<<
>>

Глава 23 НАУКА, ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИЯ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ эпохи

В эпоху эллинизма произошел величайший переворот в по­знании человеком окружающего его мира — впервые собствен­но научные знания, отделившись от философии, обрели само­стоятельность.

Было сделано немало великих открытий во всех

областях естественных и гуманитарных знаний. Имена Архиме­да, Эвклида, Эратосфена стоят в ряду с именами великих со­временных ученых, открывая историю многих научных дисцип­лин. Сосредоточение интеллектуалов в центрах власти не было новым явлением: при дворах тиранов Поликрата и Писистрата жили поэты и мыслители, в распоряжении которых находились библиотеки. Новыми в эллинистическую эпоху были масштаб интеллектуальной деятельности и уровень оказываемой ей го­сударством поддержки. Библиотеки превращались в научные учреждения. C расширением книжной культуры стали возмож­ны систематические исследования и интерпретация достиже­ний прошлого. Поэты превращались в ученых. Вместе с тем по­литическая мысль и философия эпохи эллинизма носили отпе­чаток новой общественной и политической ситуации, сложив­шейся в результате крушения полиса и возникновения системы монархий.

Александрийская библиотека. Египет являлся центром древ­нейшей культуры ойкумены, носителями которой были египетские жрецы. К ним задолго до завоеваний Александра приезжали учиться выдающиеся люди Греции — Гекатей, Демокрит, Геродот, Платон. Необычайное богатство Египта золотом, зерном и природными ре­сурсами, эксплуатация трудолюбивого населения позволяли новым правителям Египта Птолемеям содержать ученых и писателей, заку­пать книги без какого-либо ущерба для роскоши своего двора, без сокращения трат на содержание армии. Да и внутреннее положение Египта, несмотря на прорывающееся порой недовольство населения, было неизмеримо более прочным, чем других эллинистических госу­дарств.

Ученых селили в храме покровительниц муз Мусейоне. Тут же на­ходилась основанная в 283 г.

библиотека, превосходившая числом свитков все известные до того времени книжные собрания. Основа­тель этой библиотеки царь Птолемей II обложил всех посещающих Александрию небывалой данью — каждый при вступлении в гавань должен был сдавать все имеющиеся у него книги. При отъезде ему вручали их копии. Кроме того, были скуплены целые книжные со­брания.

Естественно, многие рукописи были повреждены, другие не име­ли названий, иные могли быть подложными, ибо литературной соб­ственности в древности не существовало, и каждый мог переписать чужой труд и пустить его по свету под любым именем.

Первым хранителем библиотеки был Зенодот (ок. 285 — ок. 270), вторым — Аполлоний Родосский (270—245). Аполлония сменил Эра­тосфен (245—204), один из наиболее разносторонних ученых древ­

ности. Под ученых-библиотекарей находился штат сотрудников, осуществлявших регистрацию поступающих книг и приведение их в порядок.

Не будучи главой библиотеки, Каллимах (315—240) составил ее каталог в 120 свитках по пяти разделам: в первых четырех были описа­ны произведения философов, историков, поэтов, а пятый включил описание всех прочих книг. В каталоге были указаны заголовки каж­дого труда, его начальное и последнее слово, число строк и стихов, действительное или предполагаемое имя автора, его биографические данные, а также краткое содержание произведения.

Эллинистическая филология. Первым детищем александрий­ской библиотеки стала филология. Хотя число сохранившихся мате­риалов по александрийской филологии невелико, все же удается вос­становить ее облик по свидетельствам о филологах (их также называ­ли грамматиками) и по заметкам, сохранившимся на полях средневе­ковых рукописей. Установлено главное правило эллинистической филологии: «понять Гомера из Гомера», то есть устранить неясности в тексте, привлекая параллельные произведения и места из того же ав­тора. Другой принцип — всесторонний анализ литературного произ­ведения, включавший выяснение его специфики, истолкование от­дельных слов и исторических реалий, привлечение аналогий и эсте­тическую оценку.

Автором капитального филологического труда «Слова» (видимо, своего рода толкового словаря) был Филет из Коса. Один из его чита­телей так отзывался о «Словах»: «Беря книгу Филета, я смотрю, что значит каждое слово».

Об ученике Филета Зенодоте сохранилось следующее упомина­ние: «Зенодот Эфесский, эпик и грамматик, ученик Филета, живший при Птолемее I, стал первым редактором Гомера, стоял во главе Алек­сандрийской библиотеки и был воспитателем сыновей Птолемея». Зе- нодоту принадлежала идея ввести волнообразный штрих на левом поле рукописи (обел) — знак того, что отмеченная строка (или стро­ки) не подлинна, введена переписчиками и требует устранения. Он использовал для замечаний и пространство между строками. В по­здней античности, когда не свиток, а кодекс становится преобладаю­щей формой рукописной книги, стало возможным делать более про­странные заметки на полях, из которых возникли схолии (толкования к малопонятным местам текста).

Аристофан Византийский (250—180), слушавший в юности лекции Зенодота и Каллимаха и ставший на склоне лет главой библиотеки, осуществил комментированные издания Гомера, Гесиода и лириков.

Он добавил к обелу, введенному Зенодотом, другие знаки, необходи­мые при сличении рукописных списков и установлении подлинного текста. В удалении строк, производивших впечатление неподлинных, он был не так строг, как Зенодот. В древности более всего ценили его исследование о Менандре, где были указаны параллели к каждой из его строк и выявлена эстетическая ценность творчества комедиогра­фа в целом. В предисловиях к пьесам Софокла и Аристофана излага­лись их краткое содержание и идея, приводился перечень действую­щих лиц и сведения о первой постановке и даже об остальных участ­никах поэтического состязания.

Учеником Аристофана был Аристарх из Самофраки (217—145), чье имя в поздние эпохи стало синонимом строгого и непредвзятого кри­тика. «Помилуй, трезвый Аристарх, моих вакхических посланий!» — писал А.С. Пушкин. В оценке Аристархом художественной литерату­ры значительное место занимают отбор фактов, отсечение всего, что создает длинноты, без чего можно обойтись, не нарушив цельности и ясности произведения.

На материале наиболее динамичных эпизодов «Илиады» он выявил «экономичность» Гомера. Обращал он внимание также на внутреннюю связь отдельных, далеко отстоящих друг от дру­га в тексте эпизодов, на искусство изображения характеров, на автор­скую интерпретацию мифов. Им определен и такой стилистический прием, как умолчание.

Аристарх не только затмил в изучении Гомера своих предшествен­ников, но и создал школу литературной критики, насчитывавшую до сорока'его учеников. Однако действовать им пришлось вне Александ­рии: Птолемей VIl Фискон, воспитателем которого был Аристарх, став царем, учинил с помощью наемников избиение гражданского на­селения города во время одного из театральных представлений. Уче­ные, оставшиеся в живых, покинули Александрию и, став на островах и материке учителями, художниками, врачами, воспитателями, рас­пространили по всей ойкумене искры александрийской образованно­сти. Среди беглецов был и Аристарх.

Помимо александрийской филологической школы возникла пер- гамская школа, виднейшим представителем которой был Кратет. Александрийские и пергамские филологи спорили по самому широ­кому кругу вопросов: о возникновении и развитии языка, о граммати­ческих нормах, о допустимости вмешательства издателей текстов в за­мысел автора. Александрийская школа занималась по преимуществу поэзией, пергамская — прозой. Александрийскими учеными был со­ставлен канон девяти поэтов и десяти ораторов, признанных самыми выдающимися, проведена большая работа по очищению гомеровско­го текста от более поздних напластований, а сам текст обеих поэм

разделен на 24 песни каждая (по числу букв греческого алфавита, слу­живших в греческом языке также и цифрами).

Эллинистическими филологами было разработано и учение о восьми частях речи (имени, глаголе, причастии, артикле, местоиме­нии, предлоге, наречии, союзе) вместо четырех частей, известных уче­никам Платона. Ученик Аристарха Дионисий Фракийский (ок. 150— 90) обобщил все имевшиеся к тому времени достижения в области грамматики в книге «Грамматическое искусство», остававшейся учеб­ником вплоть до эпохи Возрождения.

Поражает, что автор не касается стиля и не занимается критикой текста. Его интересуют громкость чтения, объяснение устаревших слов, нарушение грамматических правил. Гераклид (I в.) написал труд, в котором рассматривалась алле­гория у Гомера. Дидим считался автором трех с половиной тысяч, если не более, сочинений, из которых сохранилось лишь одно — посвя­щенное речам Демосфена.

Книга книг. В годы царствования Птолемея II Александрийская библиотека пополнилась книгой, не имеющей соперниц с точки зре­ния влияния на греческую и последующие цивилизации. Это было переведенное на греческий язык «Пятикнижие». Сохранилось пись­мо некоего Аристея, в котором излагается история перевода, якобы выполненного по поручению самого царя семьюдесятью толковника­ми, добившимися необычайной точности текста, будто бы совпавше­го у всех семидесяти слово в слово. Хотя это письмо изобилует фанта­стическими деталями и некоторые ученые не без основания называют его «романом о переводе», нельзя исключить возможности официаль­ного заказа на перевод, независимо от того, каковы были цели такого поручения. Во всяком случае, Библия стала достоянием не только многочисленных евреев Александрии (да и вообще еврейской диас­поры, значительная часть которой к этому времени говорила по-гре­чески и носила греческие имена), но и всего остального мира. Имен­но этот перевод и сделал евреев «народом книги», а сам перевод стал памятником не только культа, но и культуры, источником сведений по истории не одного этого народа, но и тех народов Востока, с кото­рыми евреи соприкасались в века создания Библии.

Эвклид. Сохранился рассказ, будто Птолемей I обратился к на­ходившемуся на его содержании афинскому ученому Эвклиду с просьбой найти для него в геометрии более краткий путь, чем тот, который указан в его труде. И Эвклид ответил: «В геометрии нет цар­ской дороги». Речь шла о труде «Элементы», ставшем для всех точных наук магистральным путем, ибо без математики были бы немыслимы успехи, достигнутые в астрономии, географии, инженерном деле.

Первые четыре книги «Элементов», посвященные геометрии на плос­кости, содержат хорошо известные каждому школьнику определения, постулаты, аксиомы.

Среди них аксиома о параллельных линиях и теоремы о важнейших свойствах треугольников, параллелограммов, трапеций. Пятая и шестая книги излагают основы алгебры; седьмая, восьмая и девятая являются изложением и развитием теории цельных и рациональных чисел, введенной в науку Пифагором и его ближай­шими последователями.

Труд Эвклида вплоть до нового времени остается учебным посо­бием, а некогда и сам предмет назывался «эвклидом». Помимо чистой математики Эвклид занимался различными разделами математичес­кой физики. Его книга «Явления» была посвящена элементарной сфе­рической астрономии, другие работы — оптике и теории музыкаль­ных интервалов.

Эвклид стал главой александрийской математической школы. Среди его учеников и последователей наиболее известен Конон, ав­тор ряда трудов по астрономии. Одному из открытых им созвездий он дал название «Волосы Береники» в честь супруги Птолемея III.

Аристарх Самосский. Самос, прославившийся как отечество великого Пифагора, словно по инерции поставлял ученых, шедших своими собственными путями. Одним из них был Аристарх (310— 230 гг.), ученик Стратона Лампсакского. Развивая мысли пифагорей­ца Филолая об огне как центре Вселенной и используя собственные длительные наблюдения над Солнцем и измерения его состояний с помощью изобретенных им приборов, Аристарх впервые в астроно­мии сформулировал гелиоцентрическое учение, получившее подтверж­дение и развитие лишь восемнадцать столетий спустя в трудах Копер­ника. По мнению Аристарха, в огромной Вселенной Солнце, как и другие звезды, — неподвижное небесное тело, вокруг которого по кру­гам движутся планеты, в том числе и Земля, к тому же вращающаяся вокруг своей оси. Соответственно размеры Солнца и Земли он опре­делил в соотношении 250:1. Гелиоцентрическая теория Аристарха, от­вергавшая мнение всех авторитетных ученых, в том числе Платона и Аристотеля, согласно которому центр Земли совпадает с центром Все­ленной, встретила резкую критику современников и потомков. У Ар­химеда вызвала сомнение уверенность Аристарха в огромности Все­ленной. Другой критик, философ-стоик Клеарх, утверждал, что, зас­тавляя двигаться Землю, очаг мира, Аристарх совершил нечестивый поступок по отношению к богам. Поддержал учение Аристарха, на­много опередившее свое время, лишь Селевк из Селевкии на Тигре (II в.), отстаивавший мысль о бесконечности Вселенной и установивший зависимость приливов и отливов от положения Луны.

Аполлоний из Перги и Гиппарх из Никеи. Аполлоний из Пер­ги, считавшийся в древности основателем математической тригоно­метрии, используя приемы этой открытой им науки, определил орби­ты движения Луны и планет. Гиппарх из Никеи, опираясь на труды вавилонских астрономов и собственные наблюдения, рассчитал ано­малии солнечной орбиты, вычислил расстояние от Земли до Солнца и от Земли до Луны и создал звездный каталог, введя в него и откры­тую им самим звезду Каталог Гиппарха, как показали современные астрономические исследования, значительно точнее созданного впос­ледствии на его основе каталога Клавдия Птолемея.

Архимед. Более чем кто-либо другой из эллинистических уче­ных людям нового времени известен Архимед (287—211), охвативший своими исследованиями математику и технику.

Родившийся в Сиракузах, он уже на родине достиг значительных успехов в науке и инженерном деле, а побывав в Александрии, позна­комился со многими учеными, с которыми впоследствии переписы­вался. Среди них был ученик Эвклида Конон, открывший спираль. Он предложил Архимеду заняться ее теорией, и Архимед сформули­ровал эту теорию в трактате «О спирали», предвосхитив методы диф­ференциального исчисления.

C давних пор люди пользовались рычагом для передвижения по поверхности бревен и каменных плит. Без применения рычага не по­явились бы пирамиды. Но теория рычага была впервые изложена Ар­химедом, которому приписывают гордое утверждение: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». Главная заслуга Архимеда — уста­новление связи между математикой и механикой. Принципы доказа­тельства чисто математических положений с помощью методов меха­ники изложены им в письме Эратосфену со следующей мотивиров­кой: «Зная, что ты являешься ученым человеком и по праву занима­ешь выдающееся место в философии, а также при случае можешь оценить и математическую теорию, я счел нужным изложить тебе не­который особый метод, при помощи которого ты с помощью механи­ки получишь возможность открывать некоторые математические тео­ремы».

Изучая жидкости и плавающие в них тела, Архимед открыл спо­соб определения примесей серебра в золотых изделиях. Пользуясь чувствительными весами, он погружал чаши с равным количеством золота и серебра в воду и определял различие в их весе. Им изобрете­на также модель небесной сферы, приводимая в движение каким-то, скорее всего пневматическим, механизмом. Перевезенная после его гибели в Рим римским полководцем Метеллом, она вызывала всеоб­щее восхищение.

Эратосфен. Эратосфен (ок. 275—195 гг.) был одним их наиболее разносторонних ученых, занимавшимся изысканиями в сфере геогра­фии, астрономии, математики, музыки, литературы и обогатившим, судя по изложению его трудов и отзывам более поздних авторов, каж­дую из этих областей. В сфере математики он занимался теорией чи­сел. Он был основателем географии как науки, занимающейся не про­стым описанием местностей, но земли как тела определенной формы и размеров. Принимая учение Пифагора и его последователей о ша­рообразной форме земли, Эратосфен делал оговорку, что это не шар, выточенный на токарном станке, а тело, обладающее неровностями. В измерении земной поверхности Эратосфен исходил из длины тени, отбрасываемой вертикальным гномоном (указателем) на солнечных часах в разных точках одного меридиана, и из угла между вертикалью и линией, обращенной к солнцу. В результате он получил цифру ок­ружности земли в 250 000 стадией, что соответствует 39 000 км. Это расходится с истинной величиной всего на 310 км. Таково могуще­ство умозрительной науки того времени, когда знали о существова­нии лишь трех материков, да и то в пределах Средиземноморья и бли­жайших к нему областей.

Видимо, Эратосфен работал со сферичной моделью земли, на которую наносил линии широт, установленных с помощью гномона. Это давало возможность выделения широтных климатических зон. Определение долготы, напротив, встречало непреодолимое препят­ствие — отсутствие во времена Эратосфена магнитного компаса. Направление юг — север определялось приблизительно: за основу брался Нил, и он мысленно продолжался течением Борисфена (Днепра). Другой такой меридиан в пределах Средиземноморья — Родан, у устья которого находилась Массилия, в Ливии не имел про­должения: условно можно было считать его продолжением Каспий­ское море и находящиеся к северу от него Рипейские горы (Урал). Но Эратосфен, не зная о направлении Рипейских гор, продолжил Каспийское море до Северного океана, между тем как оно было зам­кнутым бассейном. Математический порядок Эратосфен навел и в области хронологии, где в полисную эпоху царил разброд, посколь­ку единого летоисчисления с исходной точкой эры не существовало, и каждый полис имел свою собственную хронологию. Старший со­временник Эратосфена историк Тимей принял за эру год первых об­щегреческих Олимпийских игр (776 г. до н. э.). Из олимпийской эры и исходил Эратосфен, написавший «Хронографию», труд, считав­шийся в древности непререкаемым. Известно, что там была дана дата падения Трои, соответствующая 1184 г. до н. э. Все последую­щие авторы, перед которыми вставала проблема датировки древней­ших событий, как правило, следовали за Эратосфеном.

Ктесибий. Последователем Архимеда был александриец Ктеси- бий (300—230 гг.), инженер-самоучка, прославившийся созданием ряда механических устройств. Главным изобретением Ктесибия был используемый для подъема воды двухцилиндровый насос, внутри ко­торого двигались поршни. Возможно, Ктесибий основывался на принципе, сформулированном Аристотелем: «Вдыхание есть притя­гивание, выдыхание — толкание». Но между теоретическим положе­нием и практической его реализацией — огромная дистанция, кото­рую мог преодолеть лишь гений. Насосы Ктесибия получили в древ­ности широкое практическое применение, прежде всего при тушении пожаров.

Герон. Труд Ктесибия с описанием технических открытий и, воз­можно, с разработкой идеи материальности воздуха был хорошо изве­стен в древности. Среди тех, кто на него ссылался, был ученый Герон, живший во второй половине I в. Герон создал подъемники, крановые конструкции, винтовые прессы, основанные на принципе сцепления зубчатых колес, автоматы для измерения расстояний, а также вызы­вавшие большое удивление механические игрушки, в которых ис­пользовались сила пара и давление воды. Последние нашли примене­ние в кукольных представлениях, в ходе которых куклы приходили в движение, а огни, сопровождающие представление, то зажигались, то гасли, как казалось зрителю, сами собой.

Герон был также великим математиком, автором «Метрики», со­чинения о системе мер, сохранившегося в арабском переводе, и ком­ментариев к «Элементам» Эвклида.

Военная техника. Нескончаемые войны, которые вели Алек­сандр и его преемники за власть и расширение границ созданных ими держав, не могли не сказаться на особом внимании к военной технике. Были значительно усовершенствованы все виды старых метательных машин, построенных на принципе раскручивания туго скрученных жил. Об их разнообразии свидетельствуют обнаруживаемые во многих городах целые арсеналы предназначенных для метания камней. Диа­метр этих древних ядер (одно из скоплений которых достигает почти девяти сотен особым образом обработанных камней диаметром от 14 до 40 с лишним сантиметров). Продолжали широко использоваться и тараны — как подвесные, так и передвигавшиеся на катках.

В то же время появляется военная техника нового поколения — ∏0'ставленные на колеса гигантские многоэтажные передвижные башни, о назначении которых говорит само их название — гелеполы («берушИе города»). Хотя и построенные из дерева, они были обиты железом, со* здававшим безопасность для размещенных внутри башни воинов и

тательных машин. Высота гелепол дос- тИгала уровня крепостной стены, а по­рой и превышала его. Так что при при­нижении к стене осаждаемого города осаждавшие могли не только осыпать гороД стрелами и каменными ядрами из обрашенных в его сторону бойниц, но и перебегать по перекидным мостикам на стену, вступая в бой с ее защитниками. Самая высокая из известных в древнос­ти гелепол — та, что помогла Александ­ру взять Тир, окруженный высочайшей стеной (44,5 м). У Плутарха имеется описание гелеполы, с помощью которой Деметрий Полиоркет пытался захватить главный город родосцев: «Изнутри она разделялась на ярусы со многими поме­щениям, и с лицевой, обращенной к не­приятелю грани на каждом ярусе откры­вались бойницы, сквозь которые летели всевозможные метательные снаряды: башня была полна воинов любого рода и выучки. На ходу она не шаталась и не

раскачивалась, а ровно и неколебимо стояла на своей опоре, подвига­ясь вперед с оглушительным скрипом и грохотом, вселяя в сердца ви­дящих ее ужас, смешанный с неким восхищением». Каждая из сторон этой сужающейся кверху девятиэтажной громады имела у основания 22 метра, в высоту она достигала более 30 метров, а обслуживали ее три с половиной тысячи человек. В их число входили кроме воинов и те, кто прокладывал ровную плотную дорогу, и те, кто ее двигал к городу, прикрывшись мощными щитами.

Инженерная мысль была направлена не только на осаду городов, но и на их защиту. Наиболее известны механические устройства Ар­химеда, подхватывавшие и топившие римские суда во время осады Сиракуз. Для транспортировки осадных орудий и состоящего при них персонала стали малы старые триеры и пентеры, что вызвало потреб­ность в создании огромных многоярусных кораблей.

ных занятий, о чем свидетельствует деятельность Архимеда, Ктесибия, Герона, которых мы могли бы назвать инженерами. Шедевром (по-гре­чески «технема») инженерного искусства стал корабль, в котором тех­ническая мысль, дополненная искусством, достигла наивысшей точки.

В середине III в. по распоряжению правителя Сиракуз Гиерона, создается своего рода плавающий дворец-крепость. Этот корабль имел три палубы (для груза, пассажиров и военной команды) и двад­цать рядов весел, тридцать роскошно отделанных кают (их стены и пол были украшены мозаикой, изображавшей весь сюжет «Илиады»), столовую, палестру, сады, изобилующие декоративными растениями и орошаемые с помощью системы труб. Рядом с самым большим из садов находился пиршественный зал, носивший имя Афродиты. Пол его был выложен драгоценными камнями, на стены и потолок был использован кипарис, на двери — слоновая кость и туя. Украшали по­мещение картины, статуи и вазы. Отсюда можно было пройти в спаль­ню со стенами и дверьми из самшита и в библиотеку с вмонтирован­ными в кровлю солнечными часами. Имелись на корабле также баня с медными грелками и обширной ванной, огромная цистерна для пре­сной воды, рыбный садок, мельница, пекарня, кухня, конюшни, дро­вяные сараи.

Плавающий дворец обладал продуманной системой военной защи­ты. Восемь башен предназначались для лучников и воинов, управляв­ших метательными машинами, железная ограда защищала от аборда­жа, железные кошки опускались с помощью механизмов и могли под­нять вражеский корабль, чтобы его перевернуть и утопить. Трюм ко­рабля вмещал 560 000 медимнов зерна (медимн — ок. 60 л), 10 000 бочек солонины и иной груз. Этот античный «Титаник» водоизмещением не менее 4 000 тонн был спущен на воду Архимедом с помощью блока.

Еще более внушительные по размерам гиганты чисто военного на­значения сооружались в Египте при царях Птолемее Филодельфе и Птолемее Филопаторе (III в.). Первый спустил на воду два тридцати­рядных судна, один двадцатирядный, четыре тринадцатирядных, трид­цать девятирядных. Для спуска одного из них потребовалось столько леса, что из него можно было бы соорудить пятьдесят обычных пентер.

Но так же, как лук Одиссея, который не мог быть натянут никем, кроме самого Одиссея, эллинистическая техника имела предел на­пряжения. Выйти за него была в состоянии лишь энергетика маши­ны, до которой античность не поднялась.

Медицина. В Египте с его многовековой практикой мумифика­ции анатомирование трупов производилось достаточно часто, и этим опытом воспользовался отец анатомии Герофил из Халкедона. ЕмУ также приписали опыты над приговоренными к смерти преступника-

ми. Герофил избавил греческую медицину от многих господствовав­ших в ней заблуждений, в том числе — от поддержанного Аристоте­лем мнения, будто артерии наполнены не кровью, но воздухом, а ум­ственная деятельность человека сосредоточена в сердце.

Герофил был пионером в изучении нервной системы человека и первым из врачей установил зависимость пульсации сосудов от дея­тельности сердца. Ему принадлежит детальное описание глаза, пече­ни и других органов тела. Герофил изучал также действие лекарств и гимнастических упражнений.

C Герофилом соперничал другой выдающийся теоретик и практик медицины — кеосец Эрасистрат, изучавший анатомию сердца и ле­чивший сердечные заболевания. Рассказывали об излечении им сына Селевка I, без видимых причин похудевшего и уже близкого к смерти. Наблюдая за пульсом больного, он заметил, что каждый раз с появле­нием молодой мачехи пульс юноши начинал биться учащенно, и по­нял, что причиной болезни была тщательно скрываемая любовь. Отец, узнав от врача эту тайну, отказался от любимой жены и, соединив ее и сына браком, сделал его своим соправителем.

У Герофила и Эрасистрата были многочисленные последователи. Две медицинские школы действовали на протяжении столетий, а за­тем от школы Герофила отпочковалось особое направление, привер­женцы которого отвергали необходимость анатомических исследова­ний и настаивали на изучении симптомов заболевания.

Афины — город философов. Афины в эллинистическую эпо­ху — город бедный. Он не имел таких источников обогащения, каки­ми располагали столицы Птолемеев, Селевкидов и Атталидов. Не было, соответственно, и средств для поддержания ученых. Но для того, чтобы размышлять о космосе, о смысле жизни и пределах чело­веческого познания, не требовалось дорогостоящих приборов и не так уж необходима была даровая царская кормежка. А где было лучше размышлять над вопросами, заданными учениками или над своими собственными, как не в Афинах? Тут камни, кажется, еще сохраняли следы ступней Сократа, еще не высохли и не были срублены платаны, под которыми прогуливался Платон с учениками, один из которых будто бы сказал ему: «Платон мне друг, но истина дороже».

Так что именно Афины, несмотря на бедность и зависимость от царей Македонии, оставались в III-II вв. мозгом круга земель, и за­родившиеся там мысли, подобно пчелиным роям, перелетали горы и моря и кормили медом своих размышлений запутавшееся и потря­сенное войнами человечество.

В 306 г. в Афины прибыл со своими учениками Эпикур (341—270), до того обучавший философии в Колофоне, Митилене и Лампсаке, гре­

ческих полисах Малой Азии. Будучи последователем Демокрита, Эпи­кур исходил из его атомистической теории, добавив к ней два тесно связанных друг с другом положения. Первое: «склонение атомов», по­зволяющее им по неведомой причине отступать от первоначального пути и сцепляться друг с другом для образования новых тел. Второе: случайность (никто не управляет движением атомов, и все, происходя­щее в мире, — результат их случайных столкновений). Таким образом, еще очевиднее, чем у Демокрита, боги были лишены какой-либо роли в мировом процессе, однако существования их Эпикур, как и Демок­рит, не отрицал, утверждая, что они, обитая в пространстве между на­полняющими Вселенную мирами, не вмешиваются в людские дела.

Эпикур основал на родине Сократа и Платона школу, которая вскоре стала известна как «сад Эпикура». Возможно, последователи философа и впрямь собирались в тени деревьев и утоляли жажду их плодами, но «сад» вскоре приобрел смысл зеленого островка разума и спокойствия в пустыне окружающего мира с дующими в нем губи­тельными ветрами, имя которым — вражда, ненависть, расточитель­ность, неразумие, суеверия. «Сад» объединил вокруг Эпикура всех, кто жил вместе с ним и кто воспринял из уст умирающего философа удивительные слова: «Дружба обходит с пляской Вселенную, объяв­ляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни».

В чем же в мятущемся, объятом войнами мире счастье? В едине­нии тех, кто понимает законы Космоса, осознает свое место в нем и не тешит себя бреднями и иллюзиями, кто не боится смерти, прини­мая ее неизбежность, и потому пребывает в душевном равновесии и спокойствии и разумно наслаждается жизнью. В математически стро­гую со времен Аристотеля систему философских терминов с легкой руки Эпикура вошло это легкомысленное слово — «наслаждение», давшее повод противникам философа видеть в его учении проповедь пьянства, разврата, эгоизма, пира во время чумы. Однако «наслажде­ние» в понимании Эпикура означало лишь пиршество разума, откры­тое для всех, кто в состоянии понять и принять его законы. Упрек в эгоизме был, однако, справедлив. Эпикур не скрывал того, что ищет уединения. В его «сад» вела узкая и малоприметная калитка, в кото­рую могли пройти только достойные — аристократы духа.

Эпикур редко выходил за пределы своего «сада», предпочитая не вмешиваться в жизнь тех, чьи поведение и чаяния он не мог одобрить и направить в правильное русло. Именно в этом смысле следует пони­мать его наставление: «Живи незаметно». Последователями Эпикура были выдающиеся мыслители. В древности самым знаменитым из них был римский поэт Лукреций, изложивший в своих стихах учение фи­лософа, которого считал богом.

Иным человеком по образу мыслей и темпераменту был Зенон (ок. 335 — ок. 262)— выходец из финикийского города Китиона, обосно­вавшийся в Афинах и учивший пониманию мира и места в нем чело­века в самом людном месте города, на агоре, портике (греч. «стоя»), украшенном картинами художников. Отсюда название последовате­лей Зенона — стоики.

Две философские школы — эпикурейская и стоическая — имели немало общего. Обе исходили из того, что человек в мире, объединен­ном завоеваниями Александра Македонского, — уже не частица по­лиса, а личность, которой приходится выбирать самостоятельно свой путь. Они склонялись не к Платону и Аристотелю, а к Сократу, счи­тая, что высшая цель философии — счастье каждого отдельного чело­века. Но во всем остальном эти школы были резко противоположны.

Эпикур удалился в свой «сад» от жизненной суеты, чтобы в тени и тиши понять мир и, объяснив его законы, помочь людям в решении вечных проблем бытия. Зенон погрузился в шум и пестроту жизни, что­бы познать страдания людей и по возможности их облегчить. Для Эпи­кура мир был механизмом, однажды заведенным и действующим неза­висимо от злых или добрых богов, миром, состоящим из атомов, имею­щих в отличие от атомов Демокрита волю. Зенону мир представлялся божественным огнем, то потухающим, то разгорающимся и поглоща­ющим все окружающее. Душа человека — не что иное, как зароненная в смертное тело частичка этого вечного огня. Эпикур учил, что челове­ку нечего бояться смерти, ибо после смерти нет ничего, кроме распада тела на атомы. Зенон же наставлял: человеку нечего бояться смерти, ибо душа его не погаснет, но, как искра, попадет в другое тело, и в новых Афинах появятся новый Зенон и новый Эпикур, так как нет ничего нового под солнцем и все, что было, повторится.

Философия Зенона в большей мере, чем философия Эпикура, улав­ливала чаяния людей. Зенон видел мир огромным полисом, огромным братством, в котором все люди по сути равны, хотя и занимают разное общественное положение. Искра в теле раба может быть ярче той, что в теле царя, и сознание этого может дать рабу удовлетворение, ибо тело — это только бренный сосуд, вмещающий вечную искру.

Зенон был близким другом и советчиком македонского царя Анти­гона. Его обожали афиняне — и богатые и бедные. Ему вручили ключ от городских ворот и золотой венок. А когда он умер, ему устроили общественные похороны, во время которых было выражено восхище­ние его мудростью и трудами. Смерть Эпикура в кругу друзей, в «саду», прошла для афинян не замеченной. Эпикур жил и умер незаметно.

Различна была и судьба их учений. Учение Зенона и в последую­щих поколениях имело неизмеримо большее влияние на умы и души, чем эпикурейское. Из него можно было извлечь самые различные вы­

воды. Идея равенства людей вдохновляла тех, кто стремился к уста­новлению справедливых порядков. Последователями Зенона оказа­лись многие сильные и мужественные люди. Стоицизм давал им в руки надежное оружие, ибо исходил из идеи могущества Судьбы. Но стоицизм же давал утешение и слабым, поскольку подчеркивал про­тивоположность души и тела, отдавая бесспорное предпочтение ду­ховной жизни и делал нищего блаженным. Отсюда тропа вела к хрис­тианству — религии слабых и жаждущих поддержки.

Кроме эпикурейского и стоического в Афинах времен эллинизма существовали и другие философские течения. Основатель скептициз­ма Пиррон (365—275), один из участников похода Александра на Вос­ток, так же, как Эпикур и Зенон, считал, что цель философии — счас­тье. Но поскольку никто не может ответить, что такое счастье и как его достигнуть, то лучше воздержаться от всяческих суждений о неве­домом, не волновать свою душу, ибо единственное доступное челове­ку счастье — невозмутимость. Ученик Пиррона Тимон (320—230) сла­гал сатирические стихотворения, в которых высмеивал всех филосо­фов, кроме своего учителя, Ксенофана и Демокрита. Благодаря Тимо- ну стало известно и учение Пиррона, который, как и Сократ, своих мыслей не записывал.

Возобновила свое существование в Афинах и школа Аристотеля, последователей которого стали называть перипатетиками (прогулива­ющимися). Для прогулок и занятий в специальных помещениях для них был приобретен участок, ныне обнаруженный в Афинах в ходе строительства метрополитена. Руководителем школы стал Феофраст (372—288), занимавшийся философией, риторикой, поэтикой, геогра­фией, музыкой, искусствознанием. До нас дошли его капитальные ис­следования «История растений», «Причины растений» и выдержки из трактата «Характеры». Что могло заставить его одновременно занимать­ся растительным миром и человеческой психологией? Зная, что перед нами ученик Аристотеля, создавшего сначала отдельные трактаты по политическому устройству государств, а затем обобщающее сочинение «Политика», мы не удивимся тому, что Феофраст пытался отыскать в природных явлениях и поведении человека нечто общее.

Выходец с Лесбоса, Феофраст точнее всех определил космополи­тический характер эллинистической науки: «Ученый — единственный из всех, кто не бывает чужеземцем — он гражданин каждого города».

Историческая мысль. Эпоха, рожденная в вихре восточного похода Александра и сумятице последовавших за ним междоусобных войн диадохов и эпигонов, породила новое отношение к историчес­кому прошлому и его культурному наследию. Более близкое знаком^ ство греков с культурой и религией восточных народов, ставших со­

ставной частью эллинистической государственной системы, способ­ствовало созданию синкретической культуры, в которую наряду с фи­лософско-этическими представлениями разных народов вошли еги­петские, вавилонские, персидские и иные предания. Освоение в ходе совместного обитания греков и восточных народов духовных богатств Востока было естественным результатом сосуществования и взаимо­проникновения полисного и великодержавного типов мышления и социального поведения личности. В то же время греческий язык не только становился языком канцелярий, но постепенно завоевывал господствующее положение во всех сферах жизни, в том числе и в быту коренного населения Востока.

Взаимному ознакомлению народов Востока и Запада способство­вала грекоязычная историография, создаваемая людьми восточного происхождения. Вавилонянин Берос в начале III в. написал «Исто­рию Вавилонии», в которой не ограничился изложением событий со времен всемирного потопа до завоеваний Александра, а дал концеп­цию истории в духе исторических трудов греков. Египетский жрец Манефон переложил на греческий язык свидетельства египетских свя­щенных книг. Современные исследователи, сопоставляя сохранивши­еся отрывки «Египетской истории» Манефона с иероглифическими текстами, пришли к выводу, что в распоряжении египетского истори­ка были выписки из египетских анналов, списки царей, литературно обработанные храмовые легенды и народные предания.

О расширении исторического кругозора людей эллинистической эпохи свидетельствует появление «Истории Индии». Ее автором был Мегасфен, посол одного из Селевкидов при дворе индийского царя Чан- драгупты, того самого, которому удалось изгнать из долины Инда остав­ленные там Александром греко-македонские гарнизоны. Мегасфен кра­сочно описал удивительную природу страны, ее животный и раститель­ный мир, города, обычаи, общественный и политический строй. В его распоряжении, помимо собственных наблюдений, могли быть сведения, полученные от брахманов, в том числе легенды и разъяснения непонят­ных обычаев. Скорее всего именно их влиянию можно приписать столь характерную для Мегасфена идеализацию индийской жизни.

Наряду с Востоком в поле зрения эллинистических историков по­падает и Средиземноморский Запад. Ни Геродоту, проведшему конец жизни в южноиталийской колонии греков, ни Фукидиду ничего не было известно о существовании Рима, хотя в V в. он стал уже значи­тельным городом. Живший в III в. Тимей, напротив, знает прошлое не только своего родного острова Сицилии и греческих колоний Южной Италии, но также Рима, Карфагена, Испании, Южной Галлии. «Сици­лийская история» Тимея и ее продолжение — «Италийская история», доведенные до 264 г., над которыми Тимей работал в Афинах, где в из­

гнании провел большую часть жизни, была, по существу, самой первой по времени всеобщей историей. Отказавшись от использовавшихся пред­шественниками датировок (по правлению должностных лиц, испол­нявших обязанности в отдельных полисах, или по верховным жрецам отдельных храмов), он стал датировать события по Олимпиадам, при­давая, таким образом, хронологии универсальный характер.

Ценнейшим произведением была также «История», написанная Иеронимом из Кардии, содержавшая описание эллинистической ис­тории от смерти Александра до смерти Пирра. Сведениями Тимея и Иеронима, чьи труды не сохранились, в древности пользовались мно­гие историки, и по их ссылкам и отдельным цитатам мы можем себе представить тяжесть постигшей науку утраты.

Никогда еще связь между естествознанием и историей не была столь тесной, как в эпоху эллинизма. Именно в этот период стало давать плоды грандиозное обобщение естественнонаучных фактов, осуществ­ленное школой Аристотеля. В сочинении «Жизнь Эллады» Дикеарх из сицилийской колонии греков Мессаны (соврем. Мессина), живший в III в., применил Аристотелеву концепцию биологической эволюции к сфере истории человеческой культуры. Дикеарх считал, что первые люди жили плодами земли, предоставляемыми им природой, не прибе­гая к насилию. Затем было изобретено оружие, с помощью которого появилась возможность убивать крупных животных и одеваться в их шкуры. Это было первым насилием над природой. Следующим шагом, усугубляющим насилие, стало порабощение диких животных с целью заставить их служить человеку. Потом стали бороздить землю плугом, и с появлением земледелия произошла дифференциация различных за­нятий, в результате которой сложилось то, что мы называем культурой. Дикеарх, таким образом, выделил три ступени в истории человече­ства — первобытную, пастушескую и земледельческую. Первая из них, по его мнению, была наилучшей: «среди них не было ни войн, ни смут, ни публичных наград, ради которых кто-нибудь пошел бы на малей­ший раздор. Главным в жизни считались досуг и свобода от всякой не­обходимости, здоровье, мир, дружба».

Религия.[*****]В эпоху эллинизма в религиозных верованиях населе­ния Восточного Средиземноморья произошли значительные измене­ния. Непрекращавшаяся борьба между преемниками Александра при- водила к тому, что у городов и областей менялись повелители и по~ кровители. Жизнь виделась непредсказуемой и неустойчивой. В этих условиях все настоятельней становилась потребность поклонения МО' гущественным богам, которые могли бы спасти не племя, не полис? не общину, а отдельно взятого человека, лишенного былых гарантии

привычного существования. Особенно ощущали это жители гречес­ких городов, вынесшие на себе все страдания и тр юности, вызванные войнами, грабежами и массовыми переселениями. Пантеон олимпий­ских богов во главе с Зевсом уже не мог удовлетворить их религиоз­ных чувств: эти боги не были ни милосердны, ни всемогущи.

Переселяясь на новые места, люди стремились заручиться под­держкой местных богов, не отказываясь и от почитания своих пре­жних, отеческих. Даже в восточных деревнях, где сильны были древ­ние традиции, существовали совместные святилища местных и гре­ческих богов (например, Зевса, Адада), особенно там, где рядом с де­ревнями располагались военные гарнизоны, использовавшие уже существовавшие святилища. Наибольшая интенсивность процесса распространения восточных культов характерна для пестрого по эт­ническому составу населения эллинистических городов.

Из греческих божеств особым почитанием пользовался сын Зевса Дионис, согласно мифам, прошедший в своих странствиях по разным странам — Фракии, Сирии и даже Индии. Образ Диониса в эллинис­тический период трансформировался: главным содержанием мифов о Дионисе стали рассказы о его смерти и возвращении к жизни Зевсом.

Религия Диониса в полной мере превратилась в таинство, подоб­ное тому, какое существовало в Элевсине. Осуществилось сближение элевсинского и дионисийского культов, ибо культ Диониса в такой же мере оказался пронизан мистикой учения о загробном мире. Рас­пространителями идей дионисийства стали орфики, почитавшие Ор­фея, божество круга Диониса.

Одновременно множество почитателей приобретают древний ми­стический культ кабиров, центрами которого были острова Эгеиды, некогда колонизованные финикийцами. C кабирами уже в древности были отождествлены Зевс и Дионис, впоследствии к ним были при­соединены Гермес, Аполлон и элевсинские богини, а центром культа стала Андания, один из городов возрожденной в годы походов Эпа- минонда Мессении. Здесь найдена мистическая надпись, перечисля­ющая членов сообщества «великих богов».

Уже в IV в. в некоторых частях Балканской Греции почитали древ­нюю египетскую богиню Исиду. В эпоху эллинизма она почти утрати­ла свой первоначальный египетский облик и стала богиней-волшеб­ницей, обретя сестер в Деметре и Афродите, а брата — в ранее неведо­мом боге Сераписе.

Рассказывали, будто бы царю Египта Птолемею I во сне явился бо­родатый юноша и потребовал своего почитания. Жрецы объяснили, что юнец этот — бог понтийского города Синопы. Бронзовая статуя его была перенесена в Александрию, где его стали почитать под именем Серапис. Культ этого бога объединил в себе черты египетского бога Осириса-Аписа и греческих богов Зевса, Аида и Асклепия. Примеча­

тельно, что консультантами при введении нового культа стали египетс­кий жрец Манефон и афинянин Тимофей, жрец из Элевсина. Почита­ние Сераписа распространилось по всему Средиземноморью.

Не меньшую популярность приобрело почитание женского боже­ства — Великой Матери как начала всего сущего. Она отождествлялась с финикийской Астартой, египетской Исидой, малоазийской Кибелой, греческими Артемидой, Афродитой, Гекатой. Даже в Афинах, центре эллинской культуры, было основано святилище Великой Матери.

До уровня великого божества возвышается греческая богиня случая и счастливой судьбы — Тюхе. В условиях следовавших друг за другом политических перемен и войн в обществе возникало чувство неуверен­ности, и к Тюхе, ниспровергающей царства, поднимающей человека до немыслимых высот и с такой же непредсказуемостью низвергающей в пропасть, обращались мысли и надежды людей эллинистической эпохи.

Сама идея доброй судьбы и доброго демона не была новшеством эпохи эллинизма — она просматривается уже в литературе и искусст­ве классического периода и достигает значительного развитая в IV в., когда Тюхе вводится в полисные религии. Но пик ее расцвета — эпоха эллинизма, когда вместо полисной религии складывается пронизан­ный суевериями и индивидуализмом культ личной судьбы и удачи, на чей алтарь приносят жертвы те, кто, отвергнув идею божественной справедливости, добивается собственного благополучия за счет под­чинения своей власти коллектива.

Значительное распространение в городах Восточного Средизем­номорья получили частные религиозные союзы. Люди объединялись вокруг культа того или иного бога (обычно восточного), устраивали совместные собрания, обеды, жертвоприношения. В таких союзах могли участвовать наряду с гражданами также неграждане и даже рабы: перед произволом монархов внутригородские различия каза­лись уже не столь важными. Самые популярные частные культы осо­быми постановлениями народных собраний признавались общепо­лисными. На средства города возводились святилища, устраивались празднества, порядок которых регламентировался городскими влас­тями. Так, например, на острове Делосе — центре культа Аполлона — был официально признан культ Сераписа, первоначально введенный там внуком одного из египетских жрецов.

Особое место в религиозной жизни занял культ царей, распростра­нившийся среди грекоязычного населения со времен Александра. Эл­линистические правители следовали его примеру, объявляя о своем происхождении от божественных предков. Так, сирийский царь Селевк I утверждал, что его род ведет начало от самого Аполлона, а египетский царь Птолемей II учредил культ своих родителей как богов-спасителей. Однако большей частью культы царей устанавливались полисами: ре­шением народного собрания город воздавал царю божеские (или, как

иногда говорилось, равные божеским) почести, устраивал празднества в его честь, определял порядок жертвоприношений. Полис даровал по­добные почести в знак благодарности — первоначально искренней — за защиту города во время войны, запрещение его разграбить, за осво­бождение от налогов. Однако с течением времени почести становились все более и более формальными. Город мог даже отменить обожествле­ние царя, освободившись от его власти, как это сделали Афины, когда избавились от македонского полководца и царя Деметрия.

В разных городах обожествленные монархи принимали титулы, приличествующие богам, — Сотер (Спаситель), Эпифан (Явленный), Эвергет (Благодетель) и т. п. В специальных храмах новым богам при­носили жертвы. Церемониями руководили жрецы. Монархи почита­лись вместе с богами — покровителями полисов, где им служили одни и те же жрецы (что не прибавляло популярности полисным богам).

Существовала своеобразная ситуация — демос не просто воздавал царю божеские почести, но именно он объявлял его богом. Тем са­мым гражданский коллектив, хотя фактически он и зависел от царя, как бы осознавал себя полноправным партнером. И цари принимали эти правила политической игры, принося благодарность за оказан­ные почести, сохраняя опору на города. Однако разрыв между идео­логической традицией и политической реальностью разрушал мораль­ные ценности, созданные некогда независимыми полисами, порож­дал двойственность мышления, особенно у образованной части насе­ления эллинистических государств.

Герметизм. Религия в принципе всегда связана с магией, ибо любое жертвоприношение — магический акт. Однако «магами» греки называли не своих, а персидских жрецов. Платон в «Законах» обрекал людей, занимающихся магией и астрологией, на жесточайшие нака­зания. В эллинистическую эпоху, когда греки оказались лицом к лицу с восточным чудотворством, произошло слияние греческих мистери- альных культов с египетской магией. Греческий Гермес, проводник душ в царство мертвых, слился с обладающим сходными функциями египетским Тотом. Это утроило силы соединенного бога — и он стал называться Гермесом Трисмегистом (трижды величайшим). Не утра­тив ни одной из прежних функций, Гермес присвоил себе все, чем обладал Тот, став также родоначальником письменности, а его по­клонники «герметисты» (как в свое время ученики Пифагора) припи­сали своему кумиру всю написанную ими литературу, а именно: 36 философских книг, три астрологические и столько же медицинских. Это сочинительство отодвинуло Зевса, ничего не писавшего и к тому же бессильного перед судьбой, на задворки религиозного мышления. Герметисты-чернокнижники, опираясь на помощь Трижды величай­

шего, полагали, что могут властвовать над Зевсом, вырывать из его рук громовые стрелы, изменять орбиты звезд и оживлять мертвых.

Дополняя спекулятивную философию магией, герметизм возвра­щал людям, лишенным защиты полиса, утраченную ими уверенность в настоящем и будущем, давал им мнимую власть над окружающим миром. К Гермесу Трисмегисту, царю оккультного мира, присоедини­лась трехглавая Геката, божество призрачных видений, которой отда­валась ночь с факельными шествиями по кладбищам и воем сопро­вождавших ее собак. Гекату призывали вместе с Гермесом на опускае­мых в могилу поминальных табличках, ее изображали пляшущей с факелом вокруг герм. Почитатели Гермеса или Гекаты собирались в общины (феасы), состоявшие как из греков, так и из чужеземцев, как из свободных, так и из рабов; объединяясь для пиршеств и церемо­ний, они называли себя братьями и имели свои особые кладбища.

<< | >>
Источник: Немировский, А. И.. История древнего мира: Античность: учеб, для студ. высш, учебн. заведений. / А. И. Немировский. — 2-е изд. перераб. и доп. — M.: Русь-Олимп,2007. — 927, [1] с.. 2007

Еще по теме Глава 23 НАУКА, ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИЯ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ эпохи:

  1. РЕЛИГИЯ И ФИЛОСОФИЯ
  2. § 2. Греческая философия и наука.
  3. ФИЛОСОФИЯ И НАУКА
  4. Глава 10 УПРАВЛЕНИЕ, РЕЛИГИЯ И НАУКА В ПЕРИОД ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА
  5. Лекция 7 КУЛЬТУРА РАННЕЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ (ЛИТЕРАТУРА, ФИЛОСОФИЯ И НАУКА[12])
  6. ЖЕРТВЕННИКИ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ ЭПОХИ В ФРАКИИ
  7. НАУКА И ТЕХНИКА ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОГО ПЕРИОДА
  8. НАУКА ЭПОХИ ЭЛЛИНИЗМА
  9. НАУКА ЭПОХИ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
  10. ГРЕЧЕСКАЯ НАУКА ЭПОХИ ПЛАТОНА И АРИСТОТЕЛЯ