<<
>>

Глава 9 ВЕЛИКАЯ СРЕДИЗЕМНОМОРСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ (Vlll-Vl BB. ДО Н. Э.)

Каждая цивилизация, имеющая свой путь и не замкнутый во времени цикл развития, не остается изолированной. Она круга­ми расширяется в пространстве, приходя в соприкосновение с другими культурами, обмениваясь с ними своими достижения­ми и пороками, вовлекая их в свое движение.

Финикийские и греческие города-государства, возникшие по берегам Египетс­кого и Эгейского морей, используя соленую стихию, которую греки называли Понтом (т.е. путем), на протяжении нескольких столетий распространялись своими отростками главным обра­зом в западном и северном направлениях, пока все берега Сре­диземного моря, включая побережья островов, не захватила единая культура. Это была поистине великая колонизация.

Полис и племенной мир. Полис был, как уже отмечалось, специфической формой государства античного мира. Он вырос из племенной организации, обрекая ее на уничтожение. В структуре полиса сохранилось деление на племена (греческие филы, фратрии и соответствующие им в римско-италийском мире трибы, курии). Характеризуя устройство своего родного полиса, римский поэт Вер­гилий пишет:

Мантуя! Предками славишься ты, но не единого корня. Корня имеешь ты три, по четыре племени в каждом. Ты же сама их глава, сильная кровью этрусской.

Говоря «не единого корня», поэт имеет в виду то, что население Мантуи состояло не из одних этрусков, но и из других племен (умб- ров, венетов), подобно тому как Рим, сильный «латинской кровью», объединял в своих стенах также сабинян и этрусков. Полис, таким образом, допускал соединение племен различного этнического про­исхождения, что нарушало первоначальное, естественно сложившее­ся членение — по происхождению от единых предков.

Вырастая из родоплеменной организации, полис воспринимает такие ее элементы, как общинное землевладение и общинные формы жизни (народное собрание, совет старейшин), но преобразует их в соответствии с делением граждан по имущественному принципу и с задачами защиты собственности на землю — и общинной, и разруша­ющей ее частной.

Поначалу полисы — это островки в необозримом племенном море, которому они противостоят как внешне родственные, но по сути чуждые образования.

Порой племенной мир заливает полисы волнами вооруженных вторжений. Но без племенной периферии по­лисы не могут существовать, ибо она служит источником поступле­ния сырья и рабочей силы и, что не менее существенно, вбирает в себя излишнее население полисов, способствуя разрешению чисто полисных проблем. Так возникают апойкии — выселки, превративши­еся в самостоятельные полисы, чьи граждане хранят память о своем полисе-матери (метрополии), а иногда — и об обстоятельствах высе­ления. Они не блудные сыновья, не бродяги, которые, устав от стран­ствий, могут возвратиться к родному очагу, — у них есть собственный дом и, естественно, возникают те же проблемы, которые заставляют их образовывать все новые апойкии (колонии-апойкии не следует пу­тать с колониями-клерухиями, военными поселениями, в которых колонисты сохраняли гражданство в своем полисе).

Целью колонизации было освобождение от излишнего населения, освоение новых земель, но одновременно и решение проблем сбыта предметов ремесла, сырьевого обеспечения, прежде всего металлами, а также и мощным средством притока рабочей силы — рабов. Аграр­ные и торговые интересы полисов, участвующих в колонизации, пе­реплетались. Чисто сельскохозяйственные поселения в колонизован­ных районах зачастую превращались в развитые центры ремесла и торговли. И напротив, временные поселения торговцев становились сельскохозяйственными.

Корабль причаливает к Пите кус се. В самом начале весны, когда, утихнув после зимних бурь, море становится доступным для дальних плаваний, к плоскому островку в обширном заливе, над ко­торым высилась зеленая гора, подошло греческое пятидесятивесель­ное судно. Пришельцы вытащили на пустынный берег корабль и рас­сыпались в поисках пресной воды.

Видимо, больше всего их удивили стайки обезьян, перепрыгива­ющих с дерева на дерево. Конечно, обитатели города Халкиды, рас­положенного на острове Эвбея (а это было их судно), и раньше виде­ли обезьян: их привозили в Халкиду из Египта и продавали за сереб­ро. Но одно дело — обезьяна в клетке, другое — на воле.

Потому и назвали халкидяне остров, на котором решили обосноваться, Пите- куссой, Обезьяньим островом («питекос» по-гречески — обезьяна). Точ­но по тем же соображениям, но на своем языке, называли его до гре­ков и обитавшие по соседству на материке этруски — Инарима (по- этрусски обезьяна — «арима»). Так, по рассказам древних историков и археологическим материалам, дополненным данными языка, рису­ется появление первых греческих поселенцев в западных морях. Да­

тируется оно на основании древнейших погребений на островке, ныне именуемом Искья, приблизительно 750 г.

На огромном полуострове, который греки называли Тирренией по самому могущественному из населявших его народов тирренам (эт­рускам), тогда еще не было ни одной греческой колонии. Не было греческих колоний и на примыкавшей к Тиррении Сицилии. Да и поселение халкидян у берегов Кампании еще не являлось колонией в полном смысле слова. Оно было тем, что в эпоху европейской коло­низации XVI-XIX вв. назовут факторией, т.е. базой для торговли с местным населением во вновь открываемых странах. Сами же греки называли такие базы эмпориями.

Островки и их выгоды. Древнейшие греческие, как ранее и фи­никийские, эмпории возникали на островках. Островки обеспечива­ли переселенцам определенную защиту от нападений местного насе­ления и удобство торговых контактов. Если отношения с аборигена­ми налаживались, можно было перейти на материк, если нет — уда­литься вместе с товарами восвояси. Выбор островка зависел от выгод, которые сулила торговля. Знаменитый финикийский Гадес возник на островке близ иберийской реки Бетис, сказочно богатой серебром, и на торговом пути к Британским островам, откуда доставляли необхо­димое для бронзовой металлургии олово. Эмпорий халкидян на Пи- текуссе находился в нескольких днях плавания от принадлежащего тирренам острова Эфалия, известного богатейшими месторождения­ми железа. Это было очень выгодно халкидянам, ибо их город был известным центром металлургического производства.

Кампания, близ которой возник эмпорий халкидян, была плодо­роднейшей частью Италии (говорили даже, что при разделе земель между народами боги сначала хотели оставить ее себе).

Кампанцы обеспечивали поселенцев Обезьяньего острова всем необходимым. О том, что же шло в обмен на железо, зерно, лес, смолу и рабов, в кото­рых нуждались эллины, известно благодаря археологическим иссле­дованиям. В богатых могилах VIII—первой половины VII в. не только в Кампании, но и близ городов этрусков и даже латинян находят юве­лирные изделия греческой и финикийской работы. Все это, принад­лежавшее при жизни вождям племен и родовой знати, поступало в Италию через Обезьяний остров. И не только товары. В первой поло­вине VIII в. сначала у этрусков, а затем и у других народов Италии — латинов, венетов, умбров — появляются первые надписи, выполнен­ные алфавитным греческим письмом того типа, каким пользовались халкидяне — основатели первого эмпория.

По одной из римских легенд, в страну, управляемую двуликим Янусом, прибыл с востока корабль. Пришелец, назвавший себя Ca-

турном, попросил убежища, сообщив, что изгнан своим сыном Зев­сом. Янус принял Сатурна и передал ему власть, сделав первым царем Италии. Царь Сатурн научил туземцев, косневших в дикости, всему, что знал сам, — земледелию, виноградарству, оливководству, кора­бельному делу, грамоте. В честь Сатурна римляне учредили много­дневное празднество, когда приостанавливались все общественные и частные дела, когда царило необузданное веселье, когда рабы в па­мять о золотом веке Сатурна освобождались от работ, а школьники — от занятий.

Раскопки показали, что «корабль Сатурна» причалил к Питекуссе.

Первая колония на Западе. Ни тиррены, ни варвары, обитав­шие под зеленым тогда Везувием, не предупредили халкидян, что эти места чаще других потрясает своим трезубцем колебатель земли По­сейдон, которого здесь именовали Нептуном. После одной из вспы­шек беспричинного гнева или, может быть, забавы великого бога, не оставившей на острове невредимым ни одного дома, халкидяне ре­шили переселиться на материк.

Это произошло, кажется, через поколение после того, как эвбейс­кий корабль впервые пристал к берегу Питекуссы.

Не пожалев для вождя и его дружины вина, халкидяне сумели приобрести пустовав­шую на побережье землю и приступить к строительству города, кото­рый получил название Кумы — может быть, потому, как считали неко­торые из древних авторов, что скалистый и открытый ветрам сосед­ний берег открывал зрелище вздымающихся волн («кумата» — по-гре­чески «волна»). Кумы очень скоро превратились в крупный центр, чьи торговцы проникали в глубь полуострова вплоть до северных зе­мель Этрурии и Лация и внутренних горных районов Кампании.

Вслед за халкидянами и их соседями по острову эретрейцами на Запад обращают взор и другие полисы, страдавшие от перенаселен­ности или просто нуждавшиеся в новых рынках.

Возможно, древнейшей греческой колонией в Сицилии был На­ксос, основанный самым крупным из островов Кикладского архи­пелага Наксосом на северо-восточном ее побережье. Литературные источники датируют основание Наксоса 734 г. Археологические дан­ные даже углубляют эту дату до 750 г. Наксос был ионийской коло­нией, расположенные к югу от него Сиракузы — дорийской. Их мет­рополией был Коринф. Первоначально, около 733 г., коринфяне обосновались на небольшом островке Ортигии, в обширном заливе, а затем перебрались на соседнюю Сицилию. На том же побережье около 728 г. халкидяне основали колонии Леонтину и Катану. До­рийской колонией, основанной около 690 г. родосцами и критяна­ми, была Гела.

Судя по археологическим данным, южное побережье Италии было колонизовано микенцами еще в XIII-XII вв. Воспоминание об этом сохранилось в легенде об основании ахейской колонии Кротона: буд­то бы еще задолго до ее появления на южное побережье полуострова прибыл с быками Гериона микенский герой Геракл и по оплошности убил владельца этой территории некоего Кротона, а потом, уже много столетий спустя, в VHI в., он, ставший небожителем, наслал какому- то обитателю Ахайи, на севере Пелопоннеса, сон, побудивший его отправиться с колонистами на юг Италии, основать там город и на­звать его Кротоном. По соседству с Кротоном в том же VIII в.

