<<
>>

ПОЧВА ДЛЯ ВОСПРИЯТИЯ ХРИСТИАНСТВА В ИМПЕРИИ

Римская империя была готова принять новое учение. Импе­рия распространялась на всю «ойкумену» Средиземноморья, ее границы совпадали с культурным горизонтом средиземноморско­го человека.

Это был долговечный и всеохватывающий режим; но эта государственность не приносила пикому, даже господству­ющему классу, настоящей радости и бодрости. Весьма сущест­венно при этом то обстоятельство, что империя проводила не только последовательное умерщвление духа средиземноморских гражданственно-полисных форм государства и культуры, но я сталь же последовательную консервацию этих отживших форм. Греко-римская цивилизация, отрешенная от конкретного чувства родины и античной свободы, становилась из средоточия гумани­стических ценностей настоящей ловушкой на пути человечества. Те же императоры, само существование которых предполагало, что в Средиземноморье не осталось ни одной вольной городской республики, усердно покровительствовали более'или менее пара­зитарным «эллинским» полисам, выраставшим со своими непре­менными театрами, гимнасиями и статуями на чужой им земле. Языческие празднества, когда-то дававшие свободной граждан­ской жизни смысловое оформление, превратились в демонстра­цию верноподданнической лояльности, в государственную необ­ходимость. Еще во времена Нерона или Домициана философов казнят и ссылают, и философия, претерпевая крайнее опрощение и огрубение, сохраняет связь с жизнью и власть над умами. При Марке Аврелии афинские школы субсидируются из римской

казны, и ученость немедленно теряет всякий реальный ав­торитет.

Духовная жизнь верхов была отравлена безнадежностью. На­строение подавляемой и эксплуатируемой части общества пра­вильнее назвать отчаянием. Чтобы объяснить это отчаяние, лег­ко указать на ряд конкретных и осязаемых причин: тяготы нало­гового гнета, низкий жизненный уровень масс, произвол цезарей в центре, наместников и солдатни на периферии.

Однако, как по­казывает приведенное перечисление, эти «факторы отчаяния» по большей части не были новыми и ощущались не острей, а порой даже глуше, чем раньше. Например, положение раба при импе­рии, по всей видимости, было благополучнее, чем во времена республики; произвол рабовладельцев ограничивается и обузды­вается довольно действенными законами. Так же ограничен был и произвол наместников: времена Берреса прошли, провинции стали частью мировой державы, на них уже никто не смотрел как на военную добычу римского сената и римского народа. На­силие не стало грубее и злее, но, пожалуй, приобрело более тон­кий и всеохватывающий характер, так что исчезла надежда от пего избавиться. В хаосе эллинистической политики Маккавеи могли выиграть рискованную игру против Антиоха IV Эпифана, по римляне установили вместо хаоса порядок, и троекратные попытки иудеев повторить дерзание Маккавейских войн с желез­ной закономерностью кончались провалом.

В период расцвета античной цивилизации подчеркивали, что у господина и раба нет ничего общего — ни моральной природы, ни патриотических отечественных культов. Теперь рабу (и вооб­ще угнетенному) словом и делом внушают, что его всё соединяет с господином (и вообще угнетателем): например, он может есть объедки со стола господина и тем самым быть его «сотрапезни­ком». Рабы не только допущены к религиозным празднествам, во и принуждаемы к ним: когда в 50 г. н. а. император Деций объявил «день империи» и все его подданпые обязывались прине­сти жертвы ее богам за «восстановителя империи», во славу на­ступления «нового века», в это официозное .мероприятие вклю­чалась под страхом кар и рабская часть населения.

На открытую бесчеловечность старого рабовладения естест­венно было ответить открытым мятежом, мечом и огнем, местью господину и разграблением его дома, после чего оставалось лишь искать смерти в бою, чтобы спастись от смерти на кресте. На фальшивую человечность нового рабовладельца естественно было ответить иначе. Шумный мятеж сменяется «тихим», но беспово­ротным уходом от господских богов и господских духовных цен­ностей.

Насилию противопоставляли насилие, но продуманной доктрине Сенеки о добровольном подчинении раба духовному превосходству господина можно было противопоставить только новую постановку вопроса о духовном превосходстве. Пока раб завидует богатым и знатным, авторитет богатства и знатности остается непоколебимым, Когда раб, будь то раб-философ Эпик­

тет, создавший на базе стоицизма философию морального сопро­тивления, или раб-христианин, отваживается соболезновать бