<<
>>

ФЕОГНИД МЕГАРСКИЙ

А.. И. Доватур

ПРОТИВОРЕЧИЯ и неясности в античных свидетельствах о Феог- ниде Мегарском и связанные с этим неменьшие противоречия в выводах ученых нового времени о месте рождения поэта, о време- [и и обстоятельствах его жизни обязывают всякого исследователя либо •босновать свою оригинальную точку зрения на эти вопросы, либо вы­кинуть какие-нибудь новые весомые аргументы в пользу одной из суще- твующих точек зрения, либо просто присоединиться к одному из суще- твующих мнений.

Настоящая работа имеет дело с поэтом Феогнидом, гражданином Me- ар Нисейских (а не Гиблейских) [304], родившимся (а не процветавшим) [305]59-ю олимпиаду 544—541 гг., современником персидского нашествия

на Грецию (а пе похода Гарпага на Ионию) [306], с единой личностью (а не с двумя) [307][308], занимавшимся размышлениями на социально-политические и тесно связанные с ними этические темы, пытавшимся играть активную политическую роль, испытавшим конфискацию имущества и изгнание, затем, по-видимому, вернувшимся на родину и близко к концу жизни подведшим свои безрадостные итоги с констатированием полного краха своих чаяний.

143

Что касается сборника стихов, сохранившегося под именем Феогнида, то ничто не мешает считать подлинной не только первую, по и вторую книгу [309], несмотря на то, что ее дает нам только одна рукопись. Некоторые особенности первой книги — наличие в пей противоречивых высказыва­ний, дублетов, чужих стихотворений — внушили ряду исследователей мысль о невозможности приписать эту книгу в ее настоящем виде од­ному поэту. Противоречивые мысли встретятся, вероятно, у любого поэ­та. Английские филологи сделали любопытные наблюдения над стихами феогнидовского сборпика, заимствованными у других поэтов, и над дуб­летами самого Феогнида 6. В сборнике нередки случаи легкого изменения

144

в тексте чужих стихов, придающего этим стихам повый смысл, отличный от смысла оригинала; бывают такие случаи и в дублетах стихов самого Феогнида.

Отсюда заключение о сознательном измепспии чужого достоя­ния, создании вариантов к чужим стихам. Поэтому и чужие стихи, до­словно цитируемые в феогнидовском сборнике, могут рассматриваться как материал для предполагавшихся вариантов поэта на ту же тему. По всем этим причинам трудно признать всю первую книгу чем-то пригодным для опубликования. Наряду с частями, имеющими вполне за­конченный вид, в ней есть немало сырого материала, не вяжущегося с представлением о сборнике, предназначенном для выхода в свет Пред­положение о записной кпижке поэта, в которую попадают, кроме особо . ценимых им и получивших окончательную обработку произведений (не обязательно новых), также разного рода заготовки, является остроум­ным выходом из положения [310][311][312]. Никто пе станет отрицать закономерпости такой гипотезы, несмотря на вызываемые ею сомнения и трудно разре­шимые вопросы. Главный из них — каким образом и почему такая за­писная книжка стала для нас, да уже и для греков IV в. до н. э. 8основ­ным источником для ознакомления с творчеством мегарского поэта, по­чему она вытеснила из обращения те свитки его произведений, о сущест­вовании которых дают право думать его собственные слова о том, что он знаменит среди всех людей (т. е. греков) (23)?

Эта гипотеза все же обладает одиим неоспоримым достоинством: она объясняет нам, как мог возникнуть подобный сборник как единое целое, отнюдь не отражающий хронологическую последовательность создания стихотворений, но в то же время не представляющий собой хаотическое, везде лишенное Связующих элементов собрание (вспомним частично оп­равдывающую себя, хотя и пе объясняющую сборника в целом, гипотезу ударных слов) [313]. Кроме того, для пас важна возможность сохранения за поэтом права на авторство всего сборпика. В дальнейшем мы будем ис­ходить из мысли о едином авторе и составителе сборника в соответствии с мнением не только сторонников гипотезы «записной книжки», но и дру-

гих ученых, придерживающихся унитарной точки зрения 11.

Всякое но­вое рассмотрение поэтического наследия Феогпида, столь часто бывшего предметом изучения филологами и историками, может быть оправдано только в том случае, если автор новой работы сумеет посмотреть на фео гнидовский материал под новым углом или, по крайней мере, если ему удастся произвести некоторое смещение обычных точек зрения. На это второе, минимальное, оправдапие и претендует настоящая статья.

145

Исследование стихов Феогпида, предлагаемое в данной работе, под­чинено двум принципам.

1. Поэтический текст (напомним об этой общепризнанной истине) не является документом в собственном смысле. Отражение современных ав­тору событий и явлений общественной и частной жизни в поэзии всегда имеет сильную субъективную окраску. Поэт чаще всего дает пам не факт сам по себе, а свое отношение к факту, иногда в соединении со своеобраз­но освещенным фактом. Еще в большей степени, чем мемуарист, он пода­ет события и явления, исходя из своих собственных социальных, поли­тических, вообще идеологических, а порой и глубоко личных позиций. Идя на поводу у поэта, мы нередко рискуем получить либо неправильную ориентировку, либо искаженное представление о масштабах событий и явлений. При примерном восстановлении общей социальной и политиче­ской ситуации времен Феогнида следует яе терять из виду тот резко субъек­тивный колорит, какой получает в его стихах современная ему действи­тельность.

2. HeMSNteHHOCTb позиций поэта, полпая глухота его к изменениям, происходившим на его глазах и до него, пе должна считаться аксиомой. Поэт, отнюдь не бывший абстрактным мыслителем, создававший свою философию (если этот термин вообще применим к Феогниду) на основе переданной от предков морали с добавлением переработки впечатлений, непосредственно получаемых от жизни, не мог быть абсолютно нечувст­вительным к окружавшей его действительности. Следы колебаний, не­уверенности, смены настроений, даже если не коренных, то довольно существенных изменений взгляда на вещи не должны приводить нас в недоумение.

Несовместимые один с другим взгляды не могли быть выс­казаны поэтом одновременно, но по временной последовательности — будь то я порядке неустойчивости настроения или вследствие более глубоких причин — такая несогласованность между его высказываниями не долж­на считаться исключенпой. Следует a priori допустить возможность у Феогнида колебаний, возражений самому себе, даже частичного отхода от некоторых взглядов, свидетельствующего об эволюции поэта [314][315].

Воззрения Феогпида характеризуются в первую очередь традициона­лизмом. Сам он заявляет о том, что передает Кирпу те правила, какие были получены им самим в юности от «добрых» старшего поколения (27-28).

Стихотворение, в котором находятся эти слова, раскрывает нам сущ­ность социальных воззрений поэта. Традиционные воззрения представ­ляются ему вполне ясными, незыблемыми, не вызывающими сомнений. Хранителями их являются «добрые» — αγαθοί. У них следует учиться молодому человеку. Обучение происходит в процессе непрерывного об­щения: следует держаться «добрых», «честных» (εcθλθi), с ними пить, есть, проводить время, им угождать. Последнее выражено словами: καί άνδανε τοίς ών μεγάλη δύναμις (34). Такая формулировка могла бы по-

146 »е

дать повод к недоразумению: Феогнид будто бы советует угождать тем, в чьих руках в данный момент находится власть, причем ст. 34 будто бы вступает в конфликт со стихами 31—32 и 35—36. Между тем, весь кон­текст восстает против такой интерпретации. Эти люди, имеющие μεγάλη δύναμίζ, тождественны с теми αγαθοί, о которых только что была речь в стихотворении [316]. К толкованию слов Феогнида можно привлечь место из стихотворений Солона —oi δ,είχον Sovapiv καί χρήμαοιν ήσαν άγητοί (Solo, №5, 3).

У обоих поэтов имеются в виду люди высшего социального слоя; у обоих нельзя допустить возможность включения в число «имею­щих могущество» тех, кого поэты именовали κακοί. Mutatis mutandis мы могли бы обозначить их как les grands seigneurs. Именно они, наследст­венные представители верхов населения, являлись теми αγαθοί, έσθλοί, которые были способны научить юпошу не заниматься «безобразными и несправедливыми делами» и не приобретать таким путем почести, репу­тацию, доблести и богатство. Перед нами одно из тех стихотворений, где с полной определенностью доброе и дурное разграничиваются по соци­альному признаку. «Добрые» — это великие мира, «дурные» — те, кто к ним не принадлежит.

В разбираемом стихотворении есть еще одна сторона, открывающая известную перспективу в смысле понимания других стихотворении Феог­нида. Поэт повторно предостерегает знатпого юношу против общения с κακοί: κακοΐσι δέ μ ή rφocoμiλει άνδράοιν (31—32); ήν δέ κακοΐσι cυμμiσγτjς · (35—36). Если так, то опасность близкого соприкосновения с неприятной поэту общественной средой была для юного аристократа вполне реаль­ной. Хотя в одном двустишии (233—234) звучит предостережение — не увлекаться ролью вождя народных масс, по в разбираемом стихотворении и в ряде других речь идет о κακοί совсем другого рода. Пить, есть, про­водить время знатный юноша мог с теми из κακοί, чей образ жизни в большей пли меньшей степени приближался к образу жизпи знати. В эпоху безраздельного господства знати по было надобности заботиться об искусственной преграде между молодым поколением знати и людьми из социальпых низов: такая преграда существовала сама по себе в силу со­циального неравенства и известного уклада жизни тех и других.

Иную социальную обстановку предполагает паше стихотворение. Часть κακοί, уже сравнившаяся в нравах с αγαθοί, занимает в жизни положение, де­лающее привлекательным сближение с ними для молодых людей из ста­ринной знати. Непримиримые представители старшего поколения ари­стократии боятся возможности такого сближения, грозящего молодым людям «потерей имеющегося у них ума» — άπολεΐζ καί τόν ένόντα VJOV (36), т. е. отходом от традиционных идеалов. О той же вполне реальной опасности сближения или даже дружбы с «дурными» говорится и в ряде других мест (69-72, 101-104, 113-114, 1169-1170, 1377-1380). В представлении поэта (и его единомышленников) основными социальными слоями в Merapax его времени являются знатные и пезнатные. У них раз­ный образ мыслей, разные идеалы. Они разобщены между собой; поэт дает альтернативу: общаться можно либо с одними, либо с другими.

В какой степени эта картина соответствовала реальному положению? Знатному юноше рекомендуется водить компанию только с «добрыми». За этим скрывается опасение, что его товарищами окажутся «дурные». Даже если допустить, что поэт только предостерегает «не делай того-то,

чего ты и до сих пор не делал», а не отговаривает «перестань делать то, что ты делаешь», то в таком случае придется признать, что в жизни расстоя­ние между двумя социальными слоями не было столь большим, как того хотелось бы поэту.

147 Грепия. Эллинизм. Причерноморье

Выводы, которые оказалось возможным сделать на основании анализа одного стихотворения, получают подкрепление со стороны других стихо­творений и, в свою очередь, позволяют представить в истинном (с нашей точки зрения) свете некоторые высказывания поэта, звучащие при пер­вом знакомстве как изложение прописных истин, годных для преподава­ния юношеству во все времена и при всех обстоятельствах.

Начнем с наставлений не общаться с «дурными», «подлыми». Существу­ющие грани между «добрыми» и «дурными» — одна из основ социального мышления Феогпида. Этими двумя понятиями оп оперировал всю жизнь. Мы не будем этому удивляться, если вспомним, что даже Солон, введший деление граждан па так называемые классы на основе имущественного ценза и тем самым отменивший старое деление на αγαθοί и κακοί (=эвпат- риды ц прочие граждане), даже после своих реформ пользуется старой социальной терминологией. Мы находим у него заявление, что он уста­новил одинаковые закопы и правый суд для κακοί и αγαθοί (№ 24, 18—20) и что раздел земли с целью уравнять земельные владения тех и других не входил в его планы (№ 23, 20—21).

