<<
>>

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

П. Перегрин и его коллеги прекрасно продемонстрировали, как начиная с раннего палеолита социополитическая организация усложнялась по экспоненте [Peregrine 2001; 2003; Peregrine et al.

2004]. Однако этот вывод был обеспечен форматом базы данных ис­следования, поскольку в качестве минимальных единиц фигуриро­вали крупные историко-культурные ареалы и эпохальные проме­жутки времени. Хотя математическое доказательство интуитивно ощущаемых истин не бывает лишним, речь все же идет в большей мере об историософии, чем об истории в собственном смысле сло­ва — историкам интересна конкретика. Опубликованные в восьми томах фактические материалы о древних обществах с еще одним то­мом указателей [Peregrine, Ember 2000-2003] на роль базы данных исследования претендовать не могут. Эти данные по каждой культу­ре, локальному варианту или группе культур настолько отрывочны и общи, что читателю, который сам материал целенаправленно не изучал, трудно составить о нем ясное представление. И что еще существеннее — описания редко содержат информацию о размерах поселений, их иерархии, выкладки относительно численности и плотности населения и т.п. При этом они включают разделы, по­священные «религиозной и экспрессивной культуре», которые к теме исследования прямого отношения не имеют. Похоже, коли­чественные данные и качественные оценки, на которые опирались Перегрин и его коллеги при обобщении материала, не взяты из мно­готомной публикации, а скорее получены от коллег — специалистов по соответствующим культурам. Так это или нет, но какие-то шаги в исследовательской процедуре остались не описаны и соответ­ственно проверке не поддаются.

Наша задача состояла не в том, чтобы еще раз подтвердить и тем более оспорить наличие вектора эволюции, а в прослежива­нии подробностей и региональных вариантов. Как в Америке, так и в Передней Азии эпохальное усложнение социополитических структур очевидно.

Вместе с тем при уменьшении временного шага

становятся заметны колебания темпа развития и отдельные отсту­пления от главной тенденции, а при сравнении исторически не свя­занных между собой регионов — различия в характере обществ, от­носящихся к одному и тому же уровню интеграции.

Сравним время появления некоторых археологически замет­ных признаков сложных обществ в Передней Азии и Центральных Андах (рис. 96). В Верхней и Нижней Месопотамии общественно­культовые сооружения и крупные поселения появляются примерно одновременно — между концом V или началом IV тыс. до н.э. и се­рединой IV тыс. до н.э., но размеры общественно-культовых соору­жений первоначально невелики. Обнаружить такие постройки можно лишь в процессе раскопок, а в современном рельефе памят­ников они не заметны. Хотя храмы в разных строительных горизон­тах возводились один над другим, что хорошо прослежено в Эриду [Safar et al. 1981], более поздние не включали более ранние в массив кладки, образуя все более массивную платформу, а возводились на разровненной площадке и необязательно превосходили более ран­ние размерами.

Урбанизация в Месопотамии развивалась быстро — от эпохи господства небольших деревень до появления крупных городских центров проходит порядка пятисот лет. Что касается крупных посе­лений эпохи неолита, таких как Ашикли-хеюк и Чатал-хеюк в Ана­толии или Айн-Газаль и другие памятники PPNB Леванта, то их по­явление не связано с началом урбанизации, а отражает совершенно иное состояние общества — еще слабо дифференцированного и не имеющего властного центра. Они демонстрируют процесс перехода от поселений с выделенными из жилой застройки общественно­культовыми зданиями к поселениям, в которых вся общественно­культовая деятельность сосредоточена в домохозяйствах, а специа­лизированные святилища вовсе отсутствуют. К концу VII тыс. до н.э. исчезают какие-то стимулы, делавшие для людей выгодным со­вместное проживание, после чего население рассредоточивается по деревням, хотя социальная организация вряд ли существенно меня­ется.

Что это были за стимулы, наверняка сказать трудно, но, похо­же, они имели какое-то отношение к идеологии охотников и исчез­ли после окончательной утраты охотой хозяйственного значения. Кроме того, крупные неолитические поселения являют собой ско­рее исключения и не отражают основную тенденцию развития пе­реднеазиатского региона. Они возникли только в Анатолии и на юге

Леванта, тогда как в неолите Сирии, Месопотамии, а также Ирана их не было.

