колец все надели же­лезные; третьи — чтобы прах его собирали жрецы высочайших коллегий. (3) Кто-то убеждал перенести название августа на сен­тябрь, потому что в августе он умер, а в сентябре родился; другой предлагал все время от его рождения до кончины именовать ве­ком Августа и под этим названием занести в летописи. Однако в принятых почестях мера все же была соблюдена. Похвальные речи ему говорились дважды: Тиберием — перед храмом Боже­ственного Юлия и сыном Тиберия — Друзом — перед старой ро­стральной трибуной[1188]. Сенаторы на своих плечах отнесли его на Марсово поле и там предали сожжению. (4) Нашелся и человек преторского звания[1189], клятвенно заявивший, что видел, как образ сожженного воспарил к небесам. Самые видные всадники, в од­них туниках, без пояса, босиком, собрали его останки и положи­ли в мавзолей[1190]. Это здание между Фламиниевой дорогой и берегом Тибра выстроил сам Август в свое шестое консульство и тогда же отдал в пользование народу окрестные рощи и места для прогулок.

101. Завещание его, составленное в консульство Луция Планка и Гая Силия, в третий день до апрельских нон[1191][1192], за год и четыре месяца до кончины, записанное в двух тетрадях частью его соб­ственной рукой, частью его вольноотпущенниками Полибом и Гиларионом, хранилось у весталок и было ими представлено вместе с тремя свитками, запечатанными таким же образом. Все это было вскрыто и оглашено в сенате. (2) Наследниками в пер­вой степени он назначил Тиберия в размере двух третей и Ли- 754

вию в размере одной трети; им он завещал принять и его имя. Во второй степени он назначил наследниками Друза, сына Тибе­

рия, в размере одной трети, и Германика с его тремя детьми муж­ского пола — в остальной части; в третьей степени были поиме­нованы многие родственники и друзья. Римскому народу отказал он сорок миллионов сестерциев, трибам[1193][1194]— три с половиной миллиона, преторианцам — по тысяче каждому, городским ко­гортам — по пятисот, легионерам — по триста; эти деньги он ве­лел выплатить единовременно, так как они были у него заранее собраны и отложены. (3) Остальные подарки, размером до два­дцати тысяч сестерциев, были назначены разным лицам и долж­ны были быть выплачены через год; в извинение он ссылался на то, что состояние его невелико и что даже его наследникам оста­нется не больше полутораста миллионов; правда, за последние двадцать лет он получил от друзей по завещаниям около тысячи четырехсот миллионов, но почти все эти деньги вместе с другими

756

наследствами и двумя отцовскими имениями он израсходовал на благо государства. Обеих Юлий, дочь свою и внучку, если с ними что случится, он запретил хоронить в своей усыпальнице.

(4) Из трех свитков в первом содержались распоряжения о погре­бении; во втором — список его деяний[1195], который он завещал вырезать на медных досках у входа в мавзолей; в третьем — кни­га государственных дел: сколько где воинов под знаменами, сколько денег в государственном казначействе, в императорской казне и в податных недоимках; поименно были указаны все рабы и отпущенники, с которых можно было потребовать отчет.

Деяния Божественного Августа Вступительная статья и пер. В. Г. Боруховича, комм. В. Г. Боруховича и В. Н. Парфенова

В 1555 г. послы императора Фердинанда II, прибывшие к сул­тану Сулейману, открыли на стенах античного храма богини Ромы и Августа огромную надпись, представлявшую собой свое­образное политическое завещание первого римского императо­ра. Эта надпись получила название "Анкирского памятника", по

древнему городу Анкира (современная Анкара), близ которого она была найдена. Надпись была двуязычной: латинскому тек­сту сопутствовал греческий перевод на стенах этого же храма. Послы скопировали латинский текст, который был издан в 1695 г. Яковом Гроновием. Копия с греческого текста была сня­та много позднее, в XVIII в.

В начале XIX века была открыта неполная греческая копия этой же надписи в Аполлонии (юго-западная часть Малой Азии). Наконец, большое количество обломков этой же надписи на ла­тинском языке было обнаружено в Антиохии (Малая Азия) в 1924 г.

Находки этих эпиграфических памятников не были чем-то совершенно неожиданным для ученых. Из биографии первого римского императора, написанной Светонием, было известно, что Август вместе с завещанием, которое хранилось у весталок, оставил еще три запечатанных свитка. Один из них содержал список его "деяний", который он завещал вырезать на медных досках и поставить у входа в Мавзолей — усыпальницу импера­тора (стены этого сооружения сохранились в Риме до настоя­щего времени). Копии документа были выставлены в различных частях римской империи.

Первое научное издание надписи осуществил Т. Моммзен в 1865 г. Второе издание, исправленное и дополненное на основе муляжа надписи, который привез в Берлин археолог К. Гуманн, Моммзен выпустил в 1883 г. С тех пор надпись, которую по пра­ву называют "королевой надписей", неоднократно издавалась. Одно из наиболее авторитетных изданий выпущено в 1935 г. Ж. Гаже (Gage J. Res gestae divi Augusti ex monumentis Ancyrano et Antiocheno latinis et Apolloniensi graecis, texte etabli et commente. P., 1935). Текст надписи сопровождается монографи­ческим исследованием, а также детальным комментарием с ис­пользованием всех имеющих отношение к проблематике античных источников. Автором привлечена обширная научная литература (историческая, археологическая, нумизматическая), что делает издание Гаже незаменимым пособием для исследо­вателей, все вновь и вновь обращающихся к этому уникальному документу.

Жанр "Деяний" с трудом поддается определению. Его назы­вали то "отчетом о деятельности", то "политическим завеща­нием" (как Гиршфельд), или даже "отчетом о затратах"(Rechenschaftsbericht), как назвал его Моммзен. Представляется также, что на характер этого памятника повлияли и восточ­ные традиции (победные надписи восточных властителей за­свидетельствованы с древнейших времен от Вавилона и Египта до Персии — ср. знаменитую Бехистунскую надпись царя Да­рия). Необходимо сразу же оговориться, что Анкирский памят­ник является прежде всего политическим и пропагандистским документом, и только после этого произведением литературы.

Занятия литературой стали традиционными в роде Юлиев — достаточно вспомнить приемного отца Августа, Юлия Цезаря, оставившего нам значительное количество произведений и обла­давшего литературным талантом (его "Комментарии о Галль­ской войне" принадлежат к классическим образцам "золотой латыни"). Император Август не составлял исключения в этом смысле — Светоний (Божественный Август [далее — Ав­густ]. 85) сообщает нам ряд названий его литературных тру­дов, от которых сохранились лишь отдельные цитаты. Он написал много прозаических сочинений разного рода: таковы "Возражения Бруту о Катоне", "Поощрение к философии" и со­чинение "О моей жизни", где, судя по замечанию Светония (Ав­густ. 2), он рассказывал и о происхождении рода Октавиев. Привлекали Августа и поэтические жанры. Гораций (Оды. III.4.36—40) вспоминает об этих поэтических увлечениях своего покровителя, обращаясь к Музам:

Как только войско, в битвах уставшее, Великий Цезарь вновь городам вернет, Ища закончить труд тяжелый — В грот Пиерид вы его ведёте...

Светоний называет в цитированном месте поэму "Сицилия", трагедию "Аякс" (уничтоженную самим автором) и сборник эпиграмм. Август тщательно следил за стилем, избегая вычур­ности и архаизмов — "словес, попахивающих стариной" (Свето­ний. Август. 86), старался как можно яснее выразить свою мысль. В этом отношении "Деяния" подтверждают оценку Светония — стиль их прост и лаконичен, его можно даже на­

звать лапидарным, рассчитанным на массовое сознание. Schlichte Sachlichkeit — так характеризует его Эд. Норден[1196]. Обилие цифр (Август знал их магическую силу!) делает изложе­ние "Деяний" особенно убедительным, внушающим доверие.

Поскольку сочинение Августа "О моей жизни" до нас не дош­ло, определить, в каком отношении к нему находятся "Деяния", можно только предположительно. Но совершенно ясно, что и в своей автобиографии он менее всего стремился к объективно­сти изложения и точной передаче фактов — жанр мемуаров, возникший в древности, исключает такого рода требования. Возможно, "Деяния" отразили общий характер, тенденцию его автобиографического сочинения, которое также было насквозь политизированным[1197]. Автор "Деяний" преследовал одну, совер­шенно ясную цель: убедить читателя в том, что он, Август, действительно восстановил древний республиканский строй, законность и порядок в государстве, установил мир и спокойст­вие на благо всего римского народа, не преследуя при этом ника­ких личных целей, за что сенат и народ воздали ему почести, какие никогда прежде никому не оказывали.

Следует отличать внешнюю форму "Деяний" и их внутрен­ний, глубинный смысл. Внешняя форма действительно напоми­нает отчет, подведение итогов политической деятельности автора (стоит вспомнить, что отчетность была важной чер­той республиканских магистратур). Но гораздо важнее внут­реннее содержание "Деяний", которые действительно являются и политическим завещанием и программным документом прин­ципата — этой своеобразной формы монархии, рядившейся в республиканские одежды. Но именно этот "наряд" старается выставить на первый план автор, исправно перечисляя зани­мавшиеся им республиканские магистратуры, четко отмечая свои консульства — то, что переймут у него последующие им­ператоры Рима.

Опытнейший демагог, многое воспринявший от своего прием­ного отца, Август отлично сознавал, что ложь, чем более она

грандиозна и невероятна, тем больше шансов на успех она име­ет. Эта ложь была рассчитана на массу плебса, а не на интел­лектуальную элиту общества. Разумеется, наиболее проницательные современники отлично понимали существо пе­реворота, который произошел в политическом строе Рима, но в большинстве они молчали из страха (проскрипции триумвиров были еще у них на памяти), другие же предпочитали "безопасное настоящее таившему в себе опасность прошлому", как афори­стически выражается Тацит (Анналы. I.3). У этого же истори­ка мы находим четкую характеристику принципата, как формы монархии, в первых главах "Анналов". Тацит доносит до нас на­строения республиканцев, современников Августа, которые не смирились с потерей республиканских свобод и воспринимали но­вый установившийся порядок как форму рабства.

Форма правления, установившаяся в Риме при Августе, уже им самим квалифицировалась как принципат. Это видно из тех глав "Деяний", где он датирует события временем, когда он был принцепсом (ср. гл. XIII, где он с гордостью сообщает, что храм Януса закрывался трижды "за время моего принципата"(me principe). Та же датировка встречается в главе XXX, где расска­зывается о племенах паннонцев, которых до того, как Август стал принцепсом, не достигало ни одно римское войско. Если вспомнить итоговое заключение "Деяний", где так настойчиво подчеркивается, что власти у него, Августа, было не больше, чем у коллег по магистратуре, то это противоречие можно по­пытаться объяснить отсутствием самоконтроля, что вполне извинительно, если принять во внимание преклонный возраст и физическое состояние писавшего. Но можно предположить и другое, а именно: здесь нашли отражение те политические реа­лии, которые сложились в Риме к середине I в. до н. э., в итоге гражданских войн и политических катаклизмов, потрясших до основания древний республиканский строй. Гораций упоминает о первом триумвирате как об "опасной дружбе принцепсов" (Оды. II.1). Здесь отразилась политическая терминология эпохи, когда в борьбе за власть столкнулись первые люди государства, лиде­ры крупных политических группировок — PRINCIPES

CivITATIS[1198].Именно так назвал себя Цезарь, как можно заклю­чить из его слов, которые сохранил Светоний (Божественный Юлий. 29): "Difficilius se principem civitatis a primo ordine in secundum... detrudi..."