Одно из своих наиболее ярких ио откровенности высказываемых взгля­дов произведений Феогнид пачилает так: «Мы ищем породистых баранов, ослов и копей; всякий хочет, чтобы они происходили от добрых (έξ αγαθών). Но честный (έαθλός) муж пе колеблясь берет в жены дурную, дочь дурного (κακήν κακού), если тот дает ему много денег, и женщина пе от­казывается быть женой богатого дурного (κακού) мужа и предпочитает состоятельного ддброму» (183—188, ср. 1112). Поэт стоит на биологи­ческой точке зрения, признавая наследственную передачу высоких ка­честв у людей путем искусственного подбора, как это происходит у домаш­них JKHBOTHbix. Слово άγαθος оказывается одинаково применимым к жи­вотным и к людям. Тождество знатного происхождения и обладания вы­дающимися свойствами не подлежит для поэта никакому сомнению. До какого-то времени — так бесспорно думает Феогнид — ничто не нару­шало передачу благородных качеств из поколения в поколение. Иначе было бы непонятно существование двух категорий людей — добрых и дурных. Чистота рода поддерживалась до тех пор, пока не появился но­вый фактор, вызвавший нарушение установившейся традиции. Начались и вошли в быт браки между представителями двух слоев гражданства. Разрушительным фактором было богатство в руках κακοί. Феогнид про­должает: «Они ведь почитают деньги, и честный берет в жены дочь дур­ного, а дурной — дочь доброго; богатство перемешало род» (189—190). Происходит, таким образом, сближение людей родовитых с неродовиты­ми богачами, нарушается чистота рода. Поэтому Кирп не должен удив­ляться ухудшению породы граждан: ведь честное перемешивается с дур­ным (101—192). Ухудшение породы обозначается словом μαυροϋσθαι. Этот глагол и родственные ему прилагательные (μαύρος, αμαυρός с a eu- phonicum) и существительное άμαυρία означают потускнение, потемнение и т. п. По отношению к людям прилагательное означает «незаметный», «незначительный». Андромаха в одноименной трагедии Эврипида задает вопрос о себе; αύτή τ’άμαορά κοΰ τύραννος ή Φρυγών (204) «а я сама была разве незаметной, а пе властительницей фригийцев?». Гесиод н «Трудах и днях», предостерегая брата против ложной клятвы, пугает его тем, что такая клятва отразится на потомстве — оно будет αμαυρότερη γενεή (284), незначительным, ничтожным. У Эврипида дело идет о социальном ранге,

148

у Гесиода скорее об утрате каких-то ценных нравственных и физических качеств. Феогнид, во всяком случае, имеет в виду ухудшение породы граж­дан, которое делает их неполноценными не в смысле утраты гражданских прав (они по-прежнему αστοί), а в смысле правствепного оскудения.

Следующие четыре стиха можно толковать и как продолжение пре­дыдущего стихотворения и как самостоятельное четверостишие. Здесь точнее определяется причина смешанных браков: «Гражданин, зная, что такая-то происходит от дурного отца, приводит ее к себе в дом, повинуясь деньгам,— он, обладающий доброй славой, ее, имеющую дурпую славу εύδοξοζ κακόδοξον, так как его к тому побуждает сильная нужда, при­водящая в жалкое состояние ум мужа» (193—196). Следовательно, обед­невшие и беднеющие аристократы пе чуждаются брачных связей с раз­богатевшими выходцами из народа. Вчитаемся в стихи Феогнида. Неже­лательный, с точки зрения поэта, процесс сближения зашел далеко. Ре­зультаты смешанных браков уже дают себя знать: Кирн не должен удив­ляться тому, что оп видит. Гибельное, по мысли поэта, смешение началось уже раньше и продолжается на глазах Феогнида и его современников.

Могли ли представители аристократических родов, нарушившие и нарушавшие старую традицию при заключении браков, смотреть на со­циальную действительность своего времени так же, как смотрел непри­миримый поэт? Самый их образ действий показывает, что старые нормы не были для них обязательными; вслед за действиями, шедшими вразрез со старой идеологией, должны были измениться и взгляды. Фактически во главу угла ставится сейчас не происхождение, а деньги, богатство. На протяжении четырнадцати стихов поэт семь раз упоминает о деньгах (χρήματα — 186, 189, 194), богатстве (πλούτος — 190, πλούσιος — 188,

αφveoς — 188), нужде (ανάγκη — 198). Материальная обеспеченность оказывается тем критерием, которым руководствуются при заключении браков люди, являющиеся для Феогнида своими.

Отсюда следует, что в современных Феогниду Merapax (будем гово­рить только о них) каждая из двух групп — как αγαθοί, так и χακοί, во всяком случае к зрелым годам поэта (а скорее всего, до этого) — раско­лолась, грубо говоря, надвое. C одной стороны, из общего числа κακοί выдвинулись богатые, πλούσιοι, тогда как остальная масса (при всей се дифференцированности в смысле занятий и материального благосостоя­ния) в общем оставалась на прежнем положении. Богатые сблизились с αγαθοί посредством браков, и, надо думать, бытовое сближение оказало влияние и па их идеологию. Среди αγαθοί одни начали сливаться с бога­чами незнатного происхождения, другие (и среди них Феогпид) продол­жали считать себя особым сословием, обладателями наследственных вы­соких качеств, пользуясь старой социальной терминологией, клеймя сло­вом κακός всякого, кто не принадлежал к наследственной аристо­кратии.

Вправе ли мы после этого говорить об ожесточенной борьбе между αγαθοί вообще и κακοί вообще в Merapax во времена Феогнида? Дают ли стихи поэта в полной мере адекватную социальной действительности кар­тину мегарского общества?

В Аттике некогда существовало разделение па эвпатридов, гсоморов и демиургов. В последний раз мы слышим о них в связи с попыткой Дама· сия утвердиться во власти. Став архонтом па 582 год до п. э., он сумел удержаться в этой должности в течение двух лет и двух месяцев. После его свержения афиняне избрали десять архонтов: пятерых из эвпатридов. троих из агройков (=■ геоморы), двоих из демиургов (Arist. Athen. PoL 13,2). В дальнейшем деление на три сословия лишилось официального значения. Между тем, когда в последний период существования а фин-

скоіі тирании, незадолго до 510 г. [317], Алкмеониды и представители других знатных родов потерпели неудачу в своих начинаниях против тиранов, о них пели η сколии как об эвпатридах, сынах добрых отцов (Arist., At- hen. Pol. 19,3). В конце VzI столетия отмененная старая официальная тер­минология продолжала бытовать в определенных кругах. Это вполне естественное и легко объяснимое обстоятельство не дает пам пикакого основания считать главным критерием социального деления афинских граждан еще в конце Vl в. (и далее) происхождение от знатных и незнат­ных отцов.

149

Феогнид видит мегарское общество в своеобразном ракурсе. Он верит в реальность тех граней, которые в значительной степени утратили свое значение и, во всяком случае, переставали, если не перестали, быть глав­ными. Он ратует за незыблемость перегородок, давно расшатанных, а на многих участках и опрокинутых [318][319].