ахейцы основали город Сибарис, самый богатый из греческих городов всего Запада.

Полис на парусах. Наряду с обычной схемой основания коло­ний возникали и особые варианты. В середине VI в. персы, покорив славившуюся своими богатствами Лидию, начали продвигаться по Эгейскому побережью Малой Азии. Один за другим греческие поли­сы попадали в их руки. Не желая разделять их судьбу, обитатели про­цветающей торговой Фокеи решили оставить свои дома, храмы и зем­ли, чтобы обосноваться где-нибудь подальше от персов. Выйдя в море, они бросили в пучину массивный кусок железа и поклялись не воз­вращаться, пока железо не всплывет. Корабли взяли курс на запад, где еще около 600 г. в землях лигуров фокейцы основали свою первую колонию — Массалию (ныне Марсель).

Уникальность ситуации заключалась в том, что на поиски новых мест обитания отправилось все гражданство метрополии. Месяц с лишним потребовался им для преодоления расстояния от берегов Малой Азии до Апеннинского полуострова. За это время они убеди­лись, что эллины не горят желанием пригласить их на пустующие зем­ли поблизости от своих городов. И тогда фокейцы решили осесть на острове, населенном одними варварами, — Корсике — и там, возле речушки Алалия, начали строительство Новой Фокеи. Но и на Кор­сике не обрели они покоя. Появление конкурентов насторожило эт- русков-тирренов, считавших себя единственными хозяевами моря, недаром носящего их имя — Тирренское. Под напором объединен­ных сил этрусков и их союзников по борьбе с эллинами карфагенян фокейцы понесли существенный урон в кровопролитном сражении при Алалии. И хотя этрускам рано было торжествовать победу, фо­кейцы решили не искушать судьбу и вновь поднялись на корабли. На этот раз счастье улыбнулось им, и на юге Италии, неподалеку от ко­лонии Сибариса Посейдонии, возник фокейский город Элея, вскоре ставший не только процветающим торговым центром, но и средото­чием философской мысли всей Западной Греции.

Этрусская колонизация. В VIII-VI вв. на Апеннинском полу­острове колонизация осуществлялась не только эллинами (здесь их называли греками[†††]). Этрускам, создавшим в это же время между ре­ками Тибр и Арно свои полисы, также стало не хватать земли, да и торговые интересы толкали их на освоение новых территорий. Этрус­ская колонизация, в отличие от греческой, была, как правило, сухо­путной (известен лишь один пример основания этрусской колонии на острове в океане), хотя народ этот считался одним из самых прослав­ленных морских народов, обладавших могущественным флотом.

Продвигаясь долинами рек, этруски уже с VII в. стали основывать города в землях латинов, лигуров, умбров, венетов и других италийс­ких племен. Главными артериями первой волны этрусской колониза­ции стали Тибр и Арно с их притоками. Выходя за пределы собствен­но этрусской территории, этрусские метрополии, объединенные в союз двенадцати городов, приступили к освоению долины самой пол­новодной из рек Италии — Пада (современная По).

Первым шагом на север был выход на правобережье Арно, где на высоких холмах был основан город Фезулы. Впоследствии рядом с ним уже римляне заложили Флоренцию. Двигаясь дальше на север, этруски основывают Фельсину, переименованную римлянами в Бо- нонию (современная Болонья). При впадении в Пад одного из его притоков возникла Мантуя. Среди этрусских колоний были два при­морских города — Атрия, давшая имя Адриатическому морю, и не­сколько южнее — Спина.

Города Северной Италии объединялись в двенадцатиградье, по­добное тому, какое существовало в собственно Этрурии. Объедине­ние было необходимо не из страха перед местными племенами вене­тов и лигуров, которые не были опасны прекрасно вооруженным эт­рускам, — сплоченность требовалась для борьбы с многочисленными кельтскими племенами (галлами), вторгавшимися в Северную Ита­лию начиная с VII в. Видимо, центром сопротивления стала Мантуя, защищенная водными преградами. Впоследствии Мантую стали счи­тать главой северного двенадцатиградья.

Двигались этрусские колонисты и в южном направлении. Одно время и Рим, тогда еще незначительный город, находился под влас­тью этрусских царей. На юге этруски проникли в богатейшую часть Италии — Кампанию, на побережье которой к моменту их появления уже существовала греческая колония Кумы. В непосредственной бли­зости от Кум появились этрусская Капуя, вскоре ставшая самым круп­ным из городов Кампании, а также Помпеи, Геркуланум и другие го­рода.

Дружественные отношения сложились у этрусков с Сибарисом. Договор о союзе этрусков с этим могущественным городом, заклю­ченный перед лицом таких неподкупных свидетелей, как боги, и тор­жественно переданный на хранение в храм Зевса Олимпийского, был не так давно найден археологами. Разрушение Сибариса в 510 г. было ударом и по этрускам. Потеряв союзника, этрусские города Южной Италии не смогли противиться экономическому натиску карфагенян с моря и движению горных племен Центральной Италии с суши.

Карфагенская колонизация Запада. Соперником греков в колонизации Запада был Карфаген. Финикийские торговцы, по сло­вам греческого историка Фукидида, задолго до греков обосновались на окружающих Сицилию островках и ее мысах. Они не оставили ар­хеологических следов, но следы карфагенской колонизации Сицилии, Сардинии, Мальты и других островов Западного Средиземноморья, а также всего северного побережья Африки и побережья Испании чрез­вычайно отчетливы.

Лучше всего благодаря раскопкам известно, как выглядела первая из карфагенских колоний в районе Сицилии — Моция, возникшая на крошечном, всего в 45 гектаров, островке у южного берега Сицилии. Непригодный для сельскохозяйственной деятельности, на протяже­нии пяти веков (VIII-III) этот город, фактически не имевший сельс­кой территории, стал местом обитания карфагенских ремесленников и торговцев. На Моции имелись два порта, северный и южный, по­зволяющие принимать суда в любую погоду, жилые кварталы, один из которых чисто ремесленный, некрополь и обширный тофет. Раско­пан также храм,* скорее всего, посвященный верховному богу карфа­генян Ваал-Хаммону. Несмотря на обеспечивавшее относительную безопасность островное положение, город был защищен мощными стенами из местного камня. В ремесленном квартале обнаружены моллюски-багрянки, дающие основание полагать, что здесь изготов­ляли пурпур, считавшийся изобретением финикийцев. Жилые дома, полы которых порой украшены мозаикой, свидетельствуют о богат­стве обитателей Моции, а найденная в домах и погребениях греческая керамика — о связях с соседними и более отделенными греческими полисами. Карфагеняне колонизовали северное и часть южного по­бережья Сицилии, где, кроме Моции, античным авторам известны такие карфагенские города, как Солунт и Панорм (на пунийских мо­нетах названные Зис и Кфр), оба на северном берегу, восточнее горы Эрик, на которой также высилась карфагенская крепость. На южном берегу карфагенянам принадлежали Лилибей и Селинунт с их окру­гой, куда входила и гора Адран со святилищем местному богу того же имени. Население во всех этих городах было, как и на территории

Ливии, смешанным: наряду с карфагенянами в них жили как греки, так и выходцы из местных племен сикулов и элимов. Здесь господ­ствовала смешанная культура с преобладанием греческих элементов.

Более заметное влияние оказала карфагенская культура на Сарди­нию, которой греческая колонйзация едва коснулась. Островом, засе­ленным сардами, одно время владели этруски. После их переселения в Италию в малоазийской Ионии возник план колонизации этого об­ширного, богатого металлами острова, но его не удалось осуществить, и значительная часть Южной Сардинии была колонизована карфаге­нянами, основавшими там города Нору, Сульцис и Фаррос.

Как показали недавние археологические исследования, карфаген­ской колонизацией было охвачено все северное побережье Африки к западу от Карфагена (территория современных Туниса, Алжира и Ма­рокко). Такие города, как Алжир, Танжер, Лике, карфагеняне основа-

ли, видимо, еще до экспедиции Ганнона вдоль океанского побережья Африки. Захват ими древней финикийской колонии Гадес у Столпов Мелькарта (Геракла) и овладение Южной Испанией закрыло путь в океан не только грекам, но и союзникам карфагенян этрускам, кото­рым, впрочем, иногда удавалось прорывать карфагенскую блокаду. Океанская торговля приносила Карфагену огромные богатства — зо­лото, олово, серебро, янтарь, слоновую кость, ценные породы древе­сины и, разумеется, рабов. Именно они превратили Карфаген в один из наиболее процветающих городов круга земель и сделали его сопер­ником не только греков, но и Рима, с которыми на протяжении не­скольких веков он поддерживал дружеские отношения.

На берегах Понта Эвксинского. В процессе средиземноморс­кой колонизации ключевая роль с древнейших времен принадлежала проливам, открывавшим путь на западном направлении в океан, на северном — в Понт Эвксинский. После сверкающей голубизны Про­понтиды и горловины Боспора лежащее за нею море казалось мрач­ным и пустынным. В нем не было путеводных островов, да и берега его были заселены неприветливыми варварами. Поэтому о человеке, избежавшем какой-либо грозной опасности, говорили: «Он выбрался из середины Понта». Возможно, еще до того, как на его бурных вол­нах закачались греческие паруса, берега его были освоены карийцами или иными древнейшими мореплавателями. На это как будто указы­вает борьба за Трою — город на Геллеспонте. Однако море не оставля­ет следов, на берегу же они пока не найдены, и, кроме мифа об арго­навтах, нет никаких сведений о первых попытках освоения черно­морского бассейна извне, и приходится начинать с появления на Пон­те греческих колонистов.

Расположенную на Геллеспонте Трою в античную эпоху сменил греческий город с фракийским названием Византий (впоследствии Константинополь, Стамбул) на восточном берегу Боспора. Он был основан соседом Афин дорийским полисом Мегарой в 660 г. До того, как были освоены северные берега Понта Эвксинского, предметом торговли византийцев был тунец, косяками проходивший горловину Боспора. Положение как бы на мосту между двумя континентами име­ло также огромное политико-стратегическое значение, и уже на заре своей истории Византий был превращен в крепость, о которую разби­вались волны варварских нашествий.

На южном берегу Понта Эвксинского в середине VI в. выходцы из Мегары и Беотии основали другую колонию — Гераклею, вскоре за­нявшую господствующее положение в понтийской торговле. В дли­тельной войне гераклейцам удалось оттеснить и поработить соседнее племя мариандинов. Это сделало город могущественным и позволило

ему стать метрополией нескольких других городов на западном и се­верном берегах Понта.

Заселение греками северного побережья Понта встретило трудно­сти. Там обитали народы, более могущественные, чем те, с которыми греки встречались в Западном Средиземноморье. Однако богатства этих земель помогли превозмочь страх перед препятствиями. Из стра­ны, где на счету была каждая горсть земли и каждая капля воды, греки попадали в степи с такой почвой, что воткни в нее посох — вырастет дуб, с великими реками, устья которых казались морями, с необычай­ными рыбными богатствами. Здесь было все, кроме маслины, осо­бенно теплолюбивой. Дикий виноград можно было заменить культур­ным и, приучив варваров к неразбавленному вину, ослепить их, как хитроумный Одиссей ослепил великана циклопа.

Первыми преодолели страх перед местными варварами переселен­цы из Милета, высадившиеся на небольшом островке на северном берегу Понта Эвксинского, которому по протекавшей по материку могучей реке дали имя Борисфен (впоследствии островок назвали Бе- резанью). Вскоре, освоившись, переселенцы перебрались на материк и основали там город. Само название его — Ольвия (по-гречески «Сча­стливая») должно было их защитить от превратностей судьбы и сви­репости варваров. Местоположение Ольвии было чрезвычайно вы­годным. C моря в лиман, на берегу которого располагалась колония, подходили корабли как из самой Греции, так и из Таврики, с берегов Меотиды (Азовское море) и Колхиды. По Борисфену и Гипанису вез­ли на лодках, барках, плотах все, что произрастало в степях и что мог­ли дать леса. И шумело под стенами Ольвии торжище, подобного ко­торому не было нигде в Греции. Ведь прибывший из какого-либо гре­ческого города любознательный путешественник, наподобие будуще­го историка Геродота, мог, прогуливаясь мимо помоста, на котором были выставлены на продажу рабы, увидеть представителей всех на­родов, заселяющих всю Европу до самой страны гипербореев, — аго- фирсов, в стране которых будто бы с неба, как из вспоротой подушки, сыплются перья, каллипидов, по виду не отличающихся от скифов, но питающихся хлебом, луком и чесноком, каких-то варваров, бело­лицых и голубоглазых, но в черных, как вороново крыло, одеяниях, обитателей непроходимых лесов буддинов и каких-то совершенно лысых людей, не то от рождения, не то лишенных волос за прегреше­ния перед богами.

Впущенный в ворота, он мог бы не без удивления заметить, что город, прилепившийся к варварскому берегу наподобие ракушки, со­хранил образ жизни своих основателей. Ольвиополиты одевались, ели и пили то же, что и в Милете, почитали в храмах отчих богов, а также героя Ахилла, дух которого будто бы обитал по соседству, на сказоч­

ном Белом острове. Они участвовали в народных собраниях и выби­рали должностных лиц, катались обнаженными, к ужасу посещавших город варваров, на песке, пели хором гимны богам и декламировали наизусть Гомера, который никогда не слышал о скифах, а считал всех обитателей этих степей киммерийцами.

В первой половине VI в. те же милетяне основали на берегу Боспора Киммерийского (Керченского пролива) еще одну колонию — Пантика- пей. Боспор Киммерийский был важнейшим торговым путем, соединяв­шим Понт Эвксинский с лежащими в глубине приазовскими, приволж­скими и донскими степями. Прямо под городом проходили косяки рыб неизвестных грекам пород, и само название города происходило, скорее всего, от иранского слова в значении «путь рыбы». Акрополь Пантика- пея и прилегающая к нему часть находились на склоне возвышавшейся над проливом высокой горы, дававшей возможность наблюдать за пере­движением судов на море. Рядом с Пантикапеем появилась россыпь мел­ких поселений, основанных другими ионийскими полисами, а на про­тивоположном берегу пролива появился основанный фанагорийцами Teoc, родина поэта Анакреонта. Все эти полисы, за исключением не­сколько отдаленной Феодосии, тяготели к Пантикапею, ставшему сто­лицей Боспорского царства. Уже в середине VI в. Пантикапей начинает чеканить собственную серебряную монету, которую ныне археологи на­ходят далеко за пределами Таврики, ибо монетой пантикапейцы распла­чивались за хлеб, рабов и иные товары, поступавшие в гавань, находив­шуюся на месте центра современной Керчи.

В VI в. появляются также и другие ионийские колонии на запад­ном и южном побережьях Таврики — Керкинитида и Херсонес, рас­положенный на полуострове между двумя бухтами. Впоследствии ионийцы были вытеснены из Херсонеса дорийцами, выходцами из Геракл ей Понтийской (южный берег Понта Эвксинского).

Постепенно греческие колонии появляются и на восточном бере­гу Понта Эвксинского. Одна из них носит название Фасис, как и река, известная уже по мифу об аргонавтах.

J=I Источники. Особенно разнообразны источники по греческой колони- II— зации. О выводе колоний и отдельных событиях в жизни их населения сообщают и Геродот, и Фукидид, и Страбон, и Плутарх, и многие другие ав­торы, но сведения эти разрозненны и часто случайны. Единственным ис­ключением был труд сицилийского историка III в. Тимея, осветившего исто­рию западногреческого и пунийского миров в их соприкосновении с неведо­мым его предшественникам Римом. Но этот труд, который был бы незаме­ним при изучении мира греческих колоний, не сохранился.

Поэтому важно, что сведения древних авторов значительно дополняют­ся богатейшим археологическим материалом. C конца XIX в. раскапываются греческие города Северного Причерноморья и египетский Навкратис; в се­

редине XX в. также и в Южной Италии на смену поверхностному знакомству с участками находящихся на поверхности храмов пришло систематическое изучение греческих колоний Запада — их фортификаций, некрополей, кера­мического и металлургического производства, торговых контактов, системы разделения земель, распределявшихся между поселенцами (ранее последняя была известна лишь в Херсонесе).

Изучение греческой колонизации непредставимо без эпиграфического материала. Особенно важна группа надписей, относящихся к основанию ко­лоний. Они позволяют установить процедуру вывода колоний, систему рас­пределения земли между колонистами. Раскрывают надписи и взаимоотно­шения колонистов с метрополией, уточняя права колониста на сохранение какой-то части имущества в пределах метрополии, на получение наследства родственников, умерших в метрополии, и, наконец, на беспрепятственное возвращение на прежнее место жительства с восстановлением гражданских прав; в некоторых случаях специально оговаривается право на получение в случае временного приезда в метрополию положенной доли мяса жертвен­ного животного и участия в общеполисном жертвоприношении.

Кроме надписей, связанных непосредственно с организацией колоний, имеются тексты постановлений, вынесенных по тем или иным поводам жиз­ни города, эпитафии, декреты в честь отдельных граждан апойкии или мет­рополии. Эпиграфика позволяет узнать о людях и событиях, которые никог­да не попадали в свитки известных историков, будучи незначительными в общем потоке общегреческой истории, о заботах и радостях горожан. Так, например, в Херсонесе обнаружена надпись в честь местного историка Си- риска, чье имя ни разу не проскользнуло в трудах дошедших до нас авторов.

Огромный нумизматический материал, постоянно пополняющийся в ходе непрекращающихся раскопок, дает возможность судить об экономике городов по излюбленным изображениям на монетах (колосьев, пчел, кораблей и т. п.), об их бедности или богатстве, отражающемся в металле, из которого произво­дился чекан, но главное — о торговых связях, пути которых прочерчивают мо­неты вслед за товарами. Другим постоянным свидетелем торговли являются амфоры, в которых обычно перевозилось вино и оливковое масло.

Финикийско-карфагенская колонизация обеспечена литературными ис­точниками неизмеримо хуже, чем греческая. Единственным компактным текстом, затрагивающим одно из ее направлений, является небольшой экс­курс Фукидида в прошлое Сицилии, в котором историк сообщает о заселе­нии острова до греков финикийцами, занимавшими все выступающие в море мысы и прилегающие островки и лишь с приходом греков оттесненными в западную часть острова. Это сообщение Фукидида до недавнего времени ос­паривалось, поскольку археологических следов финикийского присутствия выявить не удавалось. Даже еще в литературе 20-х гг. XX столетия в лучшем случае признавалось существование на Западе финикийских торговых сто­янок, но не колоний в собственном смысле слова. В последнее время бурные успехи карфагенской археологии показали значительную интенсивность фи­никийской и вслед за ней карфагенской колонизации. Древнейшие слои фи­никийско-карфагенских колоний обнаружены, кроме упоминавшихся выше колоний Сардинии и сицилийской Моции, также и в других городах Сици­

лии, на Балеарских островах, в Испании. Выход финикийцев за Столбы Мелькарта засвидетельствован найденным на Азорских островах Атланти­ческого океана кладом финикийских монет.

Начальный период карфагенской колонизации не документирован со­временными этому процессу монетами из-за сравнительно позднего появле­ния в Карфагенской державе чекана. Тем не менее монеты V в. и даже еще более позднего времени позволяют внести ряд уточнений в картину карфа­генской колонизации африканского побережья, Иберии и особенно Сици­лии и Сардинии. Монетные легенды с названиями чеканивших их пунийс- ких городов позволяют составить детализированную карту Карфагенской державы. По относительной самостоятельности типов чекана в городах Сар­динии можно судить о большей их независимости от Карфагена, чем другие колонии, тогда как факт начала этого чекана с 300 г. до н. э. говорит о второ­степенном значении колоний Сардинии в финикийско-карфагенской тор­говле. Но особенно информативны монеты, чеканившиеся финикийско-кар­фагенскими колониями Сицилии. По их греческим легендам можно судить о гораздо более тесном соприкосновении с греческими торговцами, чем мож­но думать на основании сохранившейся литературы. Причем не случаен сам факт появления первых финикийских эмиссий на полвека раньше, чем в са­мом Карфагене, в главных финикийско-пунийских колониях Сицилии — Моции, Солунте и Панорме, а также не только положенная в основу чекана эвбейско-аттическая весовая система и тот же номинал, что и в греческих городах острова, но и греческие легенды на этих первых карфагенских моне­тах. Вместе с тем включение карфагенян в монетную систему острова лишь после 480 г., ознаменованного поражением карфагенян при Гимере, позволя­ет определить характер взаимоотношений с греками в более ранний период как значительно более враждебный.