Из трех принцепсов — Помпея, Красса и Цезаря — Помпей был тем, кто попытался примирить непримиримое, единолич­ную власть и республиканскую конституцию, что и привело его к гибели. Наиболее одаренный и проницательный из трех, Юлий Цезарь, политическая деятельность которого не была лишена налета авантюризма, решительно пренебрег республиканскими институтами[1199]. Неосторожно вырвавшиеся у него слова вроде "республика есть пустое слово без содержания и блеска", "Сулла был политически безграмотен, когда сложил с себя диктатуру" (Светоний. Божественный Юлий. 77) рисуют его убеждения лучше, чем многие его поступки.

Теоретическое обоснование места и роли princeps civitatis в системе римского государства дал Цицерон, убежденный рес­публиканец, в своем трактате "О государстве", рисуя истинное предназначение такого принцепса, как rector ac moderator rei publicae. Поэтому Август, избрав для себя этот титул, как будто и не вступал в противоречие с нормами римской полити­ческой жизни, как они сложились к этому времени. Разумеется, это была лишь видимость республиканизма, что видно хотя бы

из того, что никакого другого принцепса Август рядом с собой не потерпел бы. Едва только вступив на путь политических ин­триг в борьбе за власть, Октавиан постиг ту простую истину, что внешнее оформление власти и сама власть — не всегда одно и то же.

Учитывая, что призрак республиканских свобод еще с нема­лой силой правит умами римлян, он счел гораздо более выгодным сохранить этот призрак, прибрав к рукам саму власть. Поэто­му, как пишет Светоний (Август. 52), он на коленях умолял на­род избавить его от звания диктатора, которое с такой неосторожностью принял его приемный отец, под конец жизни занявший пост диктатора с неограниченными полномочиями и сроком (Светоний. Божественный Юлий. 75). Перед глазами Ав­густа всю жизнь стоял пример приемного отца — его окровав­ленный труп, павший к ногам статуи Помпея, республиканского антипода Цезаря. Но, написав в "Деяниях" (гл. V) о своем отказе от диктатуры ("Имея власть и почести, превышавшие дикта­туру, он разумно оградил себя от зависти и ненависти, возбуж­даемой этим титулом" — Дион Кассий. LIV.1.5), он не отклонил предложения взять на себя заботу о снабжении Рима продо­вольствием, твердо усвоив и другую простую истину, что тот, кто будет давать плебсу хлеб и зрелища, сохранит и умножит свою популярность как правитель. Вот почему в "Деяниях" та­кое большое место отведено перечням раздач хлеба и денег, а также описаниям зрелищ, доставленных народу за время его принципата. Характерно лицемерие, с которым он описывает свое согласие взять на себя заботу о снабжении Рима хлебом: "non sum deprecatus"("я не стал умолять об избавлении"). Этот глагол должен создать впечатление о высшей суверенной власти народа, которого и можно только "умолять", если желаешь че­го-то от него добиться.

Такова же цель его заявления, что Египет он подчинил власти римского народа (гл. XXVII). В действительности Египет управ­лялся лично Августом через назначаемого им префекта. Египет давал треть потребляемого Римом хлеба, и этим объясняется его исключительное положение в системе империи. Более того, Август даже запретил сенаторам и всадникам посещать Еги­пет без его разрешения (Тацит. Анналы. II.59).

13 января 27 г. до н. э. Октавиан устроил в сенате спектакль "передачи власти""сенату и римскому народу", заявив, что все провинции он передает в управление сенату и сам уходит в ча­стную жизнь (Дион Кассий. LIII.4.9; 5.4; 9.6).

Сенаторы стали умолять не лишать государство его руково­дства (Дион Кассий. LIII.11.4). Об этой "передаче власти" Ав­густ сообщает в заключительной главе "Деяний" (гл. XXXIV). После этого "исторического заседания" сената власть первого римского императора оформляется рядом юридических актов, принятых далеко не сразу.

При рассмотрении их создается впечатление, что Август ис­кал приемлемые и наименее одиозные формы сохранения той единоличной власти, которой он добился в процессе длительной и кровавой борьбы со своими соперниками, и находил их, посте­пенно наращивая "монархический потенциал". Это подметил один из самых проницательных римских историков, Тацит, пи­савший о "медленном возвышении" Августа (insurgere paulatim — Анналы. I.2).

Довольствуясь скромным титулом принцепса (nomine princi- pis — Тацит. Анналы. I.1) и передав провинции, в которых не стояли римские войска, в управление сената (Дион Кассий. LIII.12—13), он сохранил за собой imperium maius[1200]и на 10 лет "общее руководство всеми делами"(prostasia ton koinon — Дион Кассий. LIII.2.12), которые впоследствии постоянно продлева­лись. В 23 г. до н. э. Август получил пожизненно проконсульский империй и трибунскую власть, делающую его личность священ­ной и неприкосновенной, а также дававшую ему возможность законодательной инициативы (Дион Кассий. LIII.32). В 19 г. до н. э. ему были даны внешние отличия консульской власти и право

издавать эдикты (Дион Кассий. LIV.10). Не удовольствовавшись этими должностями и полномочиями, он занял пост верховного понтифика после смерти Эмилия Лепида, став таким образом главой римской религиозной иерархии.

Почетный когномен "император", который в республикан­скую эпоху легионы даровали победоносному полководцу, стано­вится обозначением носителя верховной и гражданской власти и входит в официальную титулатуру Августа, как ее можно проследить в надписях и на монетах — Imperator Caesar divi filius Augustus. Такое соединение в одном лице полномочий разно­образных республиканских магистратур, к тому же не ограни­ченных (практически) такими их особенностями, как срочность (годичность), коллегиальность и отчетность, было совершенно немыслимо в республиканскую эпоху. Правда, время от времени, как видно из тех же "Деяний", Август требовал и получал от сената коллег — например, по трибунату — но это было чисто формальным актом, что видно хотя бы потому, что "коллега­ми" оказывались его зять Агриппа или пасынок Тиберий. Есте­ственным следствием было то, что высшая республиканская магистратура — должность консула — уже при Августе ста­новится чем-то вроде почести, даруемой за заслуги или как ми­лость принцепса, и ее занимают уже не на целый год, а иногда на пару месяцев (consules suffecti). Когда Август торжественно заверяет в "Деяниях" (гл. VI), что он отказывался принять лю­бую должность, не соответствующую установлениям предков, то можно только поражаться беспримерному лицемерию напи­савшего эти строки.