Еще более аномальной для переднеазиатского региона выгля­дит культура верхнего Евфрата в период существования Гёбекли-те­пе. Возникнув в середине X тыс. до н.э., эта традиция обрывается примерно через тысячу лет. Не только монументальные изваяния, но и обилие фигуративных изображений отличают Гёбекли (а также Чатал-хеюк) от большинства других памятников неолита и энеоли­та Передней Азии. Что же касается месопотамских храмов урук- ского времени, то их предшественниками были не специализи­рованные, отделенные от жилищ святилища эпохи зарождения земледелия, а постройки, внешне похожие на жилые дома и нахо­дившиеся рядом с ними. В иконографии большинства культур Сирии и Месопотамии эпохи керамического неолита и энеолита господствуют простые геометрические элементы, сюжетные изобра­жения единичны.

Первые значительные по весу металлические изделия неутили­тарного назначения в Леванте и, видимо, в Закавказье датируются примерно тем же временем, что и превращение Урука и, вероятно, Телль-Брака и Хамукара в города. Предметов из золота во всем ре­гионе ранее III тыс. до н.э. найдено очень мало, и они невелики по размеру. Их общий вес намного меньше, чем вес золотых изделий из Варненского могильника V тыс. до н.э., не говоря уже о сокровищах колумбийского могильника Малагана.

В отличие от Передней Азии, в Центральных Андах появление монументальных объектов, сокровищ и крупных поселений не со­впадает по времени. Общественно-культовые сооружения значи­тельного размера появляются на 1,5 тыс. лет раньше поселений с числом жителей 1,5—2 тыс.

человек и на 3 тыс. лет раньше, чем города с населением 10 тыс. чел. и более. Сами эти поселения и го­рода чаще всего выглядят как своего рода обрамление монументаль­ных сооружений, так что требуются немалые усилия археологов, чтобы жилую застройку вообще обнаружить. Как указывалось, объемом кладки крупнейшие перуанские общественно-культовые сооружения II тыс. до н.э. превосходят не только урукские храмы, но и месопотамские зиккураты III—II тыс. до н.э. Золото в Цент­ральных Андах впервые встречается в погребениях за тысячу лет до появления городов. В Нижней Месопотамии последовательность обратная — золото появляется позже, чем города.

Как отметил К. Маковский, один из виднейших специалистов по социальной антропологии Центральных Анд, в Андах население обычно скапливалось вокруг монументальных общественно-куль­товых объектов, тогда как на Ближнем Востоке такие объекты по­являлись в городах, когда те достигали больших размеров [Makowski 1996: 78; 2008: 640]. В Андах, особенно на ранних этапах становле­ния сложных социополитических систем, размеры и богатство об­щественно-культовых центров определялись не тем, сколько людей в этих центрах постоянно жило, а сколько приходило во время праздников [Makowski 2006]. Отсюда кажущееся несоответствие гигантских размеров монументальных платформ и незначительной жилой застройки.

Возможным исключением являются только Сузы. Это поселе­ние было раскопано более ста лет назад без соблюдения элементар­ной методики, так что последовательность возведения определен­ных объектов неизвестна. Однако, по данным разведок 1970-х годов, Сузы были построены на ранее незаселенной равнине, причем сель­ских поселений в непосредственной близости от этого центра не об­наружено. Могильник Суз отличается не только удивительным для первой половины IV тыс. до н.э. обилием медных вещей, но и не­обычайной концентрацией погребений — порядка двух тысяч на 120 кв. м. В этом можно видеть указание на значение Суз как прежде всего культового центра, которое он имел с самого своего основа­ния [Hole 1987b: 95; 2010: 231].

Исключения из общего правила есть и в Древнем Перу. Здесь таковыми следует считать не памятники с общественно-культовой архитектурой, а напротив — большие поселения, на которых мо­нументальных сооружений нет. Почти все подобные поселения в Центральных Андах возникали, однако, в периоды после распада одной системы идеологических связей и до становления новой. В I тыс. до н.э. так было в некоторых долинах побережья Перу (см. рис. 14 и 21), а в первых веках II тыс. н.э. — в горных районах (рис. 46). Для Колумбии и Центральной Америки интегрирующая роль общественно-культовых сооружений археологически не столь очевидна. Элита и здесь была связана с культом, но самыми замет­ными свидетельствами статусных различий являлись, похоже, не земляные платформы, а золото в погребениях и каменные изваяния в местах совершения ритуалов. Что касается льяносов Венесуэлы, то там, как и в некоторых районах Эквадора (по крайней мере в куль-

Рис. 96. Время появления общественных сооружений, сокровищ и крупных поселений в Передней Азии и Центральных Андах

турах упано и милагро-кеведо), основным признаком наличия над­общинного уровня организации являются следы крупномасштаб­ных земляных работ.

Итак, среднемасштабные общества и ранние государства за­пада Южной и юго-востока Центральной Америки отличают от Передней Азии две существенные особенности. Во-первых, непро­порционально большие по отношению к вероятной численностинаселения размеры общественно-культовых сооружений (это осо­бенно относится к первичному перуанскому очагу политогенеза на его начальном этапе). Во-вторых, столь же непропорционально большие ценности в элитарных захоронениях (золото, ткани) и не­редко (как альтернатива сокровищам либо одновременно с ними) каменная скульптура.

К этому можно добавить еще два признака, известных по дан­ным археологии и изобразительного искусства.

Прежде всего — использование галлюциногенных веществ в ритуалах с участием высшей элиты.

После Колумба на севере и се­веро-западе Южной Америки подобные ритуалы фиксировались практически повсеместно. Невозможно сказать, были они харак­терны для всех древних культур андского пояса Южной Америки или нет. Но если опираться на данные по перуанским храмо­вым центрам II—I тыс. до н.э. и по государствам третьей четверти I тыс. н.э. (Уари и Тиауанако), не вызывает сомнений популярность и древность подобной практики. В этнографически известных куль­турах Южной Америки галлюциногены рассматриваются как сакральная субстанция высшей категории и противопоставлены «профанному» алкоголю [Brown 1978; 1985]. Зооморфные образы, господствующие в перуанском искусстве от первого появления фи­гуративных изображений в III тыс. до н.э. до по крайней мере эпохи уари (змеи и хищники с оскаленными пастями), поразительно со­впадают с теми, которые видят шаманы западной Амазонии после приема сильных галлюциногенов [Reichel-Dolmatoff 1975b: 49—60; Robinson 1972: 91].

Дощечки и трубочки для приема наркотиков в Амазонии и Ан­дах очень похожи. Деревья из рода Anadenanthera (подсемейство мимозовых семейства бобовых), служившие источником сильных галлюциногенов, растут только в теплом климате. Поэтому было высказано мнение, что сама практика ритуального использования галлюциногенов проникла в Анды из тропических низменностей [Torres 1986: 49—50]. На самом деле из двух видов анаденантеры один, а именно Anadenanthera colubrina (то же, что Piptadenia colubrina), произрастает и в долинах Анд. Эти деревья изображены на сосудах культуры мочика и, помимо всего, являлись источником ценной твердой древесины [Quilter 2010: 122—123; Yacovleff, Herrera 1935: 42—43]. Поэтому сейчас назвать тот первоначальный ареал, где использование анаденантеры приобрело формы, известные по эт­

нографическим данным из Амазонии и археологическим данным из Перу, Боливии, Чили и Аргентины, невозможно. Из-за густого рас­тительного покрова и неразвитости инфраструктуры степень архео­логической изученности зоны тропических лесов и саванн Южной Америки неизмеримо ниже, чем в Андах. Плохая же сохранность органики лишает археологов большей части той информации, кото­рую дают раскопки в засушливых областях континента. В чем нет сомнений, так это в том, что без использования наркотиков облик цивилизаций Центральных Анд был бы иным. По крайней мере иными были бы формы изобразительного искусства и облик обще­ственно-культовых сооружений.

Для Южной и Центральной Америки почти повсеместно ха­рактерна также ритуализованная военная активность, отраженная в культе голов-трофеев и реже в других действиях, связанных с до­быванием и умерщвлением пленников. Между охотой за головами и использованием галлюциногенов существовала какая-то связь. Во всяком случае на изображениях уари (рис. 45.3, 4) и тиауанако оба мотива нередко объединены в рамках одной композиции. Персо­наж с головой-трофеем или жезлом, который заканчивается такой головой, изображен на дощечках для приема наркотиков [Berenguer 2000: 80-81; Llagostera 2006, fig. 5].

* * *

Чем объяснить специфику американских культур? Дать исчер­пывающий ответ на подобный вопрос вряд ли когда-нибудь удастся. Среди возможных причин — наличие дуальной организации или по крайней мере сочетание этого института с двумя другими: с празд­никами заслуг и ритуалами возвращения первопредков.

Праздники заслуг (feasts of merit) — не вполне удачное обозна­чение социального института, распространенного как в пределах вероятной древнейшей прародины американских индейцев в Азии [Flannery, Marcus 2012; Kenilo 2005; Singh 1983], так и у многих народов Нового Света. В Азии праздники заслуг, в частности, ха- рактерены для тибето-бирманцев северо-восточной Индии и со­предельных районов Бирмы и Китая, т.е. для групп, в фольклоре и мифологии которых процент совпадений с фольклором и мифо­логией индейцев Южной и Центральной Америки один из самых высоких [Березкин 2005]. Сказанное не значит, что предки индей­цев жили в Гималаях, — просто в этом районе лучше сохранились

древнейшие элементы культуры, исчезнувшие на равнинах Восточ­ной Азии. Во время праздника заслуг человек для повышения свое­го престижа должен публично раздать или уничтожить имущество, устроить щедрый пир, создать значимые объекты неутилитарного назначения, например воздвигнуть менгир, и т.п. Нередко проис­ходит своего рода соревнование между лицами, стремящимися до­биться более высоких позиций в неформальной иерархии. Потлач индейцев северо-западного побережья необязательно имел форму антагонистической борьбы за власть и престиж [Березкин 2006; Mauze 2004], но такой его вариант был тоже возможен.

Если праздники заслуг приобретают соревновательный харак­тер; если в противостоянии участвуют люди, выступающие не толь­ко от своего имени, но и как представители разных фратрий (имен­но это характерно для тлинкитов, квакиутль и их соседей); наконец если речь идет не просто об устройстве пиршеств или раздаривании материальных ценностей, а о возведении некоторых долговре­менных объектов (это типично для нага северо-восточной Индии), тогда появление значительных по размеру общественно-культовых сооружений становится весьма вероятным. Желание продемон­стрировать лучшие результаты должно способствовать возникно­вению структур, необходимых для организации работ, равно как и интенсификации производства продуктов, необходимых для со­держания работников. Чем лучше организация и чем больше усилий вложено в сооружение неутилитарных объектов, тем выше престиж организаторов и выше вероятность того, что представители сопер­ничающей фратрии постараются достичь большего — не только устроить более богатый пир, но и возвести более высокую земляную платформу. Этот процесс может начаться даже до завершения фор­мирования производящей экономики, а после ее становления его развитие уже ничем не ограничено. Если сельскохозяйственный по­тенциал данной территории оказывается исчерпан, возможны как интенсификация производства за счет введения новых технологий, так и внешняя экспансия.

Правда, надо сказать, что для Амазонии и Гвианы праздники заслуг не характерны. В древних культурах Анд следы обществен­ных пиршеств обнаруживаются часто, но кто и по какому конкретно поводу их устраивал, сказать трудно. Соответственно нет уверенно­сти, что данный фактор действительно сыграл роль в процессе по- литогенеза в Южной Америке. Зато ритуалы возвращения перво­

предков на континенте получили полное развития, и мало сомнений в том, что они были характерны и для древних народов Анд. Речь идет об отношении к первопредкам как к сообществу сверхъесте­ственных существ, регулярно посещающих мир людей и передаю­щих ему некую жизненную энергию. Нередко ритуалы подобного рода связаны с институциональным разделением полов, т.е. с де­монстрацией более высокого статуса группы взрослых мужчин по отношению к непосвященным. Такого рода данные есть по индей­цам бассейна Ориноко, северо-западной Амазонии, бассейна Тапа- жоса (мундуруку), верховьев Шингу, Чако и Огненной Земли, но в прошлом институциональное разделение полов наверняка было распространено в Южной Америке шире [Березкин 2002; Berezkin 2002]. Североамериканские и азиатско-океанийские параллели, на которых мы сейчас не станем останавливаться, позволяют предпо­лагать существование подобных ритуалов у самых ранних мигран­тов в Новый Свет.

Во время ритуалов первопредки материализуются в костюмах, масках и музыкальных инструментах, иногда также в раскрашенных керамических сосудах и пр. [Whitten 1976]. Традиционное искусство южноамериканских индейцев в основном и представлено изобра­жениями первопредков, используемыми для оформления соответ­ствующих ритуалов. В обществах со скудными ресурсами и бедной материальной культурой (огнеземельцы и некоторые индейцы Чако) образы первопредков создавали с помощью простейших ма­сок из органических материалов и рисунков на теле [Fiore 2006]. Ни то, ни другое практически не оставляет археологических свиде­тельств. То же можно предполагать и для обществ Центральных Анд ранее середины III тыс. до н.э. Однако по мере расширения эконо­мической базы и увеличения размеров коллективов изображения могут становиться все более сложными. Это видно на примере ко­стюмов и масок амазонских индейцев, равно как и на примере перу­анских изображений II тыс. до н.э. — I тыс. н.э.

Стремление организаторов ритуалов придать зрелищам макси­мально помпезный характер и тем самым укрепить свой авторитет должно было сыграть роль в создании монументальных изображе­ний из глины и камня в ранних культурах Перу. Каменные плиты с рельефами, обрамляющие углубленную ниже окружающей по­верхности площадь перед «древним храмом» в Чавин-де-Уантар, равно как и расписной фриз в атриуме на вершине главной плат­

формы комплекса Гарагай в районе Лимы (вторая половина II тыс. до н.э.), об этом свидетельствуют (рис. 97). Изображения того же характера мы видим на масках индейцев юри из северо-западной Амазонии, сделанных в начале XIX в. (рис. 98). Хотя частные стили­стические особенности различаются, сам принцип создания фанта­стических образов путем комбинации различных антропо- и зоо­морфных элементов один и тот же.

Рис. 97. Фрагмент полихромного фриза высотой 90 см в святилище на вер­шине главной платформы комплекса Гарагай близ Лимы, третья четверть II тыс. до н.э. [Fung Pineda 1988: 92], по [Agurto Calvo 1984: 74—75]. Весьма вероятно, что изображены первопредки, напоминающие качина у индей­цев пуэбло, чьи костюмы и маски надевали участники ритуалов

Рис. 98. Маски индейцев юри, северо-западная Амазония, начало XIX в., по [Bresil indien 2005: 53]

Добавим, что у индейцев Амазонии и бассейна Ориноко риту­алы, отмечающие посещение мира людей первопредками, нередко включают использование галлюциногенов. В древних обществах андского региона происходило, скорее всего, то же самое.

Как говорилось выше, с середины I тыс. до н.э. в горных райо­нах Перу и Боливии начинает распространяться новая ритуальная практика, связанная с представлениями не о чисто мифических су­ществах, а о конкретных предках определенных родовых подразде­лений. Останки людей, являвшихся в свое время главами подобных

подразделений, сохранялись и регулярно выносились для обозре­ния собравшимся. Элементы этой практики могли появиться уже в культуре уари [Isbell 1977: 184-188, 299-300], но господствующей она становится лишь в прединкское время (рис. 99).

Самые ранние башнеобразные «открытые гробницы», пред­назначенные для хранения мумий умерших вождей, обнаружены

Рис. 99.

1) «Ноябрь, праздник мертвых», рисунок из хроники XVII в., по [Guaman Poma de Ayala 1956: 427]. «В это время, — пишет Гуаман Пома, — умерших вынимают из гробниц, кормят и поят, наряжают в богатые одеяния, голову украшают перьями, поют с ними и танцуют и носят на носилках из дома в дом и по улицам».

2, 3) Погребальные башни с открытым доступом к останкам погребенных в комплексе Эль-Кастильо в Маркауамачуко и в Паукартамбо, близ Куско, по [Isbell 1997, fig. 6.10, 6.2]

в культуре чота-кутерво, где они предположительно датируются III—V вв. н.э. (рис. 54.1). Позже всего (XI—XII вв.) такие гробницы, так называемые чульпы, распространяются на юге Центральных Анд — в бассейне оз. Титикака. Снаружи башни чота-кутерво укра­шены рельефами (рис. 54.4—12). Более поздние «открытые гроб­ницы» на территории Перу и Боливии не имеют декора и вообще представлены как раз там, где после гибели уари и тиауанако фигу­ративное изобразительное искусство почти исчезает. Рельефы на плитах из Тиньяш (рис. 55) — чуть ли не единственный пример сохранившихся сюжетных изображений этого времени из горных районов.

Вполне вероятно, что отказ от изображений мифических пер­сонажей стал следствием формирования новой идеологии. Суще­ства, контакт с которыми помогал поддерживать существующий по­рядок, больше не нуждались в изображении, поскольку являлись, так сказать, во плоти — в виде демонстрируемых собравшимся мумий. Многоэтажность погребальных башен в северных и цент­ральных районах Перу имеет, по мнению У. Исбеля, логичное объяснение. Каждый этаж и каждая сторона башни были отведены представителям определенного поколения и определенных родовых подразделений [Isbell 1997: 279—281]. Данная ритуальная практика, как и специфическая система терминов родства и правил, регулиру­ющих брачные отношения [Zuidema 1964], получила распростране­ние только в Центральных Андах и точных аналогий за пределами этой области не находит. Однако она унаследовала главную особен­ность прежней практики, характерной для южноамериканской культуры в целом. Поддержание существующего порядка требует регулярных и массовых ритуальных действий, призванных обеспе­чить контакт с существами, которые населяли мир в прошлом. Чем большей властью обладает здравствующий глава родовой группы вплоть до Великого Инки, тем более помпезными должны быть ритуалы.

Что касается распространенной в Южной Америке охоты за головами, то этнографические материалы по эквадорским хиваро и бразильским мундуруку свидетельствуют о ее тесной связи с пред­ставлениями о плодородии и обилии природных ресурсов. Хотя демонстрация личной доблести являлась важнейшим стимулом, за­ставлявшим молодых мужчин участвовать в охоте за головами, на уровне общины эта практика была в большей степени связана с ре­

лигиозно-магической сферой, чем с борьбой этнических групп за ресурсы [Harner 1962: 264-266; Murphy 1958: 53-58].

В обществах андского региона непосредственные побуждения к любой организационной активности, отраженной в монументаль­ном строительстве и производстве дорогостоящих неутилитарных изделий, были обусловлены определенными представлениями о мире. Общественная и культовая сферы оставались неразделимы, о чем красноречиво свидетельствует расположение жилищ элиты на вершинах монументальных платформ — там же, где храмы. Что ка­сается интересов отдельных домохозяйств, то они были подчинены интересам общины и находящихся во главе ее лидеров, наделенных сакральной властью. Характерно, что центры с монументальной ар­хитектурой и значительной жилой застройкой вокруг нее часто воз­никали на пустом месте и существовали не более пяти-шести ве­ков, а порой и намного меньше. Таковы Ла-Флорида, Гальинасо, Санта-Роса, Кауачи, Уакас-де-Моче, Галиндо, Пампа-Гранде, Ба­тан-Гранде, Тукуме, Уари, Маркауамачуко, Пукара, Чан-Чан и многие другие. Нестабильность положения крупнейших храмов с окружающими их поселениями можно объяснить тем, что, в от­личие от городов Передней Азии, они возникали в результате не стихийных экономических процессов, а по желанию определенных элитарных групп, руководствовавшихся скорее религиозно-идеоло­гическими, чем экономическими соображениями. Роль поселений в экономике определялась сакральным статусом находящихся в них объектов, и когда этот статус утрачивался, поселения исчезали [Makowski 1996: 74, 77; 2008: 640]. В то же время культовые центры, не имевшие значительного постоянного населения, могли суще­ствовать тысячу и более лет, переживая смену культур и сохраняясь в эпохи упадка. Примером служат Сан-Хосе-де-Моро в низовьях Хекетепеке [Swenson 2012] и, разумеется, Пачакамак близ Лимы. В отношении роли хозяйственных и культовых факторов, определя­ющих стабильность системы поселений, Сузиана скорее похожа на Центральные Анды, чем на соседнюю Месопотамию. Однако Сузи- ана — это лишь небольшая область, развитие которой протекало самостоятельно очень недолго. После середины IV тыс. до н.э. она всегда оказывалась под властью то Месопотамии, то Элама.

Для Передней Азии, Ирана и сопредельных территорий харак­терны телли, состоящие из культурных напластований — останцов стен, развалов сырцовой кладки и бытовых отходов. За столетие

накапливается менее 1 м таких отложений. Это означает, что телли высотой около 30 м находятся на месте поселений, существовавших на протяжении как минимум 3 тыс. лет. Высота Телль-Брака состав­ляет 40 м. Столь высоких теллей немного, но скопления культурных остатков высотой 10—15 м в переднеазиатском регионе обычны. Продолжительное существование поселений определяется долго­временными экономическими причинами (наличием сельско­хозяйственных ресурсов и расположением торговых путей) и ес­тественным нежеланием людей уходить с обжитой территории и оставлять могилы предков. Внешне древние памятники андской области и Центральной Америки порой напоминают ближне­восточные телли, но лишь некоторые небольшие «тола» состоят из постепенно накапливавшихся отложений. Все крупные объекты представляют собой искусственные платформы, возведенные еди­новременно или в несколько приемов.

Свойственные обществам Южной и Центральной Америки особенности социополитической организации, отраженные в осо­бенностях археологических памятников, невозможно объяснить какими-то кардинальными отличиями природных условий данного региона от условий, характерных для Передней Азии. Напротив, условия эти относительно сходны. Только для древних обществ Ближнего и Среднего Востока и Центральных Анд характерно со­четание оазисного земледелия со скотоводством и соседство аллю­виальных равнин с горными областями. Также только в этих регио­нах Древнего мира металлургия появилась рано и самостоятельно. Поэтому остается предположить, что особенности функционирова­ния надобщинных социополитических институтов в древней Юж­ной Америке определялись особенностями функционирования ин­ститутов внутриобщинных, сформировавшихся задолго до начала строительства первых земляных платформ и создания первых ка­менных статуй.

