>>

ВВЕДЕНИЕ

Всякий, кто приступает к изучению истории античной науки, должен прежде всего уяснить смысл словосоче­тания «античная наука», что, оказывается, не так уж просто. Перед нами возникает ряд принципиальных во­просов, на которые нужно сразу же ответить, хотя бы в общей, предварительной форме.

Что такое наука вообще? Каковы основные признаки науки, отличающие ее от других видов материальной и духовной деятельности человека — ремесел, искусства, ре­лигии? Удовлетворяет ли этим признакам тот культурно­исторический феномен, который мы называем античной наукой? Если да, то была ли античная, в частности ран­няя греческая наука, исторически первой формой науки или у нее были предшественники в странах с более древ­ними культурными традициями — таких, как Египет, Ме­сопотамия и т. д.? Если верно первое предположение, то каковы были «преднаучные» истоки греческой науки? Если же верно второе, то в каких отношениях находи­лась греческая наука с наукой своих старших восточных соседей? Имеется ли, наконец, принципиальное различие между античной наукой и наукой Нового времени? ·

В какой-то мере мы попытаемся ответить на перечи­сленные вопросы уже во введении, частично же ответы выявятся в ходе дальнейшего изложения.

По поводу самого понятия науки среди ученых-науко­ведов наблюдаются весьма большие расхождения. Мы укажем на две крайние точки зрения, находящиеся в ра­дикальном противоречии друг с другом.

Согласно одной из них, наука в собственном смысле слова родилась в Европе лишь в XVI-XVII вв., в пе­риод, обычно именуемый «великой научной революцией». Ее возникновение связано с деятельностью таких ученых, как 1 алилей, Кеплер, Декарт, Ньютон. Именно к этому времени следует отнести рождение собственно научного

метода, для которого характерно специфическое соотно­шение между теорией и экспериментом. Тогда же была осознана роль математизации естественных наук — про­цесса, продолжающегося до нашего времени и теперь уже захватившего ряд областей знания, которые относятся к человеку и человеческому обществу.

Античные мыслите­ли, строго говоря, еще не знали эксперимента и, следо­вательно, не обладали подлинно научным методом: их умозаключения были в значительной степени продуктом беспочвенных спекуляций, которые не могли быть под­вергнуты настоящей проверке. Исключение может быть сделано, пожалуй, лишь для одной математики, которая в силу своей специфики имеет чисто умозрительный ха­рактер и потому не нуждается в эксперименте. Что же касается научного естествознания, то его в древности фактически еще не было; существовали лишь слабые за­чатки позднейших научных дисциплин, представлявшие собой незрелые обобщения случайных наблюдений и дан­ных практики. Глобальные же концепции древних о про­исхождении и устройстве мира никак не могут быть при­знаны наукой: в лучшем случае их следует отнести к тому, что позднее получило наименование натурфилосо­фии (термин, имеющий явно одиозный оттенок в глазах представителей точного естествознания).

Другая точка зрения, прямо противоположная только что изложенной, не накладывает на понятие науки сколь­ко-нибудь жестких ограничений. По мнению ее адептов, наукой в широком смысле слова можно считать любую совокупность знаний, относящуюся к окружающему че­ловека реальному миру. C этой точки зрения зарождение математической науки следует отнести к тому времени, когда человек начал производить'первые, пусть даже Са­мые элементарные операции с числами; астрономия по­явилась одновременно с первыми наблюдениями за дви­жением небесных светил; наличие некоторого количества сведений о животном и растительном мире, характерном для данного географического ареала, уже может служить свидетельством первых шагов зоологии и ботаники. Если это так, то ни греческая и ни любая другая иэ известных нам исторических цивилизаций не может претендовать на то, чтобы считаться родиной науки, ибо возникновение последней отодвигается куда-то очень далеко, в туманную глубь веков.

хозяйство, уже существовавшее за несколько тысячеле­тий до нащей эры, характеризуется не только чисто прак­тическими приемами и навыками, но одновременно тре­бует наличия значительного количества знаний о тех или иных аспектах окружающей человека природной среды.

Это относится и к наиболее древним видам человеческой деятельности — таким, как охота и рыболовство. Ведь для того чтобы, скажем, успешно охотиться на таких-то животных, надо знать их .места обитания, их повадки, средства защиты, которыми они обладают, и многое дру­гое. Несомненно, что у первобытных охотников знания такого рода не только имелись в наличии, но по объему, точности и детальности превосходили все, что в этой об­ласти можно найти у рядового «цивилизованного» чело­века. Это отнюдь не голословное утверждение, ибо оно подкрепляется данными современной антропологии. Французский ученый К. Леви-Стросс указывает в каче­стве примера на одно обитающее на Филиппинских остро­вах племя, находящееся, с точки зрения стандартов евро*: пейского человека, на весьма низком уровне развития. В языке этого племени имеются слова, служащие для обозначения 461 вида животных, в число которых вхо­дят 60 разновидностей рыб, 85 моллюсков и т. д. Зна­ния, которыми обладают представители этого племени, от­носятся в данном случае к сфере зоологии, но эначит ли это, что у них существует зоологическая наука?

Обе изложенные точки зрения являются, очевидно, крайностями и истина должна лежать где-то в промежут­ке между ними/ Не вдаваясь в дальнейшие рассуждения.

тедями уже накопленных знаний и творцами новых зна­ний. В настоящее время деятельность по получению но­вых знаний охватывает. целый спектр профессий: сюда относятся и руководители научных коллективов, инсти­тутов, лабораторий, и научные сотрудники различных рангов, далее инженеры, техники, лаборанты, програм­мисты и т. д. Во-вторых, эта деятельность предцолагает наличие средств для ее проведения: к ним мы относим не только материальные средства в виде инструментов, приборов и экспериментальных установок любого рода, но и всю совокупность методов как теоретических, так и эмпирических, разработанных и используемых для полу­чения новых знаний.

Наконец, необходимым условием та­кой деятельности является возможность фиксации как имеющейся, так и вновь получаемой информации, ft∙aτo означает, прежде всего, существование развитой письмен­ности. Общество, лишенное письменности, не может иметь науки. До последнего времени информация, полу­чаемая в результате научной деятельности, фиксирова­лась в основном в форме письменных документов — книг, статей, писем, научных отчетов. В lнастоящее время к · этим, давно уже существовавшим формам фиксации до­бавляются новые — фотографии, магнитофонные записи, электронно-вычислительные машины и т. д.

Отсюда следует, что традиционные, по преимуществу, цивилизации, обладавшие налаженным механизмом для хранения и передачи существующей информации, но где отсутствовала отчетливо выраженная деятельность по по? лучению новых энаний, не имели науки в собственном смысле слова. Такой была, например, древнеегипетская цивилизация. Основной социальной прослойкой, ответст­венной за хранение энаний, были в Египте жрецы: в их среде знания передавались от поколения к поколению, не подвергаясь существенным изменениям. Развитие и обогащение наличных знаний не входило, по-видимому, в число важнейших функций жрецов. C этим согласуются и те сведения, которые у нас имеются о характере обу­чения в Древнем Египте. Процесс обучения сводился там к пассивному усвоению уже разработанных рецептов и правил; при этом совершенно не ставился вопрос, каким образом были получены эти рецепты и правила и можно ли заменить их другими, более совершенными. Подобный характер обучения не мог стимулировать творческой деятельности по получению новых знаний. Если все же

на протяжении многих веков и происходило медленное изменение объема и состава знаний, накопленных егип­тянами, то это совершалось, скорее всего, стихийным об­разом и не носило характера сознательно направлявшей­ся деятельности.

Более динамичной в этом отношении была вавилон­ская цивилизация. Так, на протяжении первого тысяче­летия до нашей эры вавилоняне добились значительных успехов в наблюдениях за движением небесных светил.

Собранные ими за много столетий данные, которые тща­тельно фиксировались на глиняных табличках, позволяли вавилонским астрологам точно предсказывать наступление . тех или иных небесных явлений (например, лунных зат­мений). Наличие такого прогресса настойчиво подчерки­вал известный исследователь вавилонской науки О. Ней- гебауэр, расшифровавший и изложивший с использова­нием современной математической символики довольно сложные вычислительные методы, которыми пользова­лись вавилонские ученые.

Но успехи, достигнутые вавилонянами в области аст­рономических наблюдений и вычислений, меркнут по сравнению с необычайно бурной деятельностью по полу­чению новых знаний, которая была развита греками на­чиная с VI в. до н. э. Для того чтобы представить себе масштабы этой деятельности, да и то лишь на первом ее этапе, достаточно указать, что путь, пройденный грече­ской астрономией от Фалеса до Евдокса, греческой мате­матикой -И»т Пифагора до Евклида и греческим естест­вознанием — от, .скажем, Анаксимандра до Аристотеля и Феофраста, занял, по времени, меньше трех столетий. Столь быстрые темпы развития представляются тем бо­лее поразительными, если учесть скудость средств, кото­рыми располагали греческие ученые: все, что было в их распоряжении, сводилось к данным непосредственных наблюдений, которые подвергались ими чисто умозрцтель- пой обработке. То, что при этом они приходили к спе­кулятивным заключениям, которые никак не могли быть пи подтверждены, ни доказаны, нисколько не умаляет ЛОСТИЖАПИП ’ T,nAWAP.WWX MTJrftJTWTAJTAW

7

9

>

I нейшем практическое применение. Последнее в особенно­сти справедливо для наук нашего времени: физика, химия, биология, геология и т. д. приобрели столь большое зна­чение в жизни современного человека, что их становится трудно относить к разряду «чистых» наук. Теперь пред­почитают проводить грань уже внутри самой науки, раз­личая «фундаментальные» и «прикладные» исследования.

И все же для перечисленных наук и вообще для наук в собственном смысле слова фундаментальные исследова­ния играют ведущую роль. G другой стороны, при прове­дении прикладных исследований могут получаться ре­зультаты, имеющид фундаментальное значение. В ряде случаев фундаментальные и прикладные дисциплины свя­заны общей областью исследований, отличаясь лишь своими задачами; таковы, например, термодинамика и теплотехника, учение об электромагнетизме и электротех­ника, физика атомного ядра и атомная энергетика.

Обращаясь к начальному периоду развития науки, мы увидим, что там имели место различные ситуации. Так, вавилонскую астрономию следовало бы отнести к разряду прикладных дисциплин, поскольку она ставила перед со­бой чисто практические цели. Проводя свои наблюдения, вавилонские звездочеты меньше всего интересовались устройством вселенной, истинным (а не только видимым) движением планет, причинами таких явлений, как сол­нечные и лунные затмения. Эти вопросы, по-видимому, вообще не вставали перед ними. Их задача состояла в том, чтобы предвычислять наступление таких явлений, которые, согласно взглядам того времени, оказывали бла­гоприятное или, наоборот, пагубное воздействие на судь­бы людей и даже целых царств. Поэтому несмотря на на­личие огромного количества наблюдений и на весьма сложные математические методы, с помощью которых эти материалы обрабатывались, вавилонскую астрономию нельзя считать наукой в собственном смысле слова.

Прямо противоположную картину мы обнаруживаем в Греции. Греческие ученые, сильно отстававшие от ва­вилонян в отношении знания того, чтб происходит на небе, с самого начала поставили вопрос 'об устройстве

8мира в целом. Этот вопрос интересовал греков не ради каких-либо практических целей, а сам по себе; его по­становка определялась чистой любознательностью, кото­рая в столь высокой степени была присуща жителям тогдашней Эллады. Попытки решения этого вопроса сво­дились к созданию моделей космоса, на первых порах имевших спекулятивный характер. Как бы ни были фан­тастичны эти модели с нашей теперешней точки зрения, их значение состояло в том, что они предвосхитили важ­нейшую черту всего поэднейшего естествознания — моде­лирование механизма природных явлений.

Нечто аналогичное имело место и в математике. Ни вавилоняне, ни египтяне не проводили различия между точными и приближенными решениями математических эадач. Любое решение, дававшее практически приемле­мые результаты, считалось хорошим. Наоборот, для гре­ков, подходивших к математике чисто теоретически, имело значение прежде всего строгое решение, получен­ное путем логических рассуждений. Это привело к разра­ботке математической дедукции, определившей характер всей последующей математики. Восточная математика даже в своих высших достижениях, которые долгое время оставались для греков недоступными, так и не подошла к методу дедукции.