Указанная шестая глава "Деяний" заслуживает особого рас­смотрения. В жизнеописании Августа (Август. 27.5) Светоний сообщает, что Август "принял надзор за нравами и законами, также пожизненно; в силу этого полномочия он три раза произ­водил народную перепись..." Если учесть, что первую перепись он производил в свое шестое консульство, в 28 г. до н. э. ("Дея­ния". VIII), то принятие этой должности цензорского характе­ра следует отнести к 29 г. Согласно Диону Кассию, надзор за нравами и законами Август принял в 19 г. до н. э., отказавшись принять пожизненное консульство (LIV.10.5—6; LIV.11.1). Но в VI главе "Деяний", хотя и в уклончивой форме, Август сообщает

о своем отказе принять должность попечителя над нравами и законами.

Исходя из противоречивости источников, Т. Моммзен безого­ворочно принял свидетельство "Деяний" об отказе Августа, считая данные Светония ошибочными[1201]. Август сообщает, что он осуществил деятельность по надзору за нравами и законами на основании своей трибунской власти, и поэтому Премерштейн был прав, допустив, что Август принял поручение сената по су­ществу, отказавшись лишь от оформления этого поручения в виде особой должности[1202].

Совершенно ясно, что Август поступил в этом случае так, как поступал всегда — приняв власть по существу, но не облекая ее в конституционные формы. Действительно, в 18 г. до н. э. Август провел целую серию законов, среди которых следует вы­делить "Закон Юлия о подкупе на выборах"(Lex Iulia de ambitu), "Закон Юлия о браке"(Lex Iulia de maritandis ordinibus), согласно которому холостые и бездетные ущемлялись в наследственных правах, "Закон Юлия против роскоши и разврата"(Lex Iulia sumptuaria et de adulteriis et de pudicitia).

В итоге приходится согласиться с утверждением Я. Ю. Межерицкого[1203], объясняющего столь тенденциозную ин­терпретацию фактов, которую мы находим в "Деяниях", тем, что они были рассчитаны на главное свойство человеческой па­мяти — ее забывчивость: средства массовой информации тогда отсутствовали, а книги историков, даже если они и объективно освещали факты, были доступны лишь ничтожному меньшинству населения империи.

Деяний божественного Августа, посредством которых он под­чинил мир власти римского народа, и затрат, произведенных им ради государства и народа римского — нижеследующий пере­

чень, вырезанный на двух медных досках, выставленных в Ри-

766

ме .

I. (1) Девятнадцати лет от роду по своей воле и на свои част­ные средства я набрал войско, с помощью которого вернул сво-

767

боду государству , угнетенному господством группы заговорщиков[1204][1205][1206]. (2) На этом основании сенат в консульство Г. Пансы и А. Гирция рядом почетных декретов включил меня в свой состав, предоставив мне право подавать мнение наравне с консулярами, а также право командовать войском[1207]. (3) Сенат также повелел мне, имевшему тогда звание пропретора, вместе с консулами позаботиться о том, чтобы государство не претерпело какого-либо ущерба[1208]. В том же году, когда оба консула пали на

войне, народ избрал меня консулом и триумвиром для устройства

771 государства .

II. Тех, кто убили моего отца, я изгнал, отомстив за их престу­пление законным судебным порядком, а когда они начали войну против государства, победил их дважды в сражении[1209][1210].

III. (1) Я неоднократно вел гражданские и внешние войны на территории всего обитаемого мира и, одержав в них победу, по­щадил граждан, просивших о милости[1211]. (2) Чужеземные наро­ды, которым можно было без ущерба даровать прощение, я предпочел сохранить, а не уничтожить.

(3) Число римских граждан, присягнувших лично мне, соста­вило около 500 000[1212]. Из них я вывел в колонии или отпустил по своим муниципиям отслуживших срок службы несколько более 300 000 и всем предоставил земельные наделы или выдал денеж­

ные награды за службу. Мною было захвачено 600 кораблей, не считая тех, которые по величине были меньше трирем[1213].

IV. (1) Мне дважды был предоставлен триумф в виде овации и трижды триумф на колеснице[1214], 21 раз я был провозглашен им­ператором. Множество триумфов, назначенных мне сенатом, я отклонил. Лавры от фасций я посвятил в Капитолии[1215][1216], исполнив торжественные обеты, данные во время войны.

(2) По причине благоприятно окончившихся деяний, совер- 778 шенных мною или моими легатами под моими ауспициями , на суше и на море, сенат 55 раз выносил постановления о молебст­виях бессмертным богам. Всего дней, в течение которых в соот­ветствии с сенатусконсультом совершились молебствия, было 890. (3) Во время моих триумфов перед моей колесницей были проведены 9 царей или царских детей[1217]. К моменту, когда я пи­

сал эти строки, я был 13 раз консулом, пребывая облеченным полномочиями трибунской власти 37 лет[1218].

V. (1) Диктатуру, предложенную мне народом и сенатом в консульство М. Марцелла и Л. Аррунтия, как в моем присутст­вии, так и заочно, я не принял[1219]. (2) Но я не отклонил предложе­ния взять на себя заботу о снабжении хлебом во время крайней нехватки продовольствия, исполнив это поручение таким обра­зом, что в течение немногих дней избавил все государство от страха и опасности, благодаря моей личной заботе и личным средствам[1220]. (3) Предложенное мне тогда консульство, как го­дичное, так и постоянное, я не принял.

