<<
>>

Социальная борьба в Римской республике в 60-х годах до н. э. (Заговор Катилины)*

Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины

5.1-8; 14; 16.4-5; 17.1-6; 20.1-21.3; 24; 26-30; 36-37; 56; 61.1-7 Пер. В. О. Горенштейна

5. (1) Луций Катилина, человек знатного происхождения, от­личался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом.

(2) С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убий­ства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провел свою мо­лодость. (3) Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. (4) Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноре­чиябыло достаточно, разумности мало. (5) Его неуемный дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исклю­чительному. (6) После единовластия Луция Суллы[734] его охвати­ло неистовое желание встать во главе государства, но как достичь этого — лишь бы только заполучить царскую власть[735]— ему было безразлично. (7) С каждым днем все сильнее возбу­ждался его необузданный дух, подстрекаемый недостатком средств и сознанием совершённых преступлений; и то и другое усиливалось из-за его наклонностей, о которых я уже говорил. (8) Побуждали его, кроме того, и испорченные нравы гражданской общины, страдавшие от двух наихудших противоположных зол: роскоши и алчности.

14. (1) В столь большой и столь развращенной гражданской общине Катилина (сделать это было совсем легко) окружил себя гнусностями и преступлениями, словно отрядами телохраните­лей. (2) Ибо любой развратник, прелюбодей, завсегдатай харче­вен, который игрой в кости, чревоугодием, распутством растратил отцовское имущество и погряз в долгах, дабы отку­питься от позора или от суда, (3) кроме того, все паррициды[736]любого происхождения, святотатцы, все осужденные по суду или опасающиеся суда за свои деяния, как и те, кого кормили руки и язык лжесвидетельствами или убийствами граждан, наконец, все те, кому позор, нищета, дурная совесть не давали покоя, были близкими Катилине и своими людьми для него.

(4) А если чело­век, еще не виновный ни в чем, оказывался в числе друзей Кати- лины, то он от ежедневного общения с ними и из-за соблазнов легко становился равен и подобен другим. (5) Но более всего Ка- тилина старался завязывать дружеские связи с молодыми людь­ми; их, еще податливых и нестойких, легко было опутать коварством. (6) Ибо в соответствии с наклонностями каждого, в зависимости от его возраста Катилина одному предоставлял раз­вратных женщин и юношей, другому покупал собак и лошадей, словом, не жалел денег и не знал меры, только бы сделать их обязанными и преданными ему. (7) Кое-кто, знаю я, даже думал, что юноши, посещавшие дом Катилины, бесчестно торговали своим целомудрием; но молва эта была основана не столько на кем-то собранных сведениях, сколько на чем-то другом.

16 (4) Положившись на таких друзей и сообщников, а также потому, что долги повсеместно были огромны и большинство солдат Суллы[737], прожив свое имущество и вспоминая грабежи и былые победы, жаждали гражданской войны, Катилина и решил захватить власть в государстве. (5) В Италии войска не было;

Гней Помпей вел войну на краю света[738]; у самого Катилины, до­бивавшегося консулата[739], была твердая надежда на избрание; сенат не подозревал ничего; все было безопасно и спокойно; но именно это и было на руку Катилине.

17. (1) И вот приблизительно в июньские календы, когда кон­сулами были Луций Цезарь и Гай Фигул[740], он сначала стал при­зывать сообщников одного за другим, — одних уговаривать, испытывать других, указывать им на свою мощь, на беспомощ­ность государственной власти, на большие выгоды от участия в заговоре. (2) Достаточно выяснив то, что он хотел знать, он соби­рает к себе тех, у кого были наибольшие требования и кто был наиболее нагл. (3) К нему собрались из сенаторского сословия — Публий Лентул Сура, Публий Автроний, Луций Кассий Лонгин, Гай Цетег, Публий и Сервий, сыновья Сервия Суллы, Луций Вар- гунтей, Квинт Анний, Марк Порций Лека, Луций Бестия, Квинт Курий; (4) кроме того, из всаднического сословия — Марк Фуль- вий Нобилиор, Луций Статилий, Публий Габиний Капитон, Гай Корнелий[741] и многие люди из колоний и муниципиев, знатные у себя на родине.

(5) Кроме того, в заговоре участвовали, хоть и менее явно, многие знатные люди, которых надежды на власть побуждали больше, чем отсутствие средств или какая-нибудь другая нужда. (6) Впрочем, большинство юношей, особенно знатных, сочувствовали замыслам Катилины; те из них, у кого была возможность жить праздно, или роскошно, или развратно, предпочитали неопределенное определенному, войну миру.

20. (1) Увидев, что те, кого я назвал выше, собрались, Кати- лина, хотя он и не раз подолгу беседовал с каждым из них в от­дельности, все-таки, находя полезным для себя обратиться к ним ко всем сообща и ободрить их, увел их в отдаленную часть дома и там, избавившись от всех возможных свидетелей, произнес пе­ред ними речь приблизительно такого содержания:

(2) "Не будь доблесть и верность ваши достаточно известны мне, от благоприятного случая нам было бы мало проку; великие надежды и та власть, что у нас в руках, были бы тщетны, а сам я с трусливыми и ничтожными людьми не стал бы гоняться за не­верным вместо верного. (3) Но так как я во многих, и притом трудных, случаях оценил вас как храбрых и преданных людей, то я потому и решился приступить к величайшему и прекраснейше­му делу, как и потому, что добро и зло, как я понял, для вас и для меня одни и те же. (4) Ведь именно в том, чтобы хотеть и не хо­теть одного и того же, и состоит прочная дружба[742]. (5) О том, что я задумал, все вы, каждый порознь, уже слыхали ранее. (6) Впрочем, с каждым днем меня охватывает все большее него­дование всякий раз, как подумаю, в каком положении мы ока­жемся, если сами не защитим своей свободы. (7) Ибо с того времени, как кучка могущественных людей целиком захватила

286

власть в государстве, цари и тетрархи , их постоянные данники, народы и племена платят им подати, мы, все остальные, деятель­ные, честные, знатные и незнатные, были чернью, лишенной влияния, лишенной авторитета, зависевшей от тех, кому мы, будь государство сильным, внушали бы страх. (8) Поэтому всякое влияние, могущество, магистратуры, богатства находятся у них в руках там, где они хотят; нам оставили они неудачи на выборах, судебные преследования, приговоры, нищету.

(9) Доколе же бу­дете вы терпеть это, о храбрейшие мужи?[743][744][745] Не лучше ли муже­ственно умереть, чем позорно лишиться жалкой и бесчестной жизни, когда ты был посмешищем для высокомерия других? (10) Но поистине — богов и людей привожу в свидетели! — победа в наших руках. Сильна наша молодость, дух могуч. Напротив, у них с годами и вследствие их богатства все силы ослабели. Надо только начать, остальное придет само собой.

(11) И право, кто, обладая духом мужа, может стерпеть, что­бы у тех людей были в избытке богатства, дабы они проматывали 288

их, строя дома на море и сравнивая с землей горы , а у нас не было средств даже на необходимое; чтобы они соединяли по два дома и больше, а у нас нигде не было семейного очага? (12) По­купая картины, статуи, чеканную утварь, разрушая новые здания, возводя другие, словом, всеми способами тратя и на ветер бросая деньги, они, однако, при всех своих прихотях, промотать богат­ства свои не могут. (13) А вот у нас в доме нужда, вне стен его — долги, скверное настоящее, гораздо худшее будущее. Словом, что нам остается кроме жалкой жизни? (14) Так пробудитесь! Вот она, вот она, столь вожделенная свобода! Кроме того, перед вами богатства, почет, слава. Фортуна[746] назначила все это в на­граду победителям. (15) Положение, время, судебные преследо­

вания, нищета, великолепная военная добыча красноречивее, чем мои слова, побуждают вас действовать. (16) Располагайте мною либо как военачальником, либо как простым солдатом; я буду с вами и духом и телом. (17) Именно так надеюсь я поступать, сде­лавшись консулом, если только меня не обманывает предчувст­вие и вы предпочитаете быть рабами, а не повелевать".

21. (1) Услышав это, люди, страдавшие от множества всяче­ских зол, но ничего не имевшие и ни на что хорошее не надеяв­шиеся, — хотя им и казалась большой платой уже самая возможность нарушить спокойствие, — все-таки в большинстве своем пожелали узнать, каким образом будет он вести войну, ка­ких наград добьются они оружием, на какие выгоды и где могут они рассчитывать теперь или в будущем.

(2) Тогда Катилина по­сулил им отмену долгов, проскрипцию состоятельных людей, магистратуры, жреческие должности, возможность грабить и все прочее, что несут с собой война и произвол победителей.

(3) Кроме того, по его словам, в Ближней Испании находится Пи­сон291, в Мавретании — во главе войска Публий Ситтий из Нуце-

292 293

рии292, оба его сообщники; консулата добивается Гай Антоний293,

290 Проскрипция — со времени диктатуры Суллы наименование объ­явления вне закона с конфискацией имущества.

291 Ближняя Испания — римская провинция в юго-восточной части

Пиренейского полуострова. Гней Писон — сообщник Катилины по пер­вому заговору. У Саллюстия здесь неточность: к лету 64 г. до н. э. Пи­сона уже не было в живых (ср.: Саллюстий. О заговоре Катилины. 19.2­5). 292

292 Если верить Цицерону, Публий Ситтий участия в заговоре не при­нимал, а в Мавретанию выехал по личным делам (Цицерон. В защиту П. Корнелия Суллы. 56). Тем не менее, после подавления заговора, Сит- тий в Рим не вернулся, продолжая жить в Мавретании.

293 Г. Антоний Гибрида — сын знаменитого оратора М. Антония, дя­дя будущего триумвира, был известен своим хищническим характером. В 70 г. до н. э. вместе с П. Корнелием Лентулом Сурой был исключен из сената за ограбление союзников, но вскоре сенаторское достоинство было ему возвращено. Антоний ненавидел Цицерона, хотя и был его коллегой по претуре и консулату. После подавления заговора Катилины был наместником Македонии, ограбил ее и в 59 г. до н. э. был привлечен к суду по двум обвинениям: участие в заговоре Катилины и ограбление провинции. Несмотря на то, что защитную речь произнес Цицерон, его

который, как он надеется, станет его коллегой, — его близкий друг и человек, страдающий от всяческих затруднений; вместе с ним он, сделавшись консулом, начнет действовать.

24. (1) И вот после комиций[747][748] консулами объявили Марка Туллия и Гая Антония; это вначале потрясло заговорщиков.

(2) Но все же бешенство Катилины не ослабевало; наоборот, с каж­дым днем замыслы его ширились; он собирал оружие в удобных для этого местностях Италии; деньги, взятые в долг им самим или по поручительству друзей, отправлял в Фезулы к некоему Манлию[749], который впоследствии был зачинщиком войны. (3) В это время он, говорят, завербовал множество разных людей, а также и нескольких женщин, которые вначале могли давать ог­ромные средства, торгуя собой; впоследствии, когда с годами уменьшились только их доходы, но не их роскошь, они наделали больших долгов. (4) С их помощью Катилина считал возможным поднять городских рабов, поджечь Город, а мужей их либо при­влечь на свою сторону, либо убить.

26. (1) Закончив эти приготовления, Катилина тем не менее добивался консулата на следующий год, надеясь, что ему, если он будет избран, легко будет полностью подчинить себе Анто­ния. И даже в это время он не был спокоен, но строил всяческие козни против Цицерона. (2) А у того не было недостатка ни в хитрости, ни в изворотливости, и он принимал меры предосто­рожности. (3) Ведь еще в начале своего консулата он многими обещаниями добился через Фульвию[750], чтобы Квинт Курий...

выдавал ему замыслы Катилины. (4) Кроме того, соглашением о провинциях[751] он помешал своему коллеге Антонию вносить предложения во вред государству; сам он был окружен тайной охраной из друзей и клиентов. (5) Когда настал день выборов и Катилина потерпел неудачу и в соискании должности, и в поку­шении на консулов, подготовленном им на Марсовом поле[752], он решил начать войну и прибегнуть к крайним мерам, так как его тайные попытки окончились позорным провалом.

27. (1) И вот он послал Гая Манлия в Фезулы и в ближайшую к ним часть Этрурии[753], некоего камеринца Септимия — в Пи- ценскую область, Гая Юлия — в Апулию[754]; кроме того, других — в разные местности, где каждый из них, как он ожидал, мог бы быть ему полезен. (2) В то же время он усиленно действовал в самом Риме — замышлял покушения на консулов, готовил под­жоги, занимал с вооруженными людьми удобные места, сам хо­дил с мечом и то же другим приказывал, велел им быть всегда настороже и наготове, днем и ночью торопился, бодрствовал, но ни от недосыпания, ни от трудов не уставал. (3) Наконец, так как его многочисленные усилия ни к чему не приводили, он через Марка Порция Леку поздней ночью снова созывает главарей за­

говора[755](4) и там после долгих сетований на их бездействие со­общает им, что послал Манлия к множеству людей, которых он собрал, дабы они взялись за оружие; что он отправил одних лю­дей в одни, а других в другие подходящие местности, где было бы удобно начать войну, и сам хочет выехать к войску, но сперва должен устранить Цицерона, поскольку он всячески мешает осуще­ствлению его планов.

28. (1) И вот, когда все остальные были напуганы и растеря­ны, римский всадник Гай Корнелий, обещавший Катилине свое содействие, а вместе с ним сенатор Луций Варгунтей[756] решили той же ночью, но позднее с вооруженными людьми войти в дом Цицерона будто бы для утреннего приветствия[757], застигнуть его врасплох и заколоть в его же доме. (2) Как только Курий понял, какая опасность угрожает консулу, он поспешил через Фульвию известить Цицерона о готовящемся покушении. (3) Поэтому их не пустили на порог, и попытка совершить столь тяжкое злодея­ние не удалась.

(4) Тем временем Манлий возмущал в Этрурии народ, кото­рый ввиду нищеты и несправедливостей жаждал переворота, так как он при господстве Суллы лишился земель и всего своего дос­

тояния[758][759], а кроме того, всех разбойников (в этой области их бы­ло великое множество) и кое-кого из жителей сулланских коло­ний — тех, кто из-за распутства и роскоши из огромной добычи не сохранил ничего.

29. (1) Когда Цицерону сообщили об этом, он, сильно встре­воженный двойной опасностью, так как он и не мог больше в си­-305

лу своих личных полномочий охранять Город от покушений и не собрал достаточных сведений ни о численности, ни о намере­ниях войска Манлия, доложил сенату о положении, уже ставшем предметом всеобщих толков. (2) И вот, как большей частью и бывает в угрожающих обстоятельствах, сенат постановил: "Да позаботятся консулы, чтобы государство не понесло ущерба"[760]. (3) Это наибольшая власть, какую сенат, по римскому обычаю, предоставляет магистрату — право набирать войско, вести войну, применять к союзникам и гражданам всяческие меры принужде­ния в Городе и за его пределами и в походах обладать не только высшим империем, но и высшей судебной властью; в иных об­стоятельствах, без повеления народа, консул не вправе осуществ­лять ни одного из этих полномочий.

30. (1) Спустя несколько дней сенатор Луций Сений[761] огла­сил в сенате письмо, по его словам, присланное ему из Фезул; в нем сообщалось, что Гай Манлий, имея крупные силы, поднял мятеж за пять дней до ноябрьских календ[762]. (2) Одновременно, как бывает в подобных случаях, одни сообщали о знамениях и чудесах, другие — об устраиваемых сборищах, о доставке ору­

жия, о начинающихся в Капуе и Апулии восстаниях рабов. (3) Тогда по постановлению сената Квинт Марций Рекс[763] был по­слан в Фезулы, Квинт Метелл Критский[764] — в Апулию и сосед­ние области. (4) Они оба как императоры находились под Городом, лишенные возможности справить триумф из-за проис­ков кучки людей, привыкших продавать все честное и бесчест- ное[765]. (5) Претор Квинт Помпей Руф[766] был послан в Капую, претор Квинт Метелл Целер[767] — в Пиценскую область, и им бы­ло поручено набирать войска в зависимости от обстоятельств и степени опасности; (6) кроме того, было решено, что если кто- нибудь донесет о заговоре, устроенном против государства, то наградой будет: рабу — отпуск на волю и сто тысяч сестерциев, свободному — безнаказанность и двести тысяч сестерциев[768]; (7) равным образом постановили, чтобы отряды гладиаторов были размещены в Капуе и других муниципиях сообразно со средства­

ми каждого из них[769], чтобы в Риме охрану всего города несла ночная стража под начальством младших магистратов[770].

36. (1) Сам Катилина, пробыв несколько дней у Гая Фламиния в Арретинской области[771], где снабжал оружием всю округу, уже ранее поднятую им на ноги, с фасциями и другими знаками вла- сти[772] направился в лагерь Манлия. (2) Как только в Риме узнали об этом, сенат объявил Катилину и Манлия врагами[773]; всем про­чим заговорщикам он назначил срок, до которого им, за исклю­чением осужденных за уголовные деяния, дозволялось безнаказанно сложить оружие. (3) Кроме того, сенат поручил кон­сулам произвести набор, Антонию с войском спешно выступить против Катилины, а Цицерону защищать Город...