Дуальная организация в сочетании с ритуалами возвращения первопредков и, может быть, праздниками заслуг стимулировала создание и демонстрацию не только монументальных архитектур­ных объектов, но — с определенного времени — и материальных ценностей, которые можно было накопить или передать (произве­дения искусства и сокровища). Это должно было способствовать росту общественного неравенства и соответственно укреплению властной иерархии. Что же касается Передней Азии, то здесь при

формировании сложных политических структур горизонтальные связи между мелкими коллективами долгое время имели большее значение, нежели соподчинение лидеров. Элита не была резко от­делена от общества и не использовала контроль над престижными ценностями и сакральным знанием в качестве главного инструмен­та для выстраивания «вертикали власти». Именно поэтому в культу­рах неолита-энеолита Передней Азии мы не находим ни сокровищ, ни многочисленных произведений фигуративного изобразительно­го искусства, ни монументальных объектов. Крайнюю форму по­добной тенденции демонстрирует, кажется, хараппская культура, однако рассматривать памятники долины Инда не входит в нашу задачу.

Исследованное в 1980-1990-х годах при участии автора этого текста энеолитическое поселение Илгынлы-депе на юге Туркмении [Березкин, Соловьева 1998] — типичный пример древней общины, основанной не на вертикальных, а на горизонтальных связях. Структурно Илгынлы-депе очень похоже на Чатал-хеюк и посе­ление Телль-Абада убейдской культуры Месопотамии. При числе жителей не менее 1,5 тыс. на Илгынлы-депе отсутствовали специа­лизированные общественно-культовые объекты, а погребения со­держали минимум инвентаря. В то же время в жилых помещениях домохозяйств обнаружено множество объектов ритуального назна­чения. Здесь же найдены большие сосуды, в которых, скорее всего, хранились запасы зерна, достаточные для того, чтобы накормить десятки людей. Сеть горизонтальных связей между домохозяйства­ми, а не наделенная сакральным статусом управленческая верти­каль и была той структурой, которая обеспечивала единство общи­ны. Интересно, что на юге Туркмении с опозданием на 3 тыс. лет прослеживается тот же переход от поселений со специализирован­ными общественно-культовыми зданиями (они найдены на посе­лениях Песседжик-депе и Чагыллы-депе джейтунской культуры VI тыс. до н.э.) [Бердыев 1970; Mellaart 1975: 213] к поселениям, в которых подобных зданий вовсе не было. Мало сомнений в том, что решения в таких случаях принимались не отдельными лидера­ми, а путем обсуждения вопросов представителями домохозяйств.

В любом обществе элита имеет ограниченный выбор стра­тегий, обеспечивающих ее доминирование. Это контроль над про­довольственными ресурсами (“staple finance”), продуктами пре­стижного потребления (“wealth finance”) [D’Altroy, Earle 1985]

и эзотерическим знанием. Особенности археологических памятни­ков Передней Азии эпохи неолита и энеолита указывают на то, что местная элита контролировала прежде всего сферу производства и массового потребления. Если бы политические структуры были основаны на контроле за престижным потреблением и эзотериче­ским знанием, мы бы наверняка обнаружили на памятниках Перед­ней Азии VI-V тыс. до н.э. захоронения с экзотическим и дорого­стоящим инвентарем и, скорее всего, многочисленные произведения фигуративного изобразительного искусства, а культовые сооруже­ния резко бы отличались по размеру и виду от жилых построек.

Как именно и почему в IV тыс. до н.э. в Месопотамии ситуация стала меняться и монументальные сооружения начали строиться, еще предстоит выяснить. Что конкретно заставляло обитателей Нижней Месопотамии и Сузианы переселяться в крупные центры, пока тоже трудно определить. Однако беспрецедентную концентра­цию населения в районе Урука во второй половине IV тыс. до н.э. [Adams 1981: 69] можно рассматривать как знак того, что «вертикаль власти» еще оставалась слабой. Соответственно было невозможно организовать управление десятками тысяч людей, рассеянными на большой территории. Кроме того, если сравнивать с побережьем Перу, в период расцвета урукской культуры размеры монументаль­ных сооружений в Нижней Месопотамии остаются невелики по от­ношению к численности населения, а сокровища отсутствуют или по крайней мере настолько редки, что до сих пор их не удалось об­наружить.

То, что развитие сложных обществ в Америке и Передней Азии шло по-разному, видно каждому, кто хотя бы поверхностно знаком с соответствующими археологическими материалами. Однако дол­гое время если о подобных различиях и шла речь, то подчеркивалась главным образом ограниченность технологической базы американ­ских обществ по сравнению с евразийскими, в частности отсутствие скотоводства [Sherratt 1981]. Это неверно — в Центральных Андах скотоводство не только возникло, но и быстро достигло стадии ис­пользования вторичных продуктов. Кроме того, технология лишь в редких случаях могла прямо влиять на особенности политической организации. Существующий уровень технологического развития в сочетании с размерами природных ресурсов определяет границы роста, но не формы общественного устройства. Поэтому кажется вероятным, что к моменту появления древнейших сложных обществ

в Америке и на Ближнем Востоке характерные для этих регионов формы социальной организации давно сложились. Наличие фра­трий, институционального разделения полов и «праздников заслуг» в форме антагонистического соревнования соперничающих лиде­ров и групп можно предполагать у ранних мигрантов в Новый Свет, но вряд ли у верхнепалеолитических обитателей Передней Азии. Что касается культуры Верхнего Евфрата времен Гёбекли-тепе, то она пока является уникальным явлением для своего региона, а ре­пертуар местного искусства (сочетание изображений животных, ге­ометрических символов и причудливых антропоморфных фигур) находит больше параллелей в искусстве верхнего палеолита Евро­пы, чем в неолите и энеолите Передней Азии. Свидетельств суще­ствования дуальной системы в Гёбекли нет. Что касается праздни­ков заслуг и ритуалов посещения людей первопредками, то, если они в этом обществе и имели место, их конкретные формы наверня­ка значительно отличались от характерных для Нового Света.

В догосударственную эпоху как в Америке, так и в Передней Азии интеграция коллективов происходила путем их приобщения к определенным культам, а контроль над хозяйственной деятельно­стью являлся важной функцией храмовых центров. Но если ранние храмы Месопотамии регулировали главным образом производство продуктов массового потребления [Makkay 1983], то перуанские — монументальное строительство и производство престижных изде­лий (дорогих тканей, изделий из золота и т.п.).

Более значительной ролью религиозной идеологии как факто­ра, обеспечивающего политическое единство в Андах по сравнению с Передней Азией, можно объяснить меньшую стабильность аме­риканских обществ по сравнению с переднеазиатскими. В Сирии и Месопотамии начиная по крайней мере с VI тыс. до н.э. развитие шло хотя и медленно, но по восходящей без срывов и отступлений вплоть до становления Шумерской цивилизации, известной по историческим источникам. События рубежа IV и III тыс. до н.э., связанные с концом урукской культуры, началом периода джем- детнаср в Нижней Месопотамии и возвышением протоэламской цивилизации, не привели к обрыву самой традиции государствен­ности. Безусловно, распад сложных социополитических организ­мов и деурбанизация не обошли стороной также и древние обще­ства Ближнего и Среднего Востока. Однако подобные процессы в Леванте, Иране, Южной Туркмении и долине Инда, имевшие

место в конце III — первой половине II тыс. до н.э., скорее всего, явились прямым следствием иссушения климата и физической не­возможности снабжать водой и едой тысячи людей, сосредоточен­ных на небольшой территории. Климат Северного полушария стал суше и холоднее около 2200 до н.э. и оставался таким не менее 300 лет [Иванова и др. 2011: 125-126]. В Америке влиянием засухи можно объяснить лишь оставление Тиауанако, если оно действи­тельно произошло в начале XII в., а не раньше. Общества перуан­ского побережья время от времени испытывали тяжелые удары сти­хии в виде цунами, эль-ниньо и тектонической активности. Это, однако, лишь приводило к гибели одних центров и возвышению других, а не к долговременному и повсеместному упадку. Подобный упадок, дважды случившийся в истории Центральных Анд, можно объяснить только кризисом идеологических основ древних обществ.

Исследования последних десятилетий показывают, насколько по-разному шло становление сложных обществ в Америке и на Ближнем Востоке. В обоих случаях значительный рост социально­политической сложности был невозможен без перехода к произво­дящему хозяйству, но процесс изменений имел собственный им­пульс. Усложнение общества началось до появления земледелия и тем более до его превращения в ведущую отрасль экономики. Раз­личия в динамике политогенеза в первичных очагах образования государств в Старом и Новом Свете связаны с различием не столько природной среды, сколько культурных традиций. Как, когда и по­чему эти традиции приобрели свойственные им черты — вопрос особый.

<< | >>
Источник: Березкин Ю.Е.. Между общиной и государством. Среднемасштабные об­щества Нуклеарной Америки и Передней Азии в исторической динамике. — СПб.: МАЭ РАН,2013. — 256 с. (Kunstkamera Petropolitana).. 2013

Еще по теме ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

  1. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  2. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  5. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  6. ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  7. Заключение
  8. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  9. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  10. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  11. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  12. Заключение
  13. Заключение
  14. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  15. ЗАКЛЮЧЕНИЕ