Еще хуже обеспечена источниками этрусская колонизация, по которой может быть использован практически лишь археологический материал, по­лученный в ходе раскопок городов Северного и Южного двенадцатиградий (да и то ограниченно, поскольку последующее строительство почти полнос­тью уничтожило ранние слои этих этрусских колоний), и памятники пись­менности, позволяющие по особенности письма понять, какие полисы вы­водили колонии.

Северопонтийская археология. Великая средиземноморская колони­зация, нашедшая отражение в греческой и римской исторических традициях (финикийская и этрусская не сохранились), изучается преимущественно на материалах, добытых археологией как в виде вещественных остатков, так и надписей и монет. Для нас ближе всего история северопонтийской археологии, вот уже два столетия являющаяся частью российской исторической науки.

Включение Крыма и земель между Днепром и Днестром в состав России в конце XVIII в. сделало их доступными научному исследованию, которое началось с установления местоположения древнегреческих полисов и описа­ния их находящихся на поверхности остатков. В этом великая заслуга знаме­нитого академика П. С. Палласа, путешествовавшего по югу России в 1793— 1794 гг. и давшего о своем путешествии отчет в книге, вышедшей семь лет

спустя в Лейпциге. Палласу было известно местоположение Херсонеса и Оль. вии, и он описал их топографию и издал несколько попавшихся ему на глаза монет и надписей. В 1799 г. в этих же местах путешествовал крымский судья Н. Сумароков, выпустивший книгу о путешествии по Крыму и Бессарабии в 1800 г. Таким образом, заслуга открытия греческих полисов на юге России должна быть поделена между Палласом и Сумароковым. В 1819—1820 гг. два новых путешественника, опять-таки обрусевший немец и русский, П. И. Ke∏. пен и М. И. Муравьев-Апостол уточнили сведения своих предшественников. Вскоре начались раскопки, в основном хищнические, умножившие количе­ство памятников греческого искусства, поступивших в музеи Петербурга, Москвы и Одессы. Регулярные раскопки Херсонеса, Ольвии, Пантикапея и других северопонтийских греческих колоний начались в конце XlX — нача­ле XX в.

Раскопки Херсонеса начал в 1877 г. Оскар Казимирович Костюшко-Ва- люженич, севастополец, редактор «Севастопольского листка». Самоучка, фа­натик археологии, он обладал энергией и настойчивостью Шлимана, но рас­копки ему пришлось проводить на скромные суммы, выделяемые импера­торской археологической комиссией и к тому же имея дело с монастырем, оккупировавшим территорию древнего города на том основании, что имен­но здесь произошло крещение Руси. В 1894 г. безденежье и нападки невеже­ственного духовенства на «иноверца» (хотя и принявшего православие) по­вергли археолога в отчаяние. «Зачем, — писал он, — я не родился столетием раньше, я бы пал к ногам великой Екатерины и спас бы Херсонес... от его будущих врагов, принесших ему... больше зла, чем это сделали скифы и ос­тальные варвары».

И все же Херсонес был очищен от земли и предстал во всей мощи своей оборонительной стены, сложенной с удивительным изяществом и искусст­вом. Наибольшее впечатление производит фланговая башня, известная как «Башня Зенона» (по имени византийского императора). Изучение ее позво­лило выделить следы работ многих столетий, в ходе которых башня пере­страивалась и укреплялась после разрушений или в ожидании нашествий.

Камни защищали Херсонес от враждебного внешнего мира, обеспечивая реальность того, что на отчеканенной в городе монете обозначалось словом «элевтерия» — свобода. На камнях, использовавшихся как материал для письма, строится воссоздаваемая исследователями нескольких поколений история античного Херсонеса. Из них мы узнаем о событиях его почти тыся­челетней истории — от основания города до перехода под власть византийс­ких императоров: о вторжениях варваров и их отражении, о союзах с другими государствами, о строительстве, о почитании богов, о постоях чужих гарни­зонов и многом другом. Такую же роль играют и монеты, иллюстрирующие своими изображениями и легендами распространение мифов и религиозных культов, события военной истории, а весом и содержанием металлов — эко­номическое состояние государства.

Раскопки Пантикапея и его округи начал в 1814 г. местный житель П. Дюбрюкс. Тогда на поверхности еще были видны следы стен, и он нанес их на бумагу вместе с очертаниями руин. Но впоследствии план затерялся. В ходе раскопок второй половины XIX — XX в. был восстановлен план оборо­

нительной системы Пантикапея IV в. до н. э., когда город достиг наибольших размеров. В верхней его части находился акрополь с храмами Деметры, по­кровительницы землепашества и матери богов Кибелы. Склоны горы были опоясаны земляными террасами, на которых воздвигались дома. Улицы, на­ходившиеся на разных уровнях, соединялись лестницами.