VI. (1) Когда в консульство М. Виниция и Кв. Лукреция, а по­сле в консульство П. Лентула и Гн. Лентула, и в третий раз в кон­сульство Павла Фабия Максима и Кв. Туберона сенат и народ римский оказались единодушными в избрании меня на долж­ность попечителя над законами и нравами с самыми широкими полномочиями, я отказался принять любую должность, не соот­ветствующую установлениям предков[1221]. (2) Деятельность, кото­рой ожидал от меня тогда сенат, я осуществил на основании сво­ей трибунской власти, при этом пять раз потребовав и получив коллегу по трибунату[1222].

VII. (1) Триумвиром для устройства государства я был на про­тяжении 10 лет[1223]. (2) 40 лет я был принцепсом сената, вплоть до того дня, когда писал эти строки[1224]. (3) Я был великим понтифи­ком, авгуром, квиндецемвиром для совершения священных обря­дов, септемвиром эпулонов, арвальским братом, членом жреческой коллегии Титиев, фециалом[1225].

VIII. (1) В пятое мое консульство я увеличил число патрициев по повелению народа и сената. (2) Трижды я пересматривал спи­ски сенаторов и в шестое мое консульство, вместе с коллегой М. Агриппой, провел ценз римских граждан, произведя перепись римского народа, не проводившуюся 42 года[1226]. Согласно этой

переписи, число римских граждан составило четыре миллиона шестьдесят три тысячи человек. Вторично я производил ценз на основании консульского империя единолично, в консульство Г. Цензорина и Г. Азиния. Согласно этой переписи, число рим­ских граждан составило четыре миллиона двести тридцать три тысячи человек.

(4) И третью перепись я произвел на основании консульского империя вместе с коллегой Тиб. Цезарем, моим сыном, в кон­сульство Секста Помпея и Секста Апулея. Согласно этой перепи­си, число римских граждан составило четыре миллиона девятьсот тридцать семь тысяч человек.

(5) Новыми законами, внесенными по моей инициативе[1227][1228], я восстановил многие древние обычаи и нравы предков, уже исчез­нувшие в наш век, и сам оставил для потомков много достойных подражания примеров.

IX. (1) Сенат постановил, чтобы каждые пять лет консулы и жрецы давали обеты, соединенные с молитвами, за мое здравие. В соответствии с этими обетами неоднократно при моей жизни давались игры , несколько раз четырьмя важнейшими жрече­скими коллегиями и несколько раз консулами. (2) Как частным

образом, так и целыми муниципиями все сограждане единодушно

791 и постоянно возносили молитвы за мое здравие во всех храмах .

X. (1) По постановлению сената мое имя было включено в гимн салиев и личность моя была объявлена священной и непри­косновенной. Мне была дарована по закону пожизненная трибун­ская власть[1229][1230]. (2) Я отказался занять должность великого понтифика вместо еще живущего моего коллеги, когда народ предложил мне занять эту жреческую должность, которую зани­мал прежде мой отец[1231]. Я занял эту должность через несколько лет, в консульство П. Сульпиция и Г. Валгия, когда умер тот, кто ее захватил при обстоятельствах, связанных с гражданскими вой­нами. На эти комиции стеклось со всей Италии множество лю­дей, какого никогда до этого времени в Риме не видели[1232].

XI. В честь моего возвращения сенат освятил алтарь Фортуны Возвращающей перед храмом Чести и Доблести, что у Капенских ворот, на котором понтифики и девы весталки должны были еже­годно приносить жертвы в тот день, когда я в консульство Кв. Лукреция и М. Виниция вернулся из Сирии. Этот день сенат назвал Августалиями, по нашему когномену[1233].

XII. (1) Одновременно по постановлению сената часть прето­ров и плебейских трибунов вместе с консулом Кв. Лукрецием и первыми мужами государства были посланы встречать меня в Кампанию, каковая почесть никому кроме меня не оказыва- лась[1234][1235]. (2) Когда я возвратился в Рим из Испании и Галлии, бла­гополучно завершив дела в этих провинциях, в консульство Тиб. Нерона и П. Квинктилия сенат постановил в честь моего возвращения воздвигнуть Алтарь Священного Мира на Марсо­вом поле, на котором магистраты и девы весталки должны были

797 ежегодно приносить жертвы .

XIII. Храм Януса Квирина, который по желанию наших пред­ков должен был закрываться лишь тогда, когда во всей империи римского народа, на суше и на море, устанавливался мир, дос­тигнутый в результате одержанных побед, и который до моего рождения, начиная с основания города Рима, на нашей памяти

закрывался всего лишь дважды, во время моего принципата за- 798

крывался три раза .

XIV. (1) Оказав мне почесть, сенат и народ римский назначил моих сыновей, Гая и Луция, которых юными похитила у меня судьба, десигнированными консулами, когда им шел 15-й год, с тем, чтобы они вступили в эту должность через пять лет[1236][1237]. Сенат постановил также, чтобы с того дня, когда они впервые вышли на форум, они принимали бы участие в публичных совещаниях[1238]. (2) А все римские всадники назвали их обоих предводителями юношества, наградив серебряными щитами и копьями[1239][1240].

XV. (1) Каждому римскому плебею я отсчитал 300 сестерциев

802

согласно завещанию моего отца ; а от себя лично, в пятое мое консульство — 400 сестерциев из средств, полученных от воен­ной добычи[1241]; и вторично, в десятое мое консульство, я выдал из своих личных средств по 400 сестерциев в качестве подарка каж­дому плебею. Будучи консулом в одиннадцатый раз, я произвел 12 хлебных раздач из запасов хлеба, приобретенного на мои ча­стные средства, и в двенадцатый год моей трибунской власти[1242] я в третий раз раздал по 400 сестерциев каждому плебею. Этими моими раздачами пользовались граждане, число которых никогда не было меньшим 250 000. (2) В двенадцатое мое консульство, на восемнадцатый год моей трибунской власти я раздал 320 000 плебеев города Рима по 60 денариев каждому. (3) В пятое мое консульство я раздал воинам в колониях из военной добычи по 1000 сестерциев. Получили этот дар по случаю моего триумфа примерно 120 000 человек. (4) В тринадцатое мое консульство я раздал по 60 денариев плебеям, которые тогда получали хлеб от государства[1243][1244]. Число их составило несколько более 200 000 че­ловек.

XVI. (1) Деньги за земли, которые я в четвертое мое консуль­ство и позже в консульство М. Красса и Гн. Лентула Авгура раз- 806

дал воинам, я выплатил муниципиям . Эта сумма составила около 600 миллионов сестерциев, которые были выплачены за земли в Италии, и сумму в 260 миллионов сестерциев за земли в провинциях. Я был первым и единственным на нашей памяти из всех, кто так поступил, из числа лиц, основывавших колонии воинов в Италии или в провинциях.

(2) И позже, в консульство Тиб. Нерона и Гн. Пизона, а также в консульство Г. Антистия и Д. Лелия, в консульство Г. Кальвизия и Л. Пасиена, и в консульство Л. Лентула и М. Мессалы, и в консульство Л. Каниния и Кв. Фабриция[1245][1246][1247], я выдавал денежные награды воинам, которых по окончании срока службы я поселил по своим муниципиям. На эти цели я израсхо­довал около 400 миллионов сестерциев.

XVII. (1) Четыре раза я оказывал поддержку государственной казне из своих личных средств, в итоге передав тем, кто стоял во

808 главе ее, 150 миллионов сестерциев .

(2) И в консульство М. Лепида и Л. Аррунтия я внес из своих 809

личных средств в военную казну , которая была учреждена по

моей инициативе и из которой выплачивались награды воинам, прослужившим 20 и более лет, 170 миллионов сестерциев.

XVIII. Вследствие недостаточного поступления налогов, на­чиная с того года, когда консулами были Гн. и П. Лентулы[1248], я раздавал то ста тысячам, то еще большему количеству граждан хлеб и деньги из моих личных закромов и моих личных средств[1249].

XIX. Я построил курию и примыкающий к ней Халкидик[1250], храм Аполллона с портиками на Палатине[1251], храм Божественно­го Юлия[1252], Луперкаль[1253], портик у Фламиниева цирка, позволив назвать его по имени того, кто ранее воздвиг сооружение на этом

месте, Октавиевым816, ложу в Большом цирке817, храмы Юпитера Уносящего и Юпитера Громовержца818, храм Квирина819, храм Минервы, храм Юноны Царицы и храм Юпитера Свободы на Авентине820, храм Ларов в конце Священной дороги821, храм бо-

816 Этот портик нельзя путать с портиком Октавии, сестры Августа, частично сохранившимся до нашего времени. Упомянутый в надписи портик был построен в 168 г. до н. э. у Фламиниева цирка, в южной час­ти Марсова поля, Гнеем Октавием, победителем Персея. В бурных событи­ях эпохи конца республики он сильно пострадал от пожара, но был восстановлен Октавианом в 33 г. до н. э. на средства от военной добычи в память о заслугах рода Октавиев.

817 Большой цирк (Циркус Максимус) был сооружен в долине между холмами Авентином и Палатином еще во времена господства этрусков. После пожара он был восстановлен в 31 г. до н. э. и, вероятно, тогда же была сооружена ложа как место для императора, откуда он следил за играми (Ср.: Светоний. Август. 45, где эта ложа называется Священной).

818 Храм Юпитера Уносящего (Феретрия), бога покровителя триум­фов, которому посвящались так называемые "Сполиа опима" (вооруже­ние, снятое с убитого вражеского полководца), был древнейшим в Риме и был связан с культом Ромула. Храм Юпитера Громовержца, освящен­ный 1 сентября 22 г. до н. э., в котором Август бывал особенно часто (Светоний. Август. 91), был построен в ознаменование чудесного спасе­ния Августа от опасности, когда во время Кантабрийской войны молния ударила прямо перед носилками императора (Светоний. Август. 29).

819 Бог Квирин был отождествлен с основателем Рима Ромулом. Культ его был особенно популярен в Риме времени Августа, почитавше­гося вторым Ромулом (Вергилий. Георгики. III.27).

820 Из этих трех храмов, воздвигнутых на Авентинском холме, храм Минервы, первоначально построенный во время II Пунической войны, был восстановлен при Августе и освящен 19 июня 16 г. до н. э. Храм Юноны Царицы, основанный Камиллом в 396 г. до н. э., для богини из этрусского города Вейи, переселенной в Рим путем эвокации, был вос­становлен Августом и играл важную роль в Столетних играх, учрежден­ных некогда в 249 г. до н. э. и восстановленных Августом в 17 г. до н. э. Храм Юпитера Свободы (иногда просто "храм Свободы") был основан в 238 г. до н. э. консулом Гракхом (Атриум Свободы). В 39 г. до н. э. Ази- ний Поллион в вестибюле этого храма основал первую в Риме публич­ную библиотеку на средства, полученные от военной добычи в Далматийской войне.

821 Священная дорога (Сакра виа) сохранилась до нашего времени. В указанном месте впоследствии была воздвигнута арка императору Титу.

822 823

гов Пенатов на Велии , храм Ювенты , храм Великой Матери на Палатине[1254][1255][1256][1257].

XX. (1) Капитолий[1258] и театр Помпея[1259] я восстановил, затра­тив большие средства и не поместив там никакой надписи с моим именем. (2) Я обновил также акведуки, во многих местах разру­шившиеся от ветхости, и удвоил количество воды в акведуке, на­зываемом Марциевым, впустив в его канал новый источник. (3) Форум Юлия и базилику[1260], которая находилась между храмом Кастора и храмом Сатурна — сооружения, начатые и почти дове­денные до конца моим отцом — я завершил строительством, и эту же базилику, уничтоженную пожаром, я начал отстраивать, расширив ее фундамент, от имени моих сыновей, распорядив­

шись, чтобы в случае, если я не смогу довести это строительство до конца при моей жизни, его завершили бы мои наследники. (4) 828

В шестое мое консульство по постановлению сената я восста­новил 82 храма богов в Риме[1261][1262][1263][1264][1265], не оставив в небрежении ни од­ного, нуждавшегося к этому времени в реставрации. (5) В 830 831

седьмое мое консульство я восстановил Фламиниеву дорогу

от города Аримина, и все мосты, кроме Мульвиева и Минуцие- 832

ва .

XXI. (1) Храм Марса Мстителя[1266] и форум Августа я построил на частной земле, выкупленной из средств военной добычи[1267]. Театр у храма Аполлона я построил на земле, по большей части выкупленной у частных лиц, с тем, чтобы он носил имя моего зятя М. Марцелла[1268]. (2) Я посвятил дары из военной добычи в Капитолий, в храм божественного Юлия, в храм Аполлона, в храм Весты и в храм Марса Мстителя, которые обошлись мне приблизительно в 100 миллионов сестерциев.

(3) В пятое мое консульство я возвратил золотые венки[1269] ве­сом в 35 000 фунтов, присланные мне муниципиями и колониями Италии по поводу моего триумфа. И позже, каждый раз, когда меня провозглашали императором, я не принимал золотых вен­ков, преподносимых мне согласно постановлениям муниципиев и колоний. Эти венки они присуждали мне с равным благоволени­ем, как и в прежние времена.

XXII. (1) Трижды я давал гладиаторские игры от своего имени и пять раз от имени своих сыновей и внуков[1270][1271]. В этих играх сра­жались около 10 000 человек. Дважды я предоставлял народу зрелища с участием атлетов, приглашенных со всех сторон, от своего имени, и в третий раз от имени моего внука. (2) Четыреж-

838

ды я давал игры от своего имени , и двадцать три раза пооче­редно от имени других магистратов. В консульство Г. Фурния и Г. Силана[1272] я устроил секулярные игры от имени коллегии квин- децемвиров, как глава коллегии, вместе с коллегой М. Агриппой. В тринадцатое мое консульство[1273] я первым учредил Марсовы игры, которые затем, в последующие годы, подряд давались кон­суламипо решению сената и по закону[1274]. (3) Зрелище травли

африканских зверей я устраивал для народа 26 раз, от своего имени или от имени моих сыновей и внуков, в цирке или на фо­руме, или в амфитеатрах, при этом было затравлено 3500 живот- 842

ных .

XXIII. Я дал народу зрелище в виде морского сражения за Тибром, в том месте, где теперь роща Цезарей[1275][1276], выкопав для этой цели земельный участок длиной в 1800 футов и шириной в 1200 футов. На этом пруду вступили в бой 30 кораблей, трирем и бирем, снабженных таранами, и еще большее количество кораб­лей меньших размеров. На этих кораблях сражались, помимо гребцов, около 3000 человек.

XXIV. (1) Одержав победу, я возвратил в храмы всех общин провинции Азии убранство, которым, как своей собственностью, завладел тот, с кем я вел войну[1277]. (2) Серебряные статуи, кото­рые изображали меня пешим, сидящим на коне или в квадриге, число которых в Риме доходило до 80, я приказал переплавить, и на полученные деньги вложил в храм Аполлона золотые посвя­

щения от своего имени и от имени тех, кто почтил меня этими 845

статуями .

XXV. (1) Море я очистил от пиратов. В этой войне[1278][1279] из обще­го числа рабов, которые бежали от своих господ и подняли ору­жие против государства, я передал около 30 000 захваченных в плен их владельцам для сурового наказания. (2) Вся Италия доб­ровольно присягнула мне в верности и потребовала, чтобы я воз­главил войско в той войне, в которой я одержал победу при Акции. Такую же клятву в верности мне принесли провинции Галлии, Испании, Африка, Сицилия, Сардиния. (3) Из числа тех, кто тогда воевал под моими знаменами, сенаторов было более 700; среди этих сенаторов таких, кто ранее или позднее стали консулами к тому дню, когда писались эти строки, было 83 чело­века, жрецов около 170.

XXVI. (1) Я расширил пределы всех провинций римского на­рода, которые граничили с племенами, не изъявившими покорно­сти нашему господству[1280]. (2) Галльские и испанские провинции, а также Германию, которая ограничена Океаном от Гадиса до устья реки Альбиса, я усмирил[1281]. (3) Альпы, от той области, что ближе всего к Адриатическому морю, и до Этрурии, я умиротво­рил, не открывая военных действий против какого-либо народа без справедливого повода[1282]. (4) Мой флот переплыл Океан от устья Рейна в направлении восточных областей до территории кимвров, куда прежде не проникал ни один римлянин ни по су­ше, ни по морю. Кимвры, хариды, семноны и другие племена германцев этой же области отправили послов, добиваясь дружбы моей и народа римского. (5) По моему приказу и под моим вер­ховным командованием почти в это же время были отправлены два войска в Эфиопию и Аравию, называемую Счастливой[1283], и огромные полчища врагов были уничтожены в сражении, а мно­гочисленные города захвачены. В Эфиопии наше войско достиг­ло города Набаты, вблизи Мероэ[1284]; в Аравии наше войско достигло пределов Сабеев, у города Мариба[1285].

XXVII. (1) Египет я подчинил власти римского народа[1286]. (2) Ве­ликую Армению, которую я мог превратить в провинцию после того, как был убит ее царь Артакс[1287], я предпочел по примеру

наших предков передать Тиграну, сыну царя Артавазда, внуку царя Тиграна. Посредником в этом деле выступил Тиб. Нерон, который был тогда моим пасынком. После того, как этот же на­род, возмутившийся и начавший мятеж, был укрощен моим сы­ном Гаем, я передал власть над этим народом царю Ариобарзану, сыну царя мидян Артавазда, и после его смерти сыну его Арта- вазду[1288], а затем, когда он был убит, я отправил на это царство Тиграна, который происходил из царского рода армян. (3) Все восточные провинции, находящиеся по ту сторону Адриатиче­ского моря, и Кирену, которыми по большей части завладели ца- ри[1289], а до этого Сицилию и Сардинию, захваченную во время рабской войны[1290], я вновь завоевал.

XXVIII. (1) Я вывел колонии воинов в Африку, Сицилию, Македонию, обе Испании, Ахайю, Азию, Сирию, Галлию Нар- бонскую, Писидию[1291]. (2) В Италии же насчитывается 28 коло­ний, выведенных по моей инициативе, которые при моей жизни были цветущими и многолюдными поселениями[1292].

XXIX. (1) Многочисленные знамена легионов, утерянные дру­гими предводителями войск, я, одержав победы над врагами, воз­вратил из Испании, Галлии и от далматов[1293]. (2) Я принудил парфян вернуть мне трофеи и знамена, захваченные у трех рим­ских армий, заставив их при этом умолять римский народ заклю­чить с ними дружбу[1294]. Эти знамена я поместил во внутреннем святилище храма Марса Мстителя.

XXX. (1) Племена паннонцев, которых до моего принципата войско римского народа никогда не достигало, я подчинил власти римского народа после того, как они были побеждены Тиб. Нероном, тогда моим пасынком и моим легатом. Границы Иллирика я расширил до берегов реки Данувия[1295]. (2) Войско да­

ков, вторгшееся на территорию по эту сторону реки Данувия, бы­ло при моем верховном командовании побеждено и рассеяно, по­сле чего мое войско, форсировавшее Данувий, заставило племена 863

даков подчиниться власти римского народа .

XXXI. (1) Ко мне неоднократно прибывали посольства царей из Индии, которых до этого времени никто никогда не видел у кого-либо из римских вождей[1296][1297][1298]. (2) Бастарны, скифы и цари сар­матов, обитающих по обе стороны реки Танаис, а также царь альбанов, иберов и медов — все добивались нашей дружбы, от- 865 правляя к нам послов .

XXXII. (1) Ко мне с мольбой о защите обращались цари пар­фян Тиридат и позже Фраат, сын царя Фраата, царь медов Арта­вазд, царь адиабенов Артаксар, цари британцев Думнобеллавн и Тинкомий, царь сигамбров Мэлон, царь маркоманнов-свевов ...рус[1299]. (2) Ко мне в Италию послал своих сыновей и всех внуков царь парфян Фраат, сын Орода, не потому, что был побежден в войне, но добиваясь нашей дружбы, посылая в качестве заложни­ков своих детей[1300]. Также многочисленные другие народы, кото­рые прежде никогда не обменивались посольствами и не были связаны узами дружбы с римским народом, испытали на себе значение доверия римского народа.

XXXIII. Народы парфян и медов, отправив ко мне послами знатных людей своих государств с просьбой прислать им царей, получили их: парфяне получили Вонона, сына Фраата, внука царя Орода, меды — Ариобарзана, сына царя Артавазда, внука царя Ариобарзана[1301].

XXXIV. (1) В шестое и седьмое мое консульство, после того, как я положил конец гражданским войнам, овладев всей полно­той власти по всеобщему согласию, я передал государство[1302] из моей власти в распоряжение сената и римского народа.

(2) За эти мои заслуги по решению сената я был назван Авгу- стом[1303]. Дверные косяки моего дома были публично украшены

лаврами, а над дверью прикреплен

"венок за спасение граж-

871

дан

В Юлиевой курии поставлен золотой щит, который, как гла­сила надпись, помещенная на этом щите, был дарован мне сена­том и римским народом за доблесть, милосердие, справедливость и благочестие[1304][1305][1306][1307]. После этого времени я превосходил всех авторите­том, власти же у меня было не больше, чем у моих коллег по маги- 873 стратуре .

XXXV. (1) В тринадцатое мое консульство сенат, всадниче- 874

ское сословие и весь римский народ назвали меня отцом отече­ства и постановили написать это на вестибюле моего дома, в Юлиевой курии и на форуме Августа под квадригой, поставлен­

ной мне по решению сената. (2) Когда я писал эти строки, мне

875 шел семьдесят шестой год .

<< | >>
Источник: Хрестоматия по истории древнего мира: Эллинизм. Рим. Под ред. В. Г. Боруховича, С. Ю. Монахова, В. Н. Парфено­ва. — Москва, «Греко-латинский кабинет» Ю. А. Шичалина,1998. — 528 с.. 1998

Еще по теме Август и его время:

  1. ПОХОДЫ АВГУСТА ПРОТИВ ГЕРМАНЦЕВ. ДОМАШНЯЯ ЖИЗНЬ АВГУСТА. СМЕРТЬ ЕГО. (30 г. до Р. ХЛ 14 г. п. Р. X.)
  2. Походы Августа против германцев. Домашняя жизнь Августа. Его смерть (30 г. до Р. X. — 14 г. после Р. X.)
  3. Глава 11 ВРЕМЯ АВГУСТА: ПОЛИТИКА И КУЛЬТУРА (30 Г. ДО Н. Э. - 14 Г. Н. Э.)
  4. ГЛАВА LVII ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРИНЦИПАТА. ВРЕМЯ ОКТАВИАНА-АВГУСТА
  5. АТТИЛА И ГУННЫ В ЕГО ВРЕМЯ
  6. 6 Смутное время и его последствия (конец XVI – началоXVII в. в.
  7. 9) Россия в конце ХVI – начале ХVII в. Смутное время и его последствия. (9)
  8. 64. Общественно-политическая обстановка СССР в 1985-1991 гг. Курс на гласность и демократизацию. Путч в августе 1991 г. и его последствия.
  9. § 3. Царь Хаммураби, его управление и его законы.
  10. ТЯЖЕЛОЕ ВНЕШНЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ РИМА В ПЕРВЫЙ ПЕРИОД ЕГО НЕЗАВИСИМОСТИ (500—350 гг. до н. э.) ВОЕНИЗАЦИЯ ЕГО БЫТА И СТРОЯ