Многочисленны те стихи, где поэт говорит о прирожденных достоин­ствах «добрых» и о пороках «дурных». Суждения Феогнида категорич­ны, в них нет следов колебаний или сомнения (о некотором отходе от первоначальных мнений, наметившемся, вероятно, в конце жизни поэта, речь будет ниже). Свою уверенность он несомпенно почерпнул из тра­диции, наследником которой он себя считает. В соответствии с традицион­ными воззрениями он рисует следующую социальную картину: на одной стороне ее только свет, на другой — только тень.

Резкое, ничем не прикрытое противопоставление нравственных ка­честв «добрых», «честных» и «дурных», «подлых» находим в ряде стихов Феогпида. Добрые не погубили ни одного государства, дурные же про­являют иаглость, портят народ, отдают суд в руки несправедливых, ру­ководствуясь корыстолюбием и честолюбием (43—4G). Добрые способны чувствовать признательность; ждать от дурных благодарности — все равно что надеяться собрать жатву от семян, брошепных в море (105— 112; ср. 853—854 = 1038а — 1038b, 955—956). Дурпому чуждо понима­ние справедливости, он не боится никакого возмездия; поступая дурно, он думает, что все делает прекрасно (279—282). Лучшее сокровище, ка­кое Кирн оставит своим детям — αιδώ (уважение), сопутствующее доб­рым мужам (409—410) . Нет людей счастливых во всех отношениях, но честный, испытывая беды, сохраняет самообладание (τολμά) и не выстав­ляет напоказ свое состояние, тогда как подлый не умеет скрывать свои чувства, нм благоденствуя, ни бедствуя (441—446 — 116 2а — 116 2b; ср. 319—322. 393—398, 657—658, 1029—1036). Дурные злоречивы, они не желают молчать; добрые умеют во всем соблюдать меру (611—614). Доб­рых один порицает, другой хвалит, а о дурных и речи нет (797 — 798; ср. 793—796). Ум подлых становится еще более вздорным из-за их пороч­ности; поступки добрых всегда лучше приводят к цели (1025—1026) [320]. Доброго мужа очень трудно ввести в заблуждение (1037—1038). У доб­рых честям и ответы, и дела; подлые же слова дурных разносят ветры (1167—1168). Таковы стихи Феогнида, содержащие прямое или легко подразумеваемое противопоставление тех двух социальных слоев граж­дан, на которые, как он думает, распадается общество на его родине и, вероятно, в греческих полисах вообще.

150

Феогнид, однако, не мог не замечать роли богатства в общественной жизни. Мы видели, как больно он реагировал на браки обедневших ари­стократов с разбогатевшими людьми из социальных низов (у нас нет при­чин думать, что это были богачи только в первом поколении). Богатству он ставит в вину многое. «Тебя, — говорит Феогнид, обращаясь к богат­ству (богу Плутосу),— недаром люди больше всего почитают, ведь ты легко миришься с порочностью» (523—524; ср. 1116—1117). Иметь бо­гатство подобает добрым, а переносить бедность подходит дурному мужу (525—526). В феогнидовском сборнике мы находим четверостишие Солона (№ 4, 9—12), которое, видимо, произвело большое впечатление на мегар- ского поэта, «мпогие дурные богаты, многие добрые бедны, но мы не об­меняем доблесть на богатство, так как она всегда надежна, а богатством владеет то один, то другой из людей» (315—318). Деньги божество дает . даже очень дурному мужу, а доблесть сопутствует немногим (149—150; ср. 865—866). В общей форме, безотносптельпо к самому себе, поэт гово­рит о тяжком бремени бедности для доброго мужа (173—174). Повторно к стихам Солона (№ 5, 9—10) прибегает Феогпид, чтобы сказать, что пресыщение порождает наглость, когда богатство попадает в руки дур­ного человека, у которого ум не в порядке (153—154). На этот раз Феог­нид вносит в текст Солона свои поправки. Во-первых, частицу γάρ в пер­вом стихе он заменяет частицей τοι и придает этим двустишию самостоя­тельность (у Солона оно служит пояснением к предыдущим стихам). Во- вторых, Солон говорит: όταν πολύς όλβος ircnταt άν9·ρώποιοιν όσοις μ ή νοος άρτιος ή; Феогнид переделывает: όταν κακώ ολβος έπηται άνίΐρώπω καί ότφ μή νόος άρτιος ή с явным акцептом па слове κακώ — именно «дурной» наделяется у него умом, который не в порядке [321]. Большинство людей считает един­ственной доблестью быть богатым, а все остальное — разум, умение, красноречие, быстроту ног — бесполезным (699—718). Следует вырабаты­вать в себе доблесть, любить справедливость и не давать позорной корысти властвовать над собой (465—466; ср. 145—148, 865—868, 1059—1062).

В ряде перечисленных стихотворений можно уловить скорбную ноту не только по поводу общего положения дел, но, по-видимому, имеющую отпошепие к судьбе самого поэта. Есть, однако, стихи па тему о богат­стве и бедности, непосредственно касающиеся судьбы самого Феогпида. On был состоятельным человеком и перестал им быть. Об этом с полной ясностью свидетельствуют три стихотворения. В одном — жалоба поэта на то, что его, цветущими полями владеют другие, о чем он вспоминает, услышав, пронзительный крик птицы, возвещающей начало вспашки (1197—1202). В другом — скорбь по поводу того, что пе видно возмездия людям, которые насильно захватили его имущество и владеют им; поэт вы­ражает желание напиться их черной крови (345—350). Большое стихот­ворение, к которому придется еще возвратиться, начинается словами: «Если бы я, Симонид, имел средства (χρήματα), как это было раньше, то я не испытывал бы огорчения, находясь среди добрых; теперь же все идет мимо меня, хотя я и разумен; из-за нужды я безгласен, все еще понимая больше, чем многие другие» (667—670; ср. 177—178, 419—420; сюда, вероятно, и 815—816). Эти последние стихи, подтверждающие факт поте­ри поэтом-аристократом своего (по-видимому, наследственного) состоя­ния, интересны еще в одном отношении. Обедневший знатный человек внешне пе утрачивает своего социального ранга: он общается с добрыми (которым в конце стихотворения — 681—682 — противопоставляются дурные). IIo реально его положение меняется: сейчас он, находясь в своей родной стихии, испытывает горечь унижения, так как его не слушают; он

вынужден хранить молчание, хотя сознает за собой способность высказы­вать разумные мнения понимающего положение человека.

151

Выше мы констатировали на основании некоторых стихов Феогнида сближение некоторой части аристократии с людьми, выдвинувшимися благодаря богатству. Теперь мы получаем еще одну черточку для картины социальных отношений в довольно значительном, хотя и начавшем кло­ниться к упадку греческом приморском торговом полисе. Внутри ари­стократического общества богатство создает заметное неравенство. Обед­невшим представителям знати, не поправившим свои материальные обсто­ятельства мезальянсами, приходится быть безгласными при обсуждении общественных вопросов или обмене мнениями по поводу таких вопросов в тех собраниях, куда не имели доступа дурные, т. е., конечно, не в при­сутственных местах, а скорее в кружках частного характера.

Вероятно, для таких собраний возникло стихотворение, интерпрета­цией которого нам предложили запяться:

λαξ ,επιjiα δήμω κενεόφρονι τύπτε δε κεντρω όζει r.at ζεύγλην δυσλοφον άμφι- τif)εt'ου γαρ Sft ’ εύρήσε’.ς δήμον φιλοδέσποτον ώδε avftρωπωv, c-ocoυζ ήέλιος κaftopa (847—850). Эти стихи отражают крайнюю степень оз­лобления поэта-аристократа против его социального антипода — демоса. Феогнид советует наступить ногой на «пустомысленный» народ [322][323], бить его острым бодцом (κέντρον), накладывать на него тяжкое для шеи ярмо (ζεύγλην). Дальше — оправдание этого совета, обоснование его (γαρ): «Ведь ты уже больше (o6κ?τt) не найдешь столь (ωδε) преданного госпо­дину народа среди людей, на которых взирает солнце». Такой или при­близительно такой перевод, подсказываемый самой естественной интер претацией стихов, обычно н дается zo. Слово φtλoδεσπoτoς обычно пере­дается как «друг рабства» (ami de la servitude — Croiset), «любящий быть порабощенпым» (qui aime titre asservi — Carriere), «жаждущий хозяина» (desider∩si di un padrone — Garzya), «любящий господина» (den Herrn Iiebt — Frankel). Может возникнуть недоумение по поводу такого обоз­начения народа: если народ любит своего господина (или свое рабское состояние), то непонятно, почему поэт рекомендует такое бесчеловечное обращение с народом, преданность которого вне сомнения [324]. Не помогает разобраться в смысле четверостишия мнение, будто поэт хочет сказать: народ в такой степени отличается сервилизмом, что допускает самое дур­ное обращение с собой [325]. Недоумение остается в силе [326].

152

В слове φιλοδέσποτος вообще и в частности у Феогнида имеется один признак соединения понятия любви с объектом, способным скорее вну­шить противоположное чувство. Если в Греции давали рабу имя Φιλοδέσ- ποτος, то в этом следует, разумеется, видеть действие принципа nomen­omen, а не констатацию обычпого или распространенного явления (ср. и άνδράποδον φιλοοέσποτον — Herod., IV, 142; Diod., XVIΠ, 66). Тот же признак пе очепь подходящего для любви объекта находится в прилага­тельном φιλήνιος (φιλέω ⅛ ηνία),), один раз встречающемся в греческой литературе и, по-видимому, образованном ad hoc. Эсхил в «Прометее» вкладывает в уста своему герою монолог, в котором тот перечисляет оказанпые им человеческому роду благодеяния. Людей, прежде лишен­ных сознания и ведших жизнь, подобную жизпи муравьев, он научил различать времена года путем наблюдения над светилами, дал им зпаче- . ние чисел, грамоту, память. Он впервые наложил ярмо на животных, чтобы тем самым облегчить людям их труд; оп впряг в колесницы копей, изобрел корабль. В этом перечислении привлекают паше внимание слова, касающиеся приручения животных, и в частности коней. О животпых сказано: κάζευξα πρώτος έν ζυγοΐσι κνώδαλα ζευγλαιcc δουλεύοντα etc. (462) «и я первый соединил под ярмом диких животпых, рабски подчиняющихся хомутам». Эсхил дает понять, что дикие животные, ранее не знавшие ярма, были насильственно порабощены и стали служить человеку. He- сомнепно, этот момент принуждения присутствует и дальше, когда Про­метей говорит о конях — Gφ,άρρατ’ ήγαγον φtληv'oυς ίππους (465 сл.) «я под­вел под колесницы любящих вожжи коней». Копи впервые впряжены в колеспицы, опи стали любителями вожжей — φιλήνιοι, после того как Прометей укротил их. Определение φιλήνιοι явно характеризует коней с той же стороны, с какой выше прежде дикие животные (κνώδαλα) харак­теризуются словами ζεύγλαισι δουλεύοντα. В первом случае звери рабски подчиняются хомуту, во втором кони любят свои вожжи не по природе, а в результате пасилия, примененного к ним Прометеем, передавшим за­тем господство над ними людям.

Итак, кони названы φιλήνιοι потому, что они в своем порабощенном состоянии покорились вожжам, возлюбили вожжи. Вернемся с этим зак­лючением к стихам Феогнида. Не может ли здесь прилагательное φιλοδέσποτος обозначать не исконпое свойство мегарского парода, а состояние его пос­ле тех насильственных действий, какие, по мнению Феогнида, следует к пему применить? Иначе говоря: частица φάρ, возможно, обосновывает советы Феогнида не наличием благоприятствующих таким действиям об­стоятельств (их именно пет), а результатом, который будет получен после реализации этих советов.

Другой переводчик В. В. Вересаев (Эллпиские поэты в переводах В. В. Вересаева, M., 1963, стр. 315);

«Верно, народа с подобной любовью к тиранам ви разу Не доводилось еще солнцу видать на земле»

Общий смысл двустишия искажен: у народа предполагается любовь к господину (ти­рану), чего нет в подлиннике; неуместно упоминание о тиране (кто когда называл ти­рана δεσπότης?); наконец, непонятно, к кому обращается поэт, как известно, одинаково неприязненно относившийся и к тирании, и к демократии. Третий переводчик Вяче­слав Jluanoii (В. И. Иванов, см. «Греческая литература в избранных переводах», сост. В. О. Нил сидер, M., 1939, стр. 94):

«Подобострастнее слуг ле найти, клянусь, ни в едином

«Из городов и племен, Гелием зримых с небес»

Едва лп удачно сказано здесь о подобострастных слугах, а главное — остается не­ясный, является ли это «подобострастие» основанном для угнетения народа или след­ствием его.