Внимание археологов-любителей привлекли также некрополи столицы Боспорского царства, тянущиеся непрерывной полосой по склону горы Мит­ридат, и курганы с монументальными склепами. В 1830 г. близ Пантикапея был открыт курган Куль-оба (IV в. до н. э.), построенный по какому-то фра­кийскому или греческому образцу, но с богатейшим погребением скифского царя, в деревянном саркофаге, в пышной одежде и головном уборе, расши­том золотыми бляшками, с золотой гривной на шее с изображением конных скифов. Находившееся рядом женское захоронение сохранило великолеп­ные изображения из скифской жизни, выполненные греческим ювелиром. В раскопанном в 1832 г. другом громадном кургане оказалось три разграблен­ных погребения, но в памяти местного населения, видимо, неслучайно со­хранилось его название — Алтын-оба (Золотая могила). Склеп этого кургана в состоянии соперничать по размерам с так называемой гробницей Атрея под древними Микенами. Другую структуру имел открытый в 1837 г. царский курган, также опустошенный грабителями. Длина его окружности — почти четверть километра, высота —17 м.

Греческие некрополи не дали ювелирных изделий, поражающих своим совершенством. Их сокровища — это надгробные плиты, первоначально про­стые, известняковые, с вырезанным именем покойного, а затем из того же материала, но украшенные рельефами и даже мраморные, доставлявшиеся из Аттики. Иногда рельефы расписывались красками и содержали изображе­ния покойных, по отдельности или в кругу семьи. Интересен и погребальный инвентарь — предметы домашнего быта и недорогие украшения. Надписи на погребальных стелах — ценнейший источник для изучения этнического со­става боспорских городов в различные периоды их истории. Надписи указы­вают не только имя захороненного, но иногда обстоятельства кончины, про­фессию (купец, судостроитель, учитель начальной школы, филолог, флейти­стка), а также родину умершего, которой не всегда был Пантикапей или дру­гие города Боспорского царства.

Литературные источники характеризуют Пантикапей как один из веду­щих центров хлеботорговли, но они не содержат сведений о том, откуда и как попадало зерно в закрома боспорских царей, которых афинский оратор Де­мосфен называл хозяевами хлеба. До тех пор, пока в середине XX в. не нача­лись интенсивные раскопки сельских поселений на Керченском полуостро­ве, об этом судили по аналогии с земледелием Аттики и других областей Гре­ции или на основании общих представлений о роли рабского труда в эконо­мике Древнего мира. Раскопки позволили выделить несколько типов сельских поселений, различающихся планировкой, местоположением, соци­альной принадлежностью и этническим составом их обитателей. Выявлены деревни и могильники, принадлежавшие негреческому населению, очевид­но, закрепощенному, как мариандины в Гераклее Понтийской или илоты в Спарте. Однако в количественном отношении преобладали среди боспорс-

ких земледельцев греки, и греческая культура земледелия господствовала в0 всех видах поселений.

Археология раскрыла также пеструю картину религиозных верований сельской территории Боспора. Существовали различные погребальные обря. ды; наряду с покровительствовавшими земледелию греческими богами, судя по надписям, почитались иранские и фракийские боги.

<< | >>
Источник: Немировский, А. И.. История древнего мира: Античность: учеб, для студ. высш, учебн. заведений. / А. И. Немировский. — 2-е изд. перераб. и доп. — M.: Русь-Олимп,2007. — 927, [1] с.. 2007

Еще по теме Глава 9 ВЕЛИКАЯ СРЕДИЗЕМНОМОРСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ (Vlll-Vl BB. ДО Н. Э.):

  1. Великая колонизация
  2. Глава 8 ПОЛИСЫ КРУГА ЗЕМЕЛЬ (Vlll-Vl BB. ДО Н. Э.)
  3. § 2. Причины, исходные центры колонизации, пути и время проникновения этрусков Вопрос об этапах колонизации
  4. Греческая колонизация VIII–VI вв. до н. э. Общие причины колонизации
  5. Глава IV ФИНИКИЙСКАЯ, КАРФАГЕНСКАЯ И ГРЕЧЕСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ
  6. ГЛАВА XXIV ГРЕЧЕСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ VIII—VI вв. до н. э.
  7. ГЛАВА 1 АМЕРИКА ДО НАЧАЛА ЕВРОПЕЙСКОЙ КОЛОНИЗАЦИИ
  8. Глава I КОЛОНИЗАЦИЯ ИСПАНИИ И' СООТНОШЕНИЕ СИЛ В ЗАПАДНОМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ
  9. ГЛАВА IV ИБЕРИЙСКАЯ КУЛЬТУРА И ЭПОХА “ВЕЛИКИХ” КОЛОНИЗАЦИЙ
  10. Vlll Несколько общих соображений об этрусской религии
  11. IV СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЙ МИР В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ ЭПОХУ
  12. ГЛАВА З ВЕЛИКИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