⅜ требование применительно к науке кажется само собой разумеющимся. Но так было не всегда. Не нужно забы­вать, что науке предшествовали мифология, магия, вера в существование сверхъестественных. сил. Вспомним «Илиаду» Гомеюа. где почти все поступки, оешения и

9

Этот переход был осуществлен не сразу и не везде одинаковым образом. Так, например, вавилонская астро­номия, бывшая вполне рационалистичной по своим мето­дам, основывалась на вере в таинственную, иррациональ­ную связь, якобы существовавшую между расположением светил на небесном своде и человеческими судьбами. Эта вера, по-видимому, имеет какие-то очень глубокие корни, о чем свидетельствует живучесть астрологии, сохраняю­щей власть над умами многих людей вплоть до нашего времени. В наш век расщепления атома вряд ли можно найти людей, серьезно занимающихся алхимией, но еще продолжает жить вера в особые свойства различных ми­нералов, в частности драгоценных и полудрагоценных камней, из которых одни будто бы способны оказывать благотворное, а другие пагубное действие на людей, с ко­торыми те соприкасаются. Этот предрассудок тоже имеет очень древнее происхождение, и он сопутствовал первым шагам науки минфалогии.

Ниже мы увидим, что истоки ранней греческой науки следует искать в мифологии, в частности в космогониче­ских мифах — как отечественных, так и заимствованных у близлежащих народов Востока. Создавая свои космо­гонические концепции, ранние греческие мыслители пе­рерабатывали эти мифы, очищая их от прежних мотиви­ровок и образов, но сохраняя в основном их внутреннюю структуру. Так возникли теории происхождения мира, ко­торые мы находим в учениях многих досократиков — от Анаксимандра до Демокрита. Эти теории имели вполне рациональный характер. Но наряду с ними возникали и другие концепции, основанные на широком использова­нии мифологических образов — как традиционных, так и творимых заново. К ним надо отнести причудливые кос­могонии Ферекида Сиросского, орфиков и другие, о кото­рых нам известно меньше. Заслугой греческой науки было то, что она сразу же отмежевалась от подобных ми­фотворческих построений. Аристотель проводит резкую границу между «теологами», с одной стороны, и «физио­логами» (или «физиками») — с другой, причем его инте­ресуют только последние.

Рационализм ранней греческой науки проявлялся в самых различных формах — и притом не только в обла­сти космогонических концепций. Геродот в своих истори­ческих сочинениях и Гиппократ в трактате «О воздухах, водах и местностях» объясняют национальные особенно­

сти различных народов свойствами природной среды, в которой они живут. Ярким примером рационализма гре­ческой медицины может служить трактат «О священной болезни», автор которого решительно выступает против объяснения любых болезней действием супернатуральных причин. Укажем еще на сугубо рационалистическую эти­ку Сократа, который считал, что человек поступает дурно лишь по причине своего незнания хорошего и дур­ного.

Характерно, что упадок античной науки в эпоху Рим­ской империи был связан с резким усилением антпрацио- налистских тенденций. В философских учениях поздней античности — у неопифагорейцев, неоплатоников — все большую роль начинает играть мистика чисел, возрожда­ется мифотворчество. Откровение признается одним из источников знания. C Востока приходят оккультные дис­циплины — алхимия, магия. Наука постепенно переста­вала быть рациональной, а это означало, что она в ко­нечном счете лишалась права называться наукой в соб­ственном смысле слова.

носятся к одной области реальной действительности, еще не образует науки. G этой точки эрения критерию под­линной научности не может удовлетворить вавилонская или египетская математика, сводившаяся к набору алго­ритмов или пра^рл для решения отдельных задач. При этом не имеет существенного значения то, что некоторые из этих задач были достаточно сложными (так, напри­мер, у вавилонян были разработаны численные методы решения квадратных и кубических алгебраических урав­нений) и на определенном этапе превосходили все, что было известно в этой области другим народам, в том числе и грекам. В курсах по истории математики задачи, найденные в вавилонских математических текстах, обыч­но приводятся с использованием алгебраической симво­лики нашег^ времени. При этом они становятся на вид более современными и приобретают общность, которая им, вообще говоря, не присуща. Для того чтобы уяснить специфику вавилонской математики, рекомендуется по­пытаться решить какую-либо из задач, записанных на ва­вилонских клинописных табличках, рассматривая ее в ее оригинальной формулировке.

Греческая математика с момента ее возникновения пошла иным путем — путем строгого доказательства ма­тематических теорем, формулируемых в максимально об­щей форме. Уже к концу V в. до н. э. математик Гиппо­крат Хиосский написал книгу, содержавшую дедуктивное изложение основных положений планиметрии (геомет­рии на плоскости). Высшей точкой применения дедук­тивного метода к математике явились «Начала» Евкли­да, остававшиеся идеалом научной строгости на протяже­нии последующих двух тысячелетий. В этом сочинении основы известной к тому времени грекам математики приобрели вид стройной системы логически взаимосвя­занных аксиом, постулатов и теорем. Напомним, что, когда Ньютон писал свои «Математические начала нату­ральной философии», он имел перед собой в качестве образца «Начала» Евклида. А в школьных учебника^ геометрия до самого недавнего времени излагалась «по Евклиду», частично Йсе излагается так и теперь.

Нечто аналогичное имело место и в астрономии. Ва­вилонские звездочеты наблюдали за движениями небес­ных светил, изучали их повторяемость и выводили из них чисто эмпирические закономерности, позволявшие предсказывать наступление тех или иных астрономиче­ских событий. В известном смысле вавилонская астроно­мия соответствовала идеалу науки, выдвинутому позити­вистской философией XIX в. Но позитивисты упускали из виду один из важнейших признаков настоящей нау­ки — ее систематичность. И в этом отношении греческая астрономия очень быстро превзошла вавилонскую.

Действительно, идея космоса как единого замкнутого в себе целого уже сама пр себе содержала условия для систематизации разнообразнейших эмпирических сведе­ний. В начальный период существования греческой нау­ки эти данные были еще очень скудными и неточными. Но когда греческие астрономы научились следить за дви­жениями не только Луны и Солнца, но также и пяти планет, идея космоса пригодилась им для построения уже чисто научных моделей вселенной, первая из которых была создана Евдоксом. C помощью этих моделей оказа­лось возможным объединить различные астрономические данные в единую взаимосвязанную систему представ­лений.

И еще — о биологических науках. На Востоке живой природой интересовались исключительно лишь ради

практических целей (например, для гадания или для из­готовления медицинских снадобий). Основоположником биологических наук, в частности научной зоологии, счи­тается по праву Аристотель. И не только потому, что в своих трактатах (и прежде всего в «Истории животных») он изложил колоссальный собранный им материал о не­скольких сотнях видов различных животных. Но еще и потому, что своей классификацией животного мира, уста­новлением так называемой «лестницы природы» он при­дал этому материалу научную систематичность, которая, заметим мимоходом, была в значительной степени утра­ченаестествоиспытателями поздней античности.

заслуживает такого наименования. Правда, здесь мы ни­чего не сказали о научных представлениях более удален­ных стран Востока — Индии и Китая, но читатель может поверить на слово, что и для них будет справедливо аналогичное заключение — по крайней мере, поскольку речь идет об эпохе, соответствующей времени зарождения и развития ранней греческой науки.

*

но — принципиальные различия между античной наукой и наукой нового времени. На этот вопрос нельзя ответить вполне однозначнім образом. Дело в том, что античная наука претерпела на протяжении своей тысячелетней истории очень большие изменения. И прежде всего в этой истории надо выделить первый период — период ранней греческой науки, получившей у древних авторов наимено­вание науки «о природе». Не вдаваясь в смысл греческо- · го термина «природа» (об этом речь пойдет ниже), ска-

жем только, что в отличие от наук позднейшего времени наука «о природе» была нерасчлененной, спекулятивной дисциплиной, основной проблемой которой была проблема происхождения и устройства мира, рассматривавшегося как единое целое. Как по содержанию, так и по своим методам эта дисциплина имела мало общего с естество­знанием в нынешнем значении этого слова. Вплоть до конца V в. до н. э. она была неотделима также и от фи­лософии, в силу чего ее иногда называют натурфилосо- ■ фией, хотя применение этого термина к ранней греческой науке представляется, по нашему мнению, неправомер- * ным. У Энгельса мы находим очень точную характеристи­ку ранней греческой науки: .

явлении"природы цр доказывается^ подробностях: она является для греков результатом непосредственного со­зерцания».

Высшей точкой развития и в то же время завершаю­щей стадией науки «о природе» была всеобъемлющая на­учно-философская система Аристотеля. В это время уже обнаруживается распад этой единой науки на отдельные ’ дисциплины, каждая из которых обладает своим предме­том и своими специфическими методами исследования. Еще в V в. до н. э., одновременно с разработкой метода дедукции, происходит обособление математики, которая у ранних пифагорейцев была неотделима от их общего уче­ния о мире. Результатом деятельности Евдокса, жившего в середине IV в. н. э., явилось возникновение научной астрономии. В трудах Аристотеля и его учеников уже можно усмотреть появление логики, зоологии, эмбриоло­гии, психологии, ботаники, минералогии, географии, му­зыкальной акустики, не считая гуманитарных дисциплин, таких, как этика, поэтика и т. д., которые никогда не были частью науки «о природе».

ская оптика (в частности, катоптрика, т. е. наука о зер­калах), механика (статика и ее приложения), гидроста­тика. В это время происходит резкое размежевание фи­лософии и специальных дисциплин, означавшее конец ранней синкретичной науки «о природе». Расцвет элли­

нистической культуры ознаменован творческими дости­жениями таких великих ученых, как Евклид, Архимед, Эратосфен, Аполлоний Пергский, Гиппарх и др. Именно

»

химии — наук, приобретших ведущую роль в естествозна­нии Нового времени. Этим объясняется, почему широкая область физико-химических явлений осталась в антично­сти во власти чисто качественных спекуляций, так и не

15

дождавшись появления адекватного научного метода.

Но почему так случилось? Почему .античная наука не дошла до открытия экспериментального метода в указан­ном выше смысле? Ответить на эти вопросы мы не смо­жем, не выйдя за пределы науки как таковой и не рас­сматривая тех социальных условий, в которых античная наука возникла и развивалась.

Выше было указано, что одним из признаков настоя­щей науки является ее самоценность, стремление к зна­нию ради самого знания. Этот признак, однако, отнюдь не исключает возможности практического использования научных открытий. Великая научная революция XVI— XVII вв. заложила теоретические основы для последую- ■ щего развития промышленного производства, направлен­ного на использование сил природы в интересах человека. G другой стороны, потребности техники явились в Новое время мощным стимулом научного прогресса. Подобное взаимодействие науки и практики становится с течением времени все более тесным и эффективным. В наше время наука превратилась в важнейшую производительную силу общества. »

В античную эпоху подобного взаимодействия науки и практики не было. Античная экономика, основанная на использовании ручного труда рабов, не нуждалась в раз­витии техники. По этой причине греко-римская наука, за немногими исключениями (к которым относится, в част­ности, инженерная деятельность Архимеда), не имела выходов в практику. G другой стороны, технические до­стижения античного мира — в области архитектуры, судо­строения, военной техники — не находились ни в какой связи с развитием науки. Отсутствие такого взаимодейст­вия оказалось в конечном счете пагубным для античной науки.

Этими общими замечаниями в отношении особенно­стей античной науки мы пока и ограничимся. В ходе дальнейшего изложения эти вопросы получат более де­тальное освещение на конкретном историко-научном материале.

| >>
Источник: И. Д. Рожанский. Античная наука. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1980. 1980

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. ВВЕДЕНИЕ
  4. ВВЕДЕНИЕ
  5. Введение
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. Введение
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. Введение
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. ВВЕДЕНИЕ
  13. Введение
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. ВВЕДЕНИЕ