Такое толкование вполне согласуется с постановкой сказуемого в будущем времени — ευρησe,.ς. В поисках другого примера подобного употребления частицы γάρ обратимся к Геродоту. В новелле о любви Ксеркса к Артаинте персидский царь предлагает своей возлюбленной потребовать от него то, чего она желает — έκέλευσε αύτήν αίτήσαι о τι βού­λεται οί γevεσθαi; дальше — πάντα γαρ τεόξεσθαι αΐτήσασαν (IX, 109)— «ибо, потребовав, она получит все». Исполнение требования или желания, есте­ственно, наступит после того, как будет выражено желание. Оно явит­ся результатом, а отнюдь не причиной требования. Частица γαρ вводит обоснование, но в качестве этого последнего выступает не нечто, уже имеющееся налицо, а какая-то перспектива, заверение, обеща­ние.

153

Текст Геродота допускает, а вернее требует еще большего приближе­ния к стихам Феогнида. Новелла в устной передаче любит прямую речь. В прямой речи Ксеркса к Артаинте должна была быть форма императива (как в первых двух стихах у Феогнида) —aιτηcov о τι βoυλeaι etc., а вместо инфинитива τeιiξeσθ∙aι был indicativus futuri — τeυξεaι. Нельзя отрицать сходства между грамматической структурой предложения у ме- гарского поэта и у галикарнасского историка.

Было высказало некоторое недоумение по поводу паречия ούκέτι (ού ... ?θ’) у Феогнида[327]. Почему поэт не сказал просто ού? Предлагаемая ин­терпретация, думается, устраняет это недоумение. O6χeτt при будущем времени бесспорно означает «уже не», «уже больше не», «впредь не». В «Одиссее» неузнанный Одиссей, убив самого видного из пирующих в его доме женихов — Антипоя, слышит угрозу: ούκέτ’ άεθλων άλλων άντιάαεις (Odyss., XXII, 27 сл.) «ты больше но будешь совершать другие подвиги». Смысл гомеровских слов ясен: впредь не будет того, что было сделано (или бывало). Аналогичным образом можно интерпретировать и слова Феогнида: до сих пор мегарский народ пе терпел над собой гос­подина (или господ), он был одним из самых вольнолюбивых народов; если же обращаться с ним так, как того хочется поэту-аристократу, на свете уже пе окажется парода, который в такой степени (ώδε) будет пре­дал своим притеснителям. Ироническое звучание стихов обусловлено пе употреблением слова φιλοδεαποτος (которое взято в своем обычном смыс­ле), а злорадной насмешкой, пропитывающей все четверостишие.

В своем четверостишии Феогнид высказывает мысли, резко расходя­щиеся с мнением Солона (№ 5, 7—10), который говорит, что народ пой­дет скорее за вождями в том случае, если его не будут ни слишком рас­пускать, ни подвергать насилию. В стихотворениях Солона и Феогпмда отражаются две точки зрения, по-видимому боровшиеся между собой в социальных верхах афинского и мегарского общества. Солон, живший раньше Феогнида, мог столкнуться с мнением, близким к тому, какое впоследствии высказал мегарский поэт. Резкий, раздраженный тон Фео­гнида станет понятен, если представить себе, что совет его обращен к тому общественному кругу, к которому он по своему рождению принад­лежит, но из которого он фактически исключен ввиду обстоятельств сво­ей жизни (бедность); поэт в состоянии озлобления выкрикивает свое credo, к которому не прислушиваются его бывшие сотоварищи, давно под влиянием требований реальной жизни порвавшие с привычными для Фео­гнида воззрениями.

Немало горестных мыслей высказал обедневший Феогнид по поводу положения бедняка. Очень часто мы можем соотнести эти мысли с его собственными обстоятельствами. Бедность удручает доброго в большей

154

степени, чем седая старость и лихорадка (173—174). Бедность — вели­чайшее зло, убегая от которого нужно броситься в море или с высоких скал (175—176; ср. 179—180; 181—182). Конечно, от себя, а не от лица кого-то неизвестного человека поэт обращается к бедности, спрашивая ее, почему она остается при нем, а не уходит к другому (351—354). Пе­чальна участь бедпяка. Он не посещает городской площади и судов; вез­де он ущемлен, везде вызывает насмешки (267—270; ср. 385—392, 619— 620 = 1114а — 1114b, 621—622, 929—930). Бедность налегает па плечи поэта и учит его многому дурному, хотя оп и зпает то, что честно (649— 652). Горькие упреки делаются Зевсу за то, что он позволяет человеку несправедливому и наглому пресыщаться богатством, бесчинствовать, а справедливому, не совершающему никаких беззаконий, жить под бре­менем тяжкой бедности (743—752). Плодом грустных размышлений, на- веянпых бедностью, является стихотворение на тему о том, что не сле­дует ставить человеку в укор его бедность; ведь Зевс наклоняет весы то в одну, то в другую сторону — то быть богатым, то ничего пе иметь (155—158; ср. 165—166, 557—560, 659—666, 1115—1116).

Власть богатства дает себя знать. Среди пожеланий поэта есть и по­желание услаждать свой дух молодостью и богатством (1121—1122). Если в одном двустишии Феогнид мечтает о богатстве и спокойной жизни без за­бот, вдали от бед (1153—1154), а в другом заявляет о своем равнодушии к богатству и готовности жить на небольшие средства, лишь бы не испыты­вать никаких бедствий (1155—1156), то это противоречие легко объяс­нимо переменой настроения. Существенно то, что в обоих случаях мы слышим речь человека, пе владеющего богатствами. Надо думать, поэт и его единомышленники, стоявшие на тех же крайне архаических кон­сервативных позициях, находились в положении безнадежной изоляции. К ним должен был относиться неприязненно и подлинный демос, который они презирали, и богачи, вышедшие из непривилегированной части на* селения, и сблизившиеся с последними и примирившиеся с веяниями вре­мени аристократы.

Поэта раздражают богачи, которых в силу их богатства считают «доб­рыми», «честными» (1115—1116; ср. 1109—1110). Для него все κακοί сли­ваются в общую массу. Он возмущен тем, что жившие ранее вне города, подобно оленям, и покрывавшиеся козьими шкурами теперь считаются άγαΰοί (53—57) 25(вопрос об интерпункцми в ст. 57 оставляем в стороне, так как основной смысл стиха при любой расстановке знаков препинания остается неизменным). Учитывая субъективность, характерную для выс­казываний поэта, мы, может быть, не слишком погрешим против истины, если поймем «козьи шкуры» пе в буквальном смысле: если аттический поселянин во второй половине VI в. (а возможно, и позднее) носил като- па к у (Aristoph., Lys. 1151—1156), одежду, обшитую снизу овечьей шер­стью, то почему бы мегарскому поселянину того же времени пе носить аналогичную одежду, частью которой была козья шерсть? Те, кто воз­высился благодаря богатству и в реальной жизни приобрел ранг «доб­рых», с соответствующим лоском бытовых условий, копечпо, были далеки от козьих шкур и оленьего образа жизнь, но для Феогнида те и другие — одинаково κακοί. Получившее гражданские права сельское население [328]никто не причислял к αγαθοί, но богачи незнатного происхождения уже начали претендовать на такое наименование. Поэт, пе желая видеть раз-

ницу между нимп, сваливает их всех в одну кучу и соединяет нищенский быт одних с претензиями других на благородство.

155

На этом и предшествующем ему стихотворении нам следует остано­вить свое внимание. vItoмешает нам увидеть в стихотворениях 39—52 и 53—67 отражение одной и той же ситуации? Заметим, прежде всего, что в обоих стихотворениях граждане названы ζστοί οΐδε (41, 61); что в пер­вом стихотворении граждане названы σαoφpovsς (а не άγαθοι, eσfrλoi; ср. ст. 682, где за ?aχot признается возможность быть σοφοί); что λαοί άλλοι во втором стихотворении (53) необязательно понимать в смысле противопоставления тому, что было совсем недавпо; что, наконец, слова tτι (εθ∙') σaoφpovsς не свидетельствуют о большой уверенности поэта в прочности того свойства граждан, которое он с похвалой отмечает.

Разберем первое стихотворение. Опасение, что политическая ситуа­ция поведет к установлению власти тирана, который положит конец («выправит») «нашему своеволию» (39—40). Причина — не в гражданах, которые пока еще сохраняют благоразумие, а в вождях, склоняющихся ко всяческой «порочности» (41—42). Добрые не погубили еще ни одного государства; государство гибнет, когда дурным угодпо своевольничать — они портят парод, отдают правосудие в руки несправедливых ради соб­ственной корысти и власти (43—46). Остановимся пока на этом. Являют­ся ли, по мнению Феогнида, вожди «добрыми» или «дурными»? Они, го­ворит он, склоняются к дурному, порочному. В чем это сказывается? Стихи, в которых дается картипа гибели государства, формулируются обще, как результат общих наблюдений. Однако связь мыслей заставляет видеть в них пояснение той ?aκ?της, которая приписывается вождям. Они, радея о своих выгодах и о сохранении за собой власти, «портят народ» и отдают суды в руки «несправедливых», которые, так следует понимать поэта, до тех пор судебной власти не имели. Запомним эти слова поэта, чтобы воспользоваться ими при разборе второго стихотворения. Дальше — «не надейся, что это (такое) государство долго будет незыблемым, хотя теперь оно и пребывает в полном спокойствии» (47—48). Констатируется факт спокойного состояния в государстве; констатация эта, правда, соп­ровождается угрозой, что так будет недолго. Окончание предложения содержит повторение высказанной выше мысли — «когда дурным мужам становится милым это,— а именно выгоды, приходящие с бедствием для народа» (49—50). Завершается!стихотворение предостережением — отсюда происходят раздоры, убийства среди единоплеменных, монархи (51—52) -- и пожеланием, чтобы все это не стало угодным этому государству (52).

Перейдем ко второму стихотворению. Прежде всего поставим два воп­роса: что нового в смысле реальной обстановки отражается во втором стихотворении, чего не было в первом? Какие из опасений, выраженных в первом стихотворении, стали реальностью во время создания второго стихотворения? Поэт сокрушается о том, что произошло изменение в со­ставе граждап: те, кто жил вне города, не знал ни судов, ни законов и вел звериный образ жизни, стали «добрыми» (благородными) (53—57). В предыдущем стихотворении речь шла, как мы помним, о порче парода и передаче судов в руки «несправедливых». Здесь, во втором стихотворе­нии, показано, в чем состояла порча парода и кто эти «несправедливые». Включение в число граждап парода, полноправного населения тех, кто раньше был бесправен,— это и есть порча народа. Люди, раньше не знав­шие законов и судов, теперь пх знают, т. с., очевидно, как-то причастны к ним, получили доступ к исполнению судебных обязанностей — это и есть передача судов в руки «несправедливых».

Нельзя не видеть теснейшей связи между обоими стихотворениями, дополняющими одно другое. Разница в том, что в первом стихотворении

156

поэт обвиняет вождей, приписывая им все беды, а во втором (при том же в сущпости положении) он обращает свои взоры па граждан, в длитель­ность благоразумия которых он и раньше не очень твердо верил. Наиме­нование новых граждан «добрыми», а прежних, «честных», «подлыми» является, конечно, иронией: «теперь они, видите ли, благородные, а мы подлые» (57—58). Дальше — неприглядное изображение внутреннего состояния государства, в котором граждане обманывают друг друга, насмехаются друг над другом и т. д. (59—68). Последний стих — ούτως ώς άνΒρες μηκέτι οωζόμενοι — является параллелью к заключительным стихам первого стихотворения. Однако вместо конкретной мрачной кар­тины первого стихотворения (распри, убийства, тирания) мы видим здесь неопределенную безрадостную перспективу — их уже нельзя спасти.

Ответы на поставленные выше вопросы будут, с пашей точки зрения, такими: ничего нового в самой социально-политической обстановке вто­рое стихотворение по сравнению с первым не приносит (меняется только направление внимания поэта); угрозы, содержащиеся в первом стихотво-

♦ рении, так и остались угрозами и заменены во втором стихотворении расплывчатым пророчеством.

Феогппд принадлежал к тому. меньшинству знати, которое, стоя в оппозиции к совершившимся переменам, продолжало если не борьбу, то агитацию против уже установившихся порядков и сложившихся и про­должавших складываться социальных отношений. При такой ситуации репрессия в виде изгнания и конфискации имущества, посещение раз­ных стран, встречи с друзьями в изгнании, участие в войнах вне родины не представляют собой чего-либо необычпого. Прямолипейпые поборники невозвратимой старины, находившиеся в непрерывном конфликте с ок­ружением, должны были рано или поздно навлечь па себя кару в виде изгнания и лишения имущества. При этом, в сущпости, можно с большим правом говорить об арьергардных (политических) боях закоренелых аристократов с уже ранее одержавшими победу демократами, чем о ре­шительном сражении между демократами и аристократами.

Большое стихотворение, которым нам предстоит заняться (667—682), дает представление о тяжелом положении, в каком оказался, по-види- мому, по возвращении из изгнапия обедневший поэт. Обреченный на молчание в компании людей своего круга (о чем речь была у нас выше), он в ярких красках изображает состояние государства, которому грозит гибель. Начнем с адресатов стихотворения: «Пусть это будет у меня скры­то в форме загадки для добрых; мог бы понять и кто-нибудь дурной, если бы он оказался мудрым» — ταΰτά μοι ήνίχ&ω κεχρυμμένα τοϊσ’ άγαθοΐσιν’ γινώσχος δ’ άν τις χαχος, ⅞v αοφχ η (681—682). Стихотворение обращено в первую очередь к αγαθοί, которые когда-то выслушивали Феогнида, а теперь стали глухи к его речам. В представлении Феогнида эти люди, разгадав иносказание, могли бы оказать влияние на государственные дела в смысле изменения к лучшему. Призыв поэта (по существу это именно призыв, хотя и лишенный определенности) обращен к тем άγαίϊοί, которые не утратили политического веса. Рядом с ними названы κακοί, по с большим ограничением — те из них, кто наделен способностью по­нимания. Ждет ли поэт и от них каких-либо спасительных действий — не вполне ясно, но скорее всего ждет, ипаче упоминание о них лишается всякого смысла. В таком случае этими κακοί скорее всего были лица того круга, который примыкал к ’αγαθοί в силу родственных и дружеских свя­зей, ранее вызывавших негодование поэта.

Государство уподобляется кораблю, которому грозит гибель. «Мы носимся, спустив белые паруса, в темную ночь вдали от Мелийского мо-

ря [329]. Они (т. е. некие злонамеренные люди) не хотят вычерпывать воду, море переливается через оба борта». Отдельные детали этого образа пет возможности отождествлять с отдельными сторонами государственного бытия. Гибнущий корабль — этот образ в целом символизирует гибну­щее государство. Что именно означают паруса, вода, переливание через бо рты, плавание вдали от Мелийского моря — такие вопросы неумест­ны. «Трудно кому-нибудь спастись [330][331],— продолжает поэт,— они же дей­ствуют; честного (έσθλόν) кормчего, который умело держал стражу, они отстранили». Здесь читатель (слушатель) настораживается: то, что про­исходит на корабле, явно намекает на события в государстве. Лишен власти кормчий —это было в прошлом — κυβερνήτην... έπαυσαν έσθλον (675—676). Последнее слово часто применяется Феогнидом в качестве социального термина. Кормчий — это аристократия, отстраненная от власти. В дальнейшем идут конкретные подробности, одинаково понят­ные и в плане иносказательном (государство), и в плане прямом (корабль). Χρήματα o'άρπάζουσι βίη — «они (т. е. те же люди, которые имеются в виду и выше) грабят, применяя насилие». То, что они грабят, названо χρήματα. Применительпо к кораблю можно думать и о деньгах и о ве­щах 20, т. е, о грузе. Одно место из Демосфена с несомненностью доказы­вает нам, что груз на корабле назывался χρήματα. В речи «Против возра­жений Лакрита» [332]оратор опровергает ссылки своего противника на кораблекрушение на пути из Пантикапея в Феодосию и на гибель имев­шихся на корабле товаров — Χρήματα — засоленной рыбы, косского вина и Др. — τάριχος τe και o?vov KwoV καί αλλ’ άττα (XXXV, 31). В проксе- нических декретах освобождение от пошлины на товары именуется ατέλεια πάντων χρημάτων (IOSPE, II, № 1, 4—5, = CIRB, № 1, 4—5; IOSPE, I 2, № 20, 7—8; № 21, 7—9; № 23, 1—3; «Надписи Ольвии», № 5, 9—10; № 6, 8—9; № 7, 7—8 и др.)· В плане государственном поэт памекает на конфискации, от которых пострадал он сам и о которых он говорит в другом месте (345—347). Благораспорядок исчез — κοσμος с’ άπο/.ωλεν на корабле и в государстве — хочет сказать поэт. Следующий стих — δασμχ о’ ουχέτ’ ίσος γίνεται ές το μέσον (678) —пе получил единого общепризнанного толковапия. Некоторые [333]понимают здесь слово δαρμός в смысле «распределение», «раздача». Такой смысл имеет это слово у Гомера: Ахилл недоволен тем, что Агамемнону идет огромная часть до­бычи при дележе — ήν ποτέ δασμός tκηται (∏., I, 166; cf. Hymn. Horn, ad Cer. 86; Hesiod., Theog. 425). У Феогпида в таком случае имелось бы в виду равное распределение, прекращение равного распределения прес­ной воды и других припасов во время плавания. Политический смысл тех же слов, согласно этому толкованию, заключался бы в том, что нет больше равного, т. е. справедливого, подобающего распределения прав, преимуществ, собственности. Натянутость последнего толкования оче­видна: ведь ίσος все-таки значит «равный», этим словом обозначали де­мократы тот «равный» падел, который причитался бы каждому в резуль­тате γής αναδασμός (вспомним ίσομοιρία в стихах Солона, отвергающего равные земельные наделы — № 23, 21). Если слово δασμός в смысле «рас-

<< | >>
Источник: ДРЕВНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ ИЗ ЖУРНАЛА. ВЕСТНИК ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ - 1937-1997. 1997

Еще по теме ФЕОГНИД МЕГАРСКИЙ:

  1. СОДЕРЖАНИЕ
  2. § 1. Социальная борьба в Греции в VII—VI вв. до н. э. Тирания в передовых полисах.
  3. № 42. НАСТРОЕНИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ПОТЕРПЕВШЕЙ ПОРАЖЕНИЕ АРИСТОКРАТИИ .
  4. § 3. Ранние движения афинского демоса. «Килонова смута». Законы Дракона.
  5. Причины войны
  6. Борьба между Спартой и Афинами. Сражение при Танагре. Смерть Кимона (456—449 гг. до Р. X.)
  7. § 2. Источники литературные.
  8. А. Н. Бадак, И, Е. Войнич, Н. М. Волчек. Всемирная история. Т. 6 Римский период,
  9. Оглавление
  10. Часть I. Становление римской империи. Развитие государств Европы и Азии