37. (1) Безумие охватило не одних только заговорщиков; во­обще весь простой народ в своем стремлении к переменам одоб­рял намерения Катилины. (2) Именно они, мне кажется, и соответствовали его нравам. (3) Ведь в государстве те, у кого ни­чего нет, всегда завидуют состоятельным людям, превозносят дурных, ненавидят старый порядок, жаждут нового, недовольные своим положением, добиваются общей перемены, без забот кор­мятся волнениями и мятежами, так как нищета легко переносит­ся, когда терять нечего. (4) Но у римского плебса было много оснований поступать столь отчаянно. (5) Прежде всего те, кто всюду намного превосходил других постыдной жизнью и не­обузданностью, а также и другие, позорно растратившие отцов­ское имущество, — вообще все те, кого их гнусности и преступления выгнали из дома, стекались в Рим, словно в сточ­

ную яму. (6) Далее, многие вспоминали победу Суллы, видя, как одни рядовые солдаты стали сенаторами[774], другие — столь бога­тыми, что вели царский образ жизни; каждый надеялся, что он, взявшись за оружие, извлечет из победы такую же выгоду. (7) Кроме того, юношество, скудно жившее в деревне трудом своих рук и привлеченное в Рим подачками от частных лиц и государ- ства[775], уже давно неблагодарному труду своему предпочло праздность в Городе. Вот таких людей и всех прочих и кормило несчастье, постигшее государство. (8) Тем менее следует удив­ляться тому, что неимущие люди с дурными нравами, но вели­чайшими притязаниями заботились об интересах государства так же мало, как и о своих собственных. (9) Кроме того, те, у кого вследствие победы Суллы подверглись проскрипциям родители, было разграблено имущество, ограничены гражданские права, ожидали исхода борьбы точно с такими же чаяниями[776][777]. (10) Бо­лее того, все противники сената были готовы к потрясениям в государстве, лишь бы не умалялось их личное влияние. (11) Вот 323

какое зло по прошествии многих лет снова поразило граждан­скую общину.

56. (1) Пока это происходило в Риме, Катилина составил из тех, кого он сам привел в лагерь и кто был у Манлия, два легио­на; когорты он образовал в соответствии с численностью вои- нов[778]. (2) Затем, по мере того как в лагерь прибывали

добровольцы или сообщники, он равномерно распределял их и вскоре пополнил легионы нужным числом людей, тогда как в на­чале у него было не более двух тысяч солдат. (3) Но из всего вой­ска настоящим воинским оружием была снабжена приблизительно лишь четвертая часть; остальные — как кого вооружил случай — носили дротики или копья; иные — заост­ренные колья. (4) Но когда Антоний стал приближаться со своим войском, Катилина двинулся по горам[779]— то в сторону Города, то в сторону Галлии, не давая врагам сражения; он надеялся, что у него вскоре будут крупные силы, если в Риме его сообщники осуществят свои намерения. (5) Между тем, рабов, которые вна­чале толпами сбегались к нему, он отсылал прочь, полагаясь на силы заговорщиков и одновременно считая невыгодным для себя впечатление, будто он связал дело граждан с делом беглых рабов.

61. (1) Только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. (2) Ибо чуть ли не каждый, испустив дух, лежал на том же месте, какое он занял в начале сражения. (3) Несколько человек в цен­тре, которых рассеяла преторская когорта, лежали чуть в сторо­не, но все, однако, раненные в грудь. (4) Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он еще дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он от­личался при жизни. (5) Словом, из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, (6) так мало все они щадили жизнь — как свою, так и неприятеля. (7) Однако победа, одержанная войском римского народа, не была ни радостной, ни бескровной, ибо все самые стойкие бойцы либо пали, либо покинули поле боя тяжело раненными...

Марк Туллий Цицерон Первая речь против Луция Сергия Катилины I-IV; VIII; XII Пер. В. О. Горенштейна

В сенате, в храме Юпитера Статора, 8 ноября 63 г. до н. э.

I. (1) Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь изде­ваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели тебя не встревожили ни ночные караулы на Палатине[780], ни стража, обходящая город, ни страх, охвативший народ, ни присутствие всех честных людей, ни выбор этого столь надежно защищенного места для заседания сената[781], ни лица и взоры всех присутствующих? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был, кого сзывал, какое решение принял?

(2) О, времена! О, нравы! Сенат все это понимает, консул ви­дит, а этот человек все еще жив. Да разве только жив? Нет, даже приходит в сенат, участвует в обсуждении государственных дел, намечает и указывает своим взглядом тех из нас, кто должен быть убит, а мы, храбрые мужи, воображаем, что выполняем свой долг перед государством, уклоняясь от его бешенства и уверты­ваясь от его оружия. Казнить тебя, Катилина, уже давно следова­ло бы, по приказанию консула, против тебя самого обратить губительный удар, который ты против всех нас уже давно подго­товляешь.

II. (4) ...Хочу я, отцы-сенаторы, быть милосердным; не хочу, при таких великих испытаниях для государства, показаться без­вольным; но я сам уже осуждаю себя за бездеятельность и тру­

сость. (5) В самой Италии, на путях в Этрурию, устроен лагерь на погибель римскому народу[782][783]; с каждым днем растет число вра- 329

гов, а самого начальника этого лагеря, императора и предводи­теля врагов, мы видим в своих стенах, более того — в сенате; изо дня в день готовит он изнутри гибель государству. Если я тотчас же велю тебя схватить, Катилина, если я велю тебя казнить, то мне, несомненно, придется бояться, что все честные люди при­знают мой поступок запоздалым, а не опасаться, что кто-нибудь назовет его слишком жестоким.

Но то, что уже давно должно было быть сделано, я все еще не могу заставить себя привести в исполнение, имея на это веские основания. Ты будешь казнен только тогда, когда уже не найдет­ся ни одного столь бесчестного, столь низко падшего, столь по­добного тебе человека, который не признал бы, что это совершенно законно. (6) Но пока есть хотя бы один человек, ко­торый осмелится тебя защищать, ты будешь жить, но так, как живешь ныне, — окруженный моей многочисленной и надежной стражей, дабы у тебя не было ни малейшей возможности даже пальцем шевельнуть во вред государству. Более того, множество глаз и ушей будет — незаметно для тебя, как это было так же и до сего времени, — за тобой наблюдать и следить.

III. И в самом деле, чего еще ждешь ты, Катилина, когда ни ночь не может скрыть в своем мраке сборище нечестивцев, ни частный дом — удержать в своих стенах голоса участников твое­го заговора, если все становится явным, все прорывается наружу? Поверь мне, уже пора тебе изменить свой образ мыслей; забудь о резне и поджогах. Ты окружен со всех сторон; света яснее нам все твои замыслы, которые ты можешь теперь обсудить вместе со мной. (7) Разве ты не помнишь, как за одиннадцать дней до но­ябрьских календ[784] я говорил в сенате, что в определенный день, а именно за пять дней до ноябрьских календ, возьмется за оружие Гай Манлий, твой приверженец и орудие твоей преступной отва­

ги[785]? Разве я ошибся, Катилина, не говорю уже — в том, что произойдет такое ужасное и невероятное событие, но также, — и это должно вызвать гораздо большее изумление, — в определе­нии его срока? И я же сказал в сенате, что ты назначил резню оп- тиматов[786] на день за четыре дня до ноябрьских календ — тогда, когда многие из первых наших граждан бежали из Рима не столько ради того, чтобы избегнуть опасности, сколько для того, чтобы не дать исполниться твоим замыслам. Можешь ли ты от­рицать, что в тот самый день ты, окруженный со всех сторон моими отрядами, благодаря моей бдительности не смог ни шагу сделать против государства, но, по твоим словам, ввиду отъезда всех остальных ты был бы вполне удовлетворен, если бы тебе удалось убить одного меня, коль скоро я остался в Риме? (8) А потом? Когда ты был уверен, что тебе в самые ноябрьские кален­ды удастся ночью, одним натиском, захватить Пренесту[787], не по­нял ли ты тогда, что колония эта, именно по моему приказанию, была обеспечена войсками, охраной, ночными дозорными? Ты ничего не можешь ни сделать, ни затеять, ни задумать без того, чтобы я об этом не услыхал, более того — этого не увидел и ясно не ощутил.

IV. Припомни же, наконец, вместе со мной события достопа­мятной позапрошлой ночи и ты сразу поймешь, что я с гораздо большим усердием неусыпно охраняю благополучие государства, чем ты готовишь ему гибель. Я утверждаю, что ты в эту ночь пришел на улицу Серповщиков — буду говорить напрямик — в дом Марка Леки; там же собралось множество соучастников это­го безрассудного преступления. Смеешь ли ты отпираться? Что же ты молчишь? Докажу, если вздумаешь отрицать. Ведь я вижу,

что здесь, в сенате, присутствует кое-кто из тех, которые были вместе с тобой.

(9) ...Итак, ты был у Леки в эту ночь, Катилина! Ты разделил на части Италию, ты указал, кому куда следовало выехать; ты выбрал тех, кого следовало оставить в Риме, и тех, кого следова­ло взять с собой; ты распределил между своими сообщниками кварталы Рима, предназначенные для поджога, подтвердил, что ты сам в ближайшее время выедешь из города, но сказал: что ты все же еще не надолго задержишься, так как я еще жив. Нашлись двое римских всадников, выразивших желание избавить тебя от этой заботы и обещавших тебе в ту же ночь, перед рассветом, убить меня в моей постели[788]. (10) Обо всем этом я узнал, как только было распущено ваше собрание[789]. Дом свой я надежно защитил, усилив стражу; не допустил к себе тех, кого ты ранним утром прислал ко мне с приветствиями; впрочем, ведь пришли как раз те люди, чей приход — и притом именно в это время — я уже заранее предсказал виднейшим мужам.

V. Теперь, Катилина, продолжай идти тем путем, каким ты пошел; покинь, наконец, Рим; ворота открыты настежь, уезжай. Слишком уж долго ждет тебя, императора, твой славный Манли­ев лагерь. Возьми с собой и всех своих сторонников; хотя бы не от всех, но от возможно большего числа их очисти Рим. Ты изба­вишь меня от сильного страха, как только мы будем отделены друг от друга городской стеной.

VI. (15) Неужели тебе, Катилина, может быть мил этот вот свет солнца или воздух под этим небом, когда каждому из при­сутствующих, как ты знаешь, известно, что ты, в консульство Лепида и Тулла, в канун январских календ стоял на комиции с оружием в руках[790]; что ты, с целью убийства консулов и первых граждан, собрал большую шайку и что твое безумное злодеяние

было предотвращено не твоими собственными соображениями и не страхом, а Фортуной римского народа?...

VIII. (19) ...А то, что ты сам предложил взять тебя под стра­жу, что ты, дабы избегнуть подозрения, заявил о своем желании жить в доме у Мания Лепида[791]? Не принятый им, ты даже ко мне осмелился явиться и меня попросил держать тебя в моем доме. Получив и от меня ответ, что я никак не могу чувствовать себя в безопасности, находясь с тобой под одним кровом, потому что подвергаюсь большой опасности, уже находясь с тобой в одних и тех же городских стенах, ты пришел к претору Квинту Метеллу; отвергнутый им, ты переселился к своему сотоварищу, отлич­нейшему человеку, Марку Метеллу[792], которого ты, очевидно, считал крайне исполнительным в деле охраны, в высшей степени проницательным в его подозрениях и непоколебимым при нака­зании. Итак, долго ли до тюрьмы и оков тому, кто уже сам при­знал себя заслуживающим заключения под стражу?...

XII. (30) Впрочем, кое-кто в этом сословии[793][794] либо не видит того, что угрожает нам, либо закрывает глаза на то, что видит. Люди эти снисходительностью своей обнадеживали Катилину, а своим недоверчивым отношением благоприятствовали росту за­говора при его зарождении. Опираясь на их авторитет, многие не только бесчестные, но просто неискушенные люди — в случае, если бы я Катилину покарал, — назвали бы мой поступок жесто- 340

ким и свойственным разве только царю . Но теперь я полагаю, что если Катилина доберется до лагеря Манлия, в который он стремится, то никто не будет столь глуп, чтобы не увидеть ясно, что заговор действительно существует, и никто — столь бесчес­тен, чтобы это отрицать.

Я понимаю, что, казнив одного только Катилину, можно на некоторое время ослабить эту моровую болезнь в государстве, но

навсегда уничтожить ее нельзя. Если же он сам удалится в изгна­ние, уведет с собой своих приверженцев и захватит с собой также и прочие подонки, им отовсюду собранные, то будут окончатель­но уничтожены не только эта, уже застарелая болезнь государст­ва, но также и корень и зародыш всяческих зол.

Марк Туллий Цицерон Вторая речь против Катилины. VIII-X; XII Пер. В. О. Горенштейна

На форуме, 9 ноября 63 г. до н. э.

VIII. (17) Но почему мы столько времени толкуем об одном враге и притом о таком, который уже открыто признает себя вра­гом и которого я не боюсь, так как нас отделяет от него город­ская стена, — чего я всегда хотел, — а о тех людях, которые скрывают свою вражду, остаются в Риме и находятся среди нас, не говорим ничего? Именно их, если только это возможно, я ста­раюсь не столько покарать, сколько излечить ради них же самих, примирить с государством и не вижу причины, почему бы это не было возможно, если только они согласятся меня выслушать. Итак, я изложу вам, квириты[795], какого рода люди составляют войска Катилины; затем, если смогу, попытаюсь каждого из них излечить советами и уговорами.

(18) Одни из них — это люди, при своих больших долгах, все же обладающие еще более значительными владениями, привя­занность к которым никак не дает им возможности выпутаться из этого положения. По внешнему виду, они — люди почтенные (ведь они богаты), но их стремления и притязания совершенно бесстыдны. И вы, имея в избытке земли, дома, серебряную ут­варь, рабов, разное имущество, не решаетесь расстаться с частью своей собственности и вернуть себе всеобщее доверие? Чего вы ждете? Войны? А дальше? Не думаете ли вы, что, когда все рух­нет, именно ваши владения останутся священными и неприкос­новенными? Или вы ждете введения новых долговых записей[796]? Заблуждаются люди, ожидающие их от Катилины. Нет, мной бу­дут выставлены новые записи, но только насчет продажи с аук­

циона; ведь люди, обладающие собственностью, не могут при­вести свои дела в порядок никаким другим способом. Если бы они захотели это сделать более своевременно, вместо того, чтобы покрывать проценты доходами со своих имений, — что крайне неразумно — они и сам были бы богаче, а как граждане полезнее для государства. Но именно этих людей, по моему мнению, менее всего следует страшиться, так как их либо возможно переубе­дить, либо они, если и останутся верны себе, мне кажется, скорее будут посылать государству проклятия, чем возьмутся за оружие против него.

IX. (19) Другие, хотя они и обременены долгами, все же рас­считывают достигнуть власти, хотят стать во главе государства и думают, что почетных должностей, на которые им нечего рассчи­тывать при спокойствии в государстве, они смогут добиться, вы­звав в нем смуту... (20) Третьи — люди уже преклонного возраста, но испытанные и сильные; из их среды вышел Манлий, которого сменяет теперь Катилина. Это люди из колоний, учреж­денных Суллой. Я знаю, что колонии эти, по большей части, за­селены честнейшими гражданами и храбрейшими мужами, но все же это те колонисты, которые нежданно-негаданно получив имущество, жили чересчур пышно и не по средствам. Они возво­дят такие постройки, словно обладают несметными богатствами; их радует устройство образцовых имений, множество челяди, ве­ликолепные пирушки, и поэтому они запутались в таких значи­тельных долгах, что им, если бы они захотели с ними разделаться, пришлось бы вызвать из царства мертвых самого Суллу. Они даже подали кое-кому из сельских жителей, бедным и неимущим людям, надежду на такие же грабежи, какие проис­ходили в прошлом. И тех и других людей я отношу к одному и тому же разряду грабителей и расхитителей имущества, но сове­тую им перестать безумствовать и помышлять о проскрипциях и диктатурах.

X. (21) Четвертые — это множество людей крайне разнооб­разного, смешанного и пестрого состава. Они уже давно испыты­вают затруднения и никогда уже не смогут встать на ноги; отчасти по лености, отчасти вследствие дурного ведения ими своих дел, отчасти также и из-за своей расточительности они по уши в старых долгах; они измучены обязательствами о явке в

суд, судебными делами, описью имущества; очень многие из них, — и из города Рима, и из сел, — по слухам, направляются в тот лагерь. Вот они-то, по моему мнению, не столько спешат в бой, сколько медлят с уплатой долгов. (22) Пятые — это братоубий­цы, головорезы, наконец, всякие преступники; их я не пытаюсь отвлечь от Катилины, да их и невозможно оторвать от него. Пусть же погибнут они, занимаясь разбоем, так как их столько, что тюрьма вместить их не может.

Перейду к последнему роду людей — последнему не только по счету, но и по их характеру и образу жизни; это — самые близкие Катилине люди, его избранники, более того, его любим­цы и наперсники; вы видите их, тщательно причесанных, выло­щенных, либо безбородых, либо с холеными бородками, в туниках с рукавами и до пят, закутанных в целые паруса, вместо тог[797]. Все их рвение и способность бодрствовать по ночам обна­руживаются ими только на пирушках до рассвета. (23) В этой своре находятся все игроки, все развратники, все грязные и бес­стыдные люди. Эти изящные и изнеженные мальчики обучены не только любить и удовлетворять любовные страсти, плясать и петь, но и кинжалы в ход пускать и подсыпать яды. Если они не покинут Рим, если они не погибнут, то — знайте это — даже в случае гибели самого Катилины в нашем государстве останется рассадник Катилин.

XII. (26) При этих обстоятельствах, квириты, сами защищай­те свои дома, неся ночные караулы и охрану, как и до сей поры. Я, со своей стороны, позаботился и принял все меры, чтобы обеспечить город надежной охраной, не вызывая чувства тревоги у вас и не объявляя чрезвычайного положения[798]. Всем колонам и вашим землякам из муниципиев, извещенным мной об этом по­спешном ночном отъезде Катилины, будет легко защитить свои города и земли. Гладиаторы, на которых он рассчитывал как на

свой надежнейший отряд, — хотя они похрабрее, чем часть на­ших патрициев, — все же будут в нашей власти. Квинт Метелл, которого я, предвидя эти события, заранее послал в Галльскую и Пиценскую области[799], либо разобьет Катилину, либо воспрепят­ствует передвижению его сил и его действиям. Об остальных ме­рах, которые понадобится принять, ускорить, осуществить, я доложу сенату, который я, как видите, созываю.

Гай Светоний Транквилл. Божественный Юлий. 9

Пер. и прим. М. Л. Гаспарова

9. (1) Это не помешало ему [Цезарю] вскоре пуститься в Риме на еще более смелое предприятие. Именно, за несколько дней до своего вступления в должность эдила, он был обвинен в загово- ре[800] с Марком Крассом, консуляром, и с Публием Суллой и Лу­цием Автронием, которые должны были стать консулами, но оказались уличены в подкупе избирателей.

Предполагалось, что в начале нового года они нападут на се­нат, перебьют намеченных лиц, Красс станет диктатором, Цезарь будет назначен начальником конницы и, устроив государствен­ные дела по своему усмотрению, они вернут консульство Автро- нию и Сулле.

(2) ...Из раскаяния или страха Красс не явился в назначенный для избиения день, а потому и Цезарь не подал условленного знака: по словам Куриона, было условлено, что Цезарь спустит тогу с одного плеча. Тот же Курион, а с ним и Марк Акторий На­зон сообщают, что Цезарь вступил в заговор также с молодым Гнеем Пизоном; а когда возникло подозрение, что в Риме гото­вится заговор, и Пизон без просьбы и вне очереди получил на­значение в Испанию, то они договорились, что одновременно поднимут мятеж — Цезарь в Риме, а Пизон в провинции — при

поддержке амбронов и транспаданцев[801]. Смерть Пизона разру­шила замыслы обоих[802].

Аппиан. Гражданские войны. II.2-7

Пер. С. И. Ковалева

II.2. В то время Гай Катилина[803], известный своей громкой репутацией и знатным происхождением, отличался крайним лег­комыслием. Говорили, что он когда-то убил своего сына из-за любви к Аврелии Орестилле[804], которая не соглашалась выйти замуж за человека, имевшего ребенка. Катилина был другом и ревностным сторонником Суллы, но теперь, вследствие мотовст­ва, быстро катился к нищете, хотя пока еще пользовался уваже­нием у разных влиятельных мужчин и женщин[805]. Этот-то Катилина стал домогаться консульства, чтобы таким путем за­хватить тираническую власть. Хотя он очень надеялся быть из­бранным, однако его кандидатура потерпела неудачу из-за подозрительности по отношению к нему. Вместо него консулом был избран выдающийся оратор Цицерон, который отличался необычайным даром речи. Катилина, желая оскорбить лиц, из­бравших Цицерона, издевался над ним и, намекая на незнатность

его происхождения, называл его "новым", как именуют людей, добившихся известности собственными заслугами, а не заслуга­ми предков[806]. А так как Цицерон не был природным римляни­ном, то Катилина называл его "инквилином", как зовут людей, снимающих квартиру в чужих домах.

Сам Катилина с того времени совершенно отошел от государ­ственной деятельности, так как, по его мнению, она не ведет бы­стро и верно к единодержавию, но полна раздоров и интриг. Получая большие суммы от многих женщин, которые надеялись во время восстания отделаться от своих мужей, Катилина вошел в соглашение с некоторыми из сенаторов и так называемых всад­ников, собирал простонародье, чужеземцев и рабов[807]. Главарями всего этого народа были тогдашние преторы Корнелий Лентул и Цетег. По Италии Катилина рассылал своих людей к тем из сул- ланцев, которые растратили все те барыши, что они получили в результате насилий, бывших при Сулле, и теперь стремились к таким же насилиям. В этрусские Фезулы Катилина послал Гая Манлия, в Пицен и в Апулию — других людей, которые тайком собирали для него войско.

3. Обо всем этом — о чем тогда еще ничего не знали — до­несла Цицерону одна знатная женщина, по имени Фульвия. Влюбленный в нее Квинт Курий, изгнанный из сената за его мно­гие неблаговидные поступки и удостоенный поэтому чести войти в союз с Катилиной, с большим легкомыслием рассказывал своей возлюбленной о заговоре и хвастался, что скоро он приобретет большую силу. Ходили уже слухи и о том, что творилось в Ита­лии. Поэтому Цицерон расставил в различных пунктах города караулы и разослал во все подозрительные места многих лиц из числа знати наблюдать за всем происходящим. Катилина, хотя никто еще не осмеливался его арестовать, так как ничего не было точно известно, тем не менее был в страхе. Считая, что чем дальше он будет тянуть время, тем больше явится против него подозрений, он решил действовать быстро. Поэтому Катилина

послал предварительно деньги в Фезулы и поручил заговорщи­кам убить Цицерона и поджечь Рим одновременно во многих пунктах в одну и ту же ночь, а сам отправился к Гаю Манлию. Он намеревался, собрав войско, напасть на город во время пожара. Со свойственным ему легкомыслием, имея перед собой фасции, — как если бы он был проконсулом — Катилина отправился к Манлию набирать войско. Лентул же и остальные заговорщики составили следующий план. Как только они узнают, что Катили- на находится в Фезулах, сам Лентул и Цетег на заре будут карау­лить у дверей Цицерона со спрятанными под одеждой кинжалами. Они надеялись, что им будет позволено войти в дом, благодаря их служебному положению. Разговаривая и прохажи­ваясь, они протянут время и убьют Цицерона, отвлекши его от других посетителей. А народный трибун Луций Бестия тотчас созовет через глашатая народное собрание и обвинит Цицерона в том, что он трус, всегда затевает раздоры и будоражит город, ко­гда нет никакой опасности. Сразу после речи Бестии, когда стем­неет, другие заговорщики в двенадцати местах подожгут город и станут грабить и убивать именитых людей.

4. Так было решено Лентулом, Цетегом, Статилием и Касси­ем, главарями заговора, и они только ждали удобного момента. В это время прибыли в Рим послы аллоброгов[808] с жалобой на сво­их правителей... Этих послов склонили вступить в заговор Лен- тула с тем, чтобы поднять против римлян Галлию. Лентул послал вместе с ними к Катилине кротонца Волтурция[809] с неподписан­ным письмом. Но аллоброги находились в нерешительности и рассказали обо всем Фабию Санге[810], своему патрону, — у каж­дого государства есть в Риме патрон. Цицерон, узнав об этом от Санги, приказал схватить уезжающих аллоброгов вместе с Во- лтурцием и тотчас привести их в сенат. Они признались, что во­шли в соглашение с группой Лентула, а затем, когда их уводили, рассказали, как Корнелий Лентул часто говорил, что трем Корне­лиям суждено быть римскими самодержцами, двое из них — Цинна и Сулла — уже были ими[811].

5. После того, как это было сказано, сенат отрешил Лентула от должности, а Цицерон, отведя каждого заговорщика в поме­щение преторов, тотчас вернулся обратно и приступил к прове­дению относительно заговорщиков голосования. Вокруг здания сената стоял шум, так как в точности еще ничего не было извест­но, и страх охватил соучастников заговора.

Рабы и вольноотпущенники самого Лентула и Цетега, собрав много ремесленников, пробрались окольными путями и окружи­ли помещение преторов, чтобы освободить своих господ. Цице­рон, узнав об этом, выбежал из сената; поставив стражу в нужных местах, он возвратился обратно и стал торопить сенат принять решение. Первым начал говорить Силан, избранный консулом на предстоящий год[812], — у римлян будущий консул высказывает мнение первым потому, я думаю, что ему самому придется в будущем приводить в исполнение многие постановле­ния и в силу этого он будет судить обо всем благоразумнее и ос­торожнее. Многие соглашались с Силаном, полагавшим, что этих людей следует подвергнуть высшей мере наказания. Но когда

дошла очередь до Нерона[813], он сказал, что считал бы более пра­вильным держать их под стражей до тех пор, пока не изгонят вооруженной силой Катилину и не расследуют детально все дело.

6. Тогда выступил Гай Цезарь, который не был свободен от подозрения в сообществе с заговорщиками, но с которым Цице­рон не решился начать борьбу, так как Цезарь пользовался боль­шой популярностью у народа[814]. Цезарь прибавил, что Цицерону должно разместить заговорщиков в городах Италии — там, где он сам найдет удобным, — до тех пор, пока они не будут преда­ны суду. По мнению Цезаря, это нужно сделать после того, как Катилина будет побежден военной силой; таким образом, до суда и следствия не будет совершено ничего непоправимого в отно­шении весьма известных людей. Так как это мнение показалось правильным и было встречено с сочувствием, большинство сена­та готово было слишком поспешно переменить свою точку зре­ния.

Тогда Катон, уже совершенно ясно говоря о тяготеющем над Цезарем подозрении[815], и Цицерон[816], опасаясь ввиду наступаю­щей ночи, как бы соучастники заговорщиков, еще бродившие по форуму и боящиеся за самих себя и за них, не совершили бы че­

го-нибудь неподобающего, — убедили сенат вынести приговор без суда, как над лицами, пойманными на месте преступления. Цицерон, пока еще сенат не был распущен, немедленно приказал перевести арестованных из помещения, где они содержались, в 363

тюрьму и умертвить их на его глазах, в то время как толпа ни­чего об этом не знала, а затем, проходя мимо находившихся на форуме, он объявил об их смерти[817][818]. Бывшие на форуме в ужасе стали расходиться, радуясь тому, что их участие в заговоре оста­лось нераскрытым[819]. Таким образом, город вздохнул свободно после сильного страха, охватившего его в этот день.

7. Катилина же, у которого собралось около 2000 человек, вооружил уже четвертую часть их и направился в Галлию для дальнейшей подготовки к действиям. Но второй консул, Анто- ний[820], настиг его у подошвы Альп и легко победил человека, ко­торый необдуманно замыслил необычайное дело и еще более необдуманно хотел осуществить его без достаточной подготовки. Ни Катилина, ни другой кто из его наиболее известных товари­щей не сочли достойным себя искать спасения в бегстве, но по­гибли, бросившись в самую гущу врагов.

Так окончилось восстание Катилины, чуть-чуть не приведшее государство на край гибели. Цицерон, который раньше был всем известен, благодаря только силе слова, теперь прославился и своими делами. Бесспорно, он казался спасителем гибнущего отечества. Велико было расположение к нему народа и разнооб­разны знаки величайшего к нему уважения. Когда Катон назвал его отцом отечества, народ приветствовал это криками; некото­рые полагают, что такое благоговение, начавшись с Цицерона, перешло на лучших из теперешних императоров. Ибо, хотя они и

царствуют, но титул отца отечества дается им не сразу вместе с другими титулами, но лишь с течением времени и с большим трудом, как высшее признание их подвигов.

Плутарх. Цицерон. 10-12; 14-22

Пер. С. П. Маркиша

10. (1) И все же консульской должностью он был обязан сто­ронникам аристократии не меньше, нежели народу. Обе стороны оказали ему поддержку ради блага государства и вот по какой причине. (2) Новшества, внесенные Суллою в государственное устройство, вначале представлялись нелепыми и даже чудовищ­ными, но к тому времени уже сделались привычными и приобре­ли в глазах народа немалые достоинства. Но были люди, которые, преследуя цели сугубо своекорыстные, стремились по­трясти и переменить существующий порядок вещей, пока — как они рассуждали — Помпей еще воюет с царями Понтийским и Армянским[821], а в Риме нет никакой силы, способной оказать противодействие тем, кто жаждет переворота. (3) Во главе их стоял Луций Катилина, человек дерзких и широких замыслов и коварного нрава. Не говоря уже о других крупных преступлени­ях, его обвиняли в том, что он лишил девственности собственную дочь и убил родного брата; из страха перед карою за второе из этих злодеяний он уговорил Суллу включить убитого в список осужденных на смерть, словно тот был еще жив[822]. (4) Поставив его над собою вожаком, злодеи поклялись друг другу в верности, а в довершение всех клятв закололи в жертву человека и каждый отведал его мяса[823]. Катилина развратил немалую часть римской молодежи, постоянно доставляя юношам всевозможные удоволь­ствия, устраивая попойки, сводя их с женщинами и щедро снаб­жая деньгами на расходы. (5) К мятежу была готова вся Этрурия и многие области Предальпийской Галлии. Впрочем, на грани переворота находился и Рим — из-за имущественного неравенст­ва: самые знатные и высокие семьи разорились, издержав все на театральные игры, угощения, постройки и честолюбивые замыс­лы, и богатства стеклись в руки людей низкого происхождения и образа мыслей, так что любой смельчак легким толчком мог оп­рокинуть государство, уже разъеденное недугом изнутри.

11. (1) Тем не менее Катилина хотел обеспечить себе надеж­ную исходную позицию и потому стал домогаться консульства. Он тешил себя надеждою, что в товарищи по должности получит Гая Антония, который сам не был способен направить дела ни в лучшую, ни в худшую сторону, но под чужим водительством увеличил бы силу вождя. (2) Отчетливо это предвидя, почти все лучшие граждане оказывали поддержку Цицерону, а так как и народ встретил его искания с полной благосклонностью, Катили- на потерпел неудачу, избраны же были Цицерон и Гай Антоний, (3) несмотря на то, что среди всех соискателей один лишь Цице­рон был сыном всадника, а не сенатора.

12. (1) Замыслы Катилины оставались пока скрытыми, и все же консульство Цицерона началось с тяжелых — хотя еще толь­ко предварительных — схваток. (2) Во-первых, те, кому законы Суллы закрывали путь к управлению государством[824] (а такие люди были и многочисленны, и не бессильны), притязали тем не менее на высшие должности; они заискивали у народа и осыпали тиранию Суллы обвинениями, и верными и справедливыми, но до крайности несвоевременными — колебавшими основы суще­ствующего порядка.

Во-вторых, народные трибуны, преследуя те же цели, предла­гали избрать десять человек, наделить их неограниченными пол­

номочиями и подчинить их власти Италию, Сирию и все недавно присоединенные Помпеем земли, предоставив этим десяти право пускать в продажу общественные имущества, привлекать к суду и отправлять в изгнание всех, кого они сочтут нужным, выводить колонии, требовать деньги из казначейства, содержать войска, — сколько бы ни потребовалось, — и производить новые наборы[825]. (3) Именно поэтому многие видные люди сочувствовали предло­жению трибунов, а больше всех Антоний, товарищ Цицерона по консульству, рассчитывавший войти в число десяти. Предполага­ли, что он осведомлен и о заговорщических планах Катилины, но, обремененный огромными долгами, молчит; (4) последнее об­стоятельство внушало лучшим гражданам особенно сильный страх. Прежде всего, Цицерон считал необходимым ублаготво­рить этого человека и дал ему в управление Македонию, сам од­новременно отказавшись от Галлии, и этим благодеянием заставил Антония, словно наемного актера, играть при себе вто­рую роль на благо и во спасение государства. (5) Прибравши Ан­тония к рукам, Цицерон тем решительнее двинулся в наступление на тех, кто лелеял мысль о перевороте. В сенате он произнес речь против нового законопроекта и так испугал его составителей, что они не посмели возразить ему ни единым сло- вом[826]. (6) Когда же они взялись за дело сызнова и, приготовив­шись к борьбе, вызвали консулов в Собрание, Цицерон, нимало не оробев и не растерявшись, предложил всем сенаторам следо­вать за собою, появился во главе сената перед народом и не толь­ко провалил законопроект, но и принудил трибунов отказаться от всех прочих планов — до такой степени подавило их его красно­речие.

14. (1) Заговорщики были сперва не на шутку испуганы, но затем успокоились, ободрились и снова стали устраивать сбори­ща, призывая друг друга смелее браться за дело, пока нет Пом­пея, который, как шел слух, уже пустился в обратный путь вместе с войском[827]. (2) Горячее других подстрекали Катилину к выступ­лению бывшие воины Суллы. Они осели по всей стране, однако главная их часть, и к тому же самые воинственные, были рассы­паны по этрусским городам, и теперь эти люди снова мечтали о грабежах и расхищении богатств, которые словно бы сами про­сились им в руки. (3) Во главе с Манлием, прекрасно воевавшим в свое время под начальством Суллы, они примкнули к Катилине и явились в Рим, чтобы оказать ему поддержку на выборах: Ка- тилина снова домогался консульства и замышлял убить Цицеро­на, возбудив смуту при подаче голосов.

(4) Казалось, что само божество возвещало о происходивших в те дни событиях колебанием земли, ударами молний и всевоз­можными видениями. Что же касается свидетельств, поступав­ших от различных людей, то, хотя они и отличались надежностью, все же их было недостаточно, чтобы изобличить такого знатного и могущественного человека, как Катилина. (5) Поэтому Цицерон отложил выборы, вызвал Катилину в сенат и спросил его, что думает он сам о носящихся повсюду слухах. (6) Тогда Катилина, уверенный, что и в сенате многие с нетерпением ждут переворота, и, вместе с тем, желая блеснуть перед своими сообщниками, дал ответ поистине безумный: "Что плохого или ужасного в моих действиях, — сказал он, — если, видя перед со­бою два тела — одно тощее и совсем зачахшее, но с головою, а другое безголовое, но могучее и огромное, — я приставлю вто­рому голову?"(7) Услыхав этот прозрачный намек на сенат и на­род, Цицерон испугался еще сильнее и пришел на Поле[828], надевши панцирь, в окружении всех влиятельных граждан и це­лой толпы молодых людей, которые сопровождали его от самого дома. (8) Умышленно спустивши с плеч тунику, он выставлял свой панцирь напоказ, чтобы всех оповестить об опасности, ко­торая ему угрожает. Народ негодовал и обступал Цицерона тес­ным кольцом. Кончилось дело тем, что Катилина снова потерпел поражение, а консулами были избраны Силан и Мурена[829].

15. (1) Немного спустя, когда приверженцы Катилины в Эт­рурии уже собирались в отряды и день, назначенный для выступ­ления, близился, к дому Цицерона среди ночи пришли трое первых и самых влиятельных в Риме людей — Марк Красс, Марк Марцелл и Метелл Сципион.[830] Постучавшись у дверей, они ве­лели привратнику разбудить хозяина и доложить ему о них. (2) Дело было вот в чем. После обеда привратник Красса подал ему письма, доставленные каким-то неизвестным. Все они предна­значались разным лицам, и лишь одно, никем не подписанное, самому Крассу. (3) Его только одно Красс и прочел и, так как письмо извещало, что Катилина готовит страшную резню, и со­ветовало тайно покинуть город, не стал вскрывать остальных, но тут же бросился к Цицерону — в ужасе перед грядущем бедстви­ем и, вместе с тем, желая очистить себя от обвинений, которые падали на него из-за дружбы с Катилиной. (4) Посоветовавшись с ночными посетителями, Цицерон на рассвете созвал сенат и, раз­

дав принесенные с собою письма тем, кому они были направле­ны, велел прочесть вслух. Все одинаково извещали о злодейском умысле Катилины. (5) Когда же бывший претор Квинт Аррий[831]сообщил об отрядах в Этрурии и пришло известие, что Манлий с большою шайкою бродит окрест этрусских городов, каждый миг ожидая новостей из Рима, сенат принял постановление вверить государство охране консулов, чтобы те оберегали его, принимая любые меры, какие сочтут нужными. На такой шаг сенат решался лишь в редких случаях, перед лицом крайней опасности.

16. (1) Получив такие полномочия, Цицерон дела за предела­ми Рима доверил Квинту Метеллу, а на себя принял заботы о са­мом городе и что ни день появлялся на людях под такой сильной охраной, что, когда приходил на форум, значительная часть пло­щади оказывалась заполненной его провожатыми. Медлить дольше у Катилины не достало твердости, и он решил бежать к Манлию, Марцию же и Цетегу приказал, взяв мечи, проникнуть на заре к Цицерону, — под тем предлогом, что они хотят привет­ствовать консула, — а затем наброситься на него и убить. (2) Это открыла Цицерону одна знатная женщина, по имени Фульвия, постучавшись к нему ночью с настоятельным советом остере­гаться Цетега и его товарищей. (3) А те пришли ранним утром и, когда их не впустили, подняли возмущенный крик у дверей, чем укрепили падавшие на них подозрения. Цицерон созвал сенат в храме Юпитера Останавливающего, которого римляне зовут Ста­тором; этот храм воздвигнут в начале Священной улицы, у подъ­ема на Палатин. (4) Вместе с остальными туда явился и Катилина, который был намерен оправдываться, и ни один из се­наторов не пожелал сидеть с ним рядом — все пересели на дру­гие скамьи. (5) Он начал было говорить, но его то и дело прерывали возмущенным криком. В конце концов поднялся Ци­церон и приказал Катилине покинуть город. "Я действую словом, — сказал он, — ты — силою оружия, а это значит, что между на­

ми должна встать городская стена". (6) Катилина с тремястами вооруженных телохранителей немедленно ушел из Рима, окру­жив себя, словно должностное лицо, свитою ликторов с розгами и топорами, поднял военные знамена и двинулся к Манлию. Во главе двадцати тысяч мятежников[832] он принялся обходить горо­да, склоняя их к восстанию. Это означало открытую войну, и Ан­тоний с войском выступил в Этрурию.

17. (1) Тех совращенных Катилиною граждан, которые оста­вались в Риме, собирал и убеждал их не падать духом Корнелий Лентул, по прозвищу Сура, человек высокого происхождения, но дурной жизни, изгнанный из сената за беспутство и теперь вто­рично исполнявший должность претора, как принято у римлян, когда они хотят вернуть себе утраченное сенаторское достоинст­во.

18. (1) А замышлял Лентул дело не малое и не простое. Он решил перебить весь сенат и сколько удастся из остальных граж­дан, а самый город спалить дотла и не щадить никого, кроме де­тей Помпея, которых следовало похитить и держать заложниками, чтобы потом добиться мира с Помпеем, ибо ходил упорный и надежный слух, что он возвращается из своего вели­кого похода[833]. (2) Для выступления была назначена одна из но­чей Сатурналий[834], и заговорщики несли к Цетегу и прятали у него в доме мечи, паклю и серу. (3) Выбрали сто человек и, раз­делив на столько же частей Рим, каждому назначили особую часть, чтобы город запылал сразу со всех концов[835]. Другие

должны были закупорить водопроводы и убивать тех, кто попы­тается достать воды.

(4) В эту самую пору в Риме случайно находились два посла племени аллоброгов, которое тогда особенно страдало от рим­ского владычества и безмерно им тяготилось. (5) Считая, что, воспользовавшись их помощью, можно возмутить Галлию, Лен- тул вовлек обоих в заговор и дал им письма к их сенату и к Кати- лине. Сенату аллоброгов[836][837] он обещал освобождение, а Катилине советовал объявить волю рабам и двигаться на Рим. (6) Одновре­менно с аллоброгами письма к Катилине повез некий Тит, родом из Кротона. (7) Но против этих людей, таких ненадежных и оп­рометчивых, державших совет большей частью за вином и в при­сутствии женщин, были неустанные труды, трезвый расчет и редкостный ум Цицерона. Многие вместе с ним выслеживали за­говорщиков и зорко наблюдали за всем происходившим, многие присоединились к заговору лишь для вида, а на самом деле за­служивали полного доверия и тайно сносились с консулом, кото­рый таким образом узнал о совещаниях с чужеземцами. Устроив засаду, он захватил ночью кротонца с письмами, чему исподволь содействовали и сами аллоброги.

19. (1) На рассвете Цицерон собрал сенаторов в храме Согла- 383

сия , прочитал захваченные письма и предоставил слово изо­бличителям. Среди них был Юний Силан, заявивший, что знает людей, которые собственными ушами слышали слова Цетега, что готовится убийство трех консулов[838] и четырех преторов. Подоб­ное же сообщение сделал и бывший консул Пизон. (2) Один из преторов, Гай Сульпиций, отправился к Цетегу домой и обнару­жил там груды дротиков и панцирей и несметное число только что навостренных мечей и кинжалов[839]. (3) В конце концов, Лен- тул был полностью изобличен показаниями кротонца, которому сенат за это обещал неприкосновенность. Он сложил с себя власть (мы уже говорили, что в том году Лентул исполнял долж­

ность претора), тут же, не выходя из курии, сменил тогу с пур­пурной каймой на одежду, приличествующую новым его обстоя- тельствам386, (4) и вместе с сообщниками был передан преторам

387 для содержания под стражею, но без оков .

Уже смеркалось, перед храмом, где заседал сенат, ждала тол­па. Появившись перед нею, Цицерон рассказал гражданам о со­бытиях этого дня388, а затем народ проводил его в дом кого-то из друзей, жившего по соседству, ибо собственный его дом нахо­дился в распоряжении женщин, справлявших тайные священно­действия в честь богини, которую римляне зовут Доброю, а греки Женскою389. (5) Торжественные жертвы ей приносятся ежегодно в доме консула его супругою или матерью при участии дев- весталок390. Итак, Цицерон пришел к соседу и, в окружении очень немногих, стал раздумывать, как поступить со злоумыш­ленниками. (6) Применять самое строгое наказание, которого за­служивали такие проступки, он очень не хотел, прежде всего, по мягкости характера, а затем и опасаясь толков, будто он злоупот­ребляет властью и обходится слишком сурово с людьми из пер­вых в Риме домов, обладающими, вдобавок, влиятельными друзьями. (7) Поступить же с ними не так круто он просто боял­ся, зная, что ничем, кроме казни, их не смирить и что, оставшись в живых, они к давней подлости присоединят еще новую злобу и не остановятся ни перед каким, самым отчаянным преступлени­ем. Да и сам он в этом случае предстал бы перед народом без-

386 Лентул оделся в темное, траурное платье, какое носили лица, на­ходившиеся под обвинением и желавшие вызвать жалость судей и наро­да.387

387 Согласно Саллюстию (О заговоре Катилины. 47.3—4), он был пе­редан на поруки П. Корнелию Лентулу Спинтеру.

388 Это была третья речь Цицерона против Катилины.

389 Добрая Богиня (Bona Dea) — тайный женский культ, запретный для мужчин. Ее праздник справляли в декабре в доме одного из высших магистратов — консула или претора, во время праздника из дома удаля­лись все мужчины.

390 Весталки — одна из важнейших жреческих коллегий Рима. Вес­талки, жрицы Весты, богини домашнего очага и хранительницы римско­го государства давали обет девственности и во время своего служения поддерживали в храме негасимый огонь — залог благополучия и неру­шимости Рима.

вольным трусом, тем более что славою храбреца вообще никогда не пользовался.

20. (1) Меж тем как Цицерон не знал, на что решиться, жен­щинам, приносившим жертву богине, явилось удивительное зна­мение. Когда огонь на алтаре, казалось, уже совсем погас, из пепла и истлевших углей вдруг вырвался столб яркого пламени,

(2) увидевши которое, все прочие в страхе разбежались, а девст- 391 392

венные жрицы велели супруге Цицерона Теренции , не теряя времени, идти к мужу и сказать, чтобы он смелее выполнял заду­манное ради спасения отечества, ибо великим этим светом боги­ня возвещает Цицерону благополучие и славу. (3) А Теренция, женщина от природы не тихая и не робкая, но честолюбивая и, как говорит Цицерон, скорее участвовавшая в государственных заботах своего супруга, чем делившаяся с ним заботами по дому, не только передала консулу слова весталок, но и сама всемерно его ожесточала против Лентула и его сообщников. Подобным же образом действовали его брат Квинт и Публий Нигидий[840][841][842], с ко­торым Цицерона связывали совместные занятия философией и чьи советы он выслушивал почти по всем самым важным вопро­сам.

(4) На другой день сенат решал, какому наказанию подверг­нуть заговорщиков, и первым должен был высказаться Силан, который предложил перевести задержанных в тюрьму и приме­нить крайнюю меру наказания. (5) К его мнению присоединя­лись, один за другим, все сенаторы, пока не встал Гай Цезарь, впоследствии сделавшийся диктатором. (6) Тогда он был еще

молод и закладывал лишь первые камни в основание будущего своего величия, но уже вступил на ту дорогу, по которой впо­следствии привел римское государство к единовластию. Все по­ступки, все надежды Цезаря согласовывались с основной его целью, которая от остальных оставалась скрытою, Цицерону же внушала сильные подозрения, хотя прямых улик против себя Це­зарь на давал. Можно было, правда, услышать толки, будто он едва-едва выскользнул из рук Цицерона, (7) но некоторые утвер­ждают, что консул умышленно оставил без внимания донос, изо­бличавший Цезаря, и не дал ему хода; он боялся его друзей и его силы и считал бесспорным, что скорее заговорщики разделили бы с Цезарем оправдательный приговор, нежели он с ними — осуждение и возмездие.

21. (1) Итак, когда очередь дошла до Цезаря, он поднялся и заявил, что задержанных, как ему кажется, следует не казнить, но развести по городам Италии, какие выберет Цицерон, и там дер­жать в строгом заключении до тех пор, пока не будет разгромлен Катилина, имущество же их передать в казну. (2) Этому снисхо­дительному и с величайшим мастерством изложенному взгляду немалую поддержку оказал и сам Цицерон. (3) В особой речи он оценил оба предложения и в чем-то одобрил первое, а в чем-то второе, но все друзья консула считали, что Цезарь указывает бо­лее выгодный для него путь, — ибо, оставив заговорщиков жить, Цицерон избегнет в дальнейшем многих наветов, — и склонялись на сторону второго мнения. Отказался от собственных слов даже сам Силан, объяснив, что и он не имел в виду смертного приго­вора, ибо крайняя мера наказания для римского сенатора — не смерть, а тюрьма. (4) Нашлись, однако, у Цезаря и сильные про­тивники. Первым возражал ему Катул Лутаций[843], а затем слово взял Катон и, со страстью перечислив падающие на Цезаря по­дозрения, наполнил души сенаторов таким гневом и такою не­преклонностью, что Лентул с товарищами был осужден на

смерть. (5) Что касается передачи имущества в казну, то теперь против этой меры выступил сам Цезарь, считая, как он объявил, несправедливым, чтобы сенат воспользовался лишь самой суро­вой частью его предложения, отвергнув в нем все милосердное. Многие, тем не менее, продолжали настаивать на конфискации, и Цезарь обратился за содействием к народным трибунам. Те, од­нако, не пожелали прийти ему на помощь, но Цицерон уступил сам, прекратив разногласия по этому вопросу.

22. (1) В сопровождении сената Цицерон отправился за осуж­денными. Все они были в разных местах, каждый — под охраной одного из преторов. (2) Первым делом, он забрал с Палатина Лентула и повел его Священною улицей[844], а затем через форум. Самые видные граждане окружали консула кольцом, словно те­лохранители, а народ с трепетом взирал на происходящее и мол­ча проходил мимо, особенно молодежь, которой чудилось, будто все это — некий грозный и жуткий обряд, приобщающий ее к древним таинствам, что знаменуют мощь благородного сословия.

(3) Миновав форум и подойдя к тюрьме, Цицерон передал Лен- тула палачу и приказал умертвить, затем точно так же привел Це- тега и остальных, одного за другим. (4) Видя многих участников заговора, которые толпились на форуме и, не подозревая правды, ждали ночи в уверенности, что их главари живы и что их можно будет похитить, Цицерон громко крикнул им: "Они жили!" — так говорят римляне о мертвых, не желая произносить зловещих слов. (5) Было уже темно, когда он через форум вернулся домой, и теперь граждане не провожали его в безмолвии и строгом по­рядке, но на всем пути приветствовали криками и рукоплеска­ниями, называя спасителем и новым основателем Рима[845]. Улицы и переулки сияли огнями факелов, выставленных чуть не в каж­дой двери. (6) На крышах стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвра­щался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых

людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триум­фы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим то­гдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием — одному лишь Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности.

(7) Удивительным казалось не то, что он пресек преступные действия и покарал преступников, но что самый значительный из заговоров, какие когда-либо возникали в Риме, подавил ценою столь незначительных жертв, избежав смуты и мятежа. (8) И вер­но, большая часть тех, что стеклись под знамена Катилины, бро­сила его, едва узнав о казни Лентула и Цетега; во главе остальных Катилина сражался против Антония и погиб вместе со всем своим отрядом.

X.

<< | >>
Источник: Хрестоматия по истории древнего мира: Эллинизм. Рим. Под ред. В. Г. Боруховича, С. Ю. Монахова, В. Н. Парфено­ва. — Москва, «Греко-латинский кабинет» Ю. А. Шичалина,1998. — 528 с.. 1998

Еще по теме Социальная борьба в Римской республике в 60-х годах до н. э. (Заговор Катилины)*:

  1. № 51. ЗАГОВОР КАТИЛИНЫ (Саллюстий, Заговор Каталины, 5—61)
  2. Заговор Катилины (63 г. до Р. X.)
  3. ЗАГОВОР КАТИЛИНЫ (63 г. до Р. X.)
  4. № 52. ЗАГОВОР КАТИЛИНЫ (Аппиан, Гражданские войны, II, 2—7)
  5. § 3. Последнее движение популяров в Риме. «Заговор Катилины».
  6. СОЦИАЛЬНАЯ БОРЬБА В РИМЕ во II и I вв. до н. э. И КРУШЕНИЕ РИМСКОГО РЕСПУБЛИКАНСКОГО СТРОЯ
  7. 32. Экономическая и социальная политика большевиков в 1917–1920 годах. «Военный коммунизм». (8)
  8. Гибель Римской республики
  9. Глава 13 ПЕРВОЕ СТОЛЕТИЕ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ
  10. § 3. Римская военно-патрицианская республика в начале V в. до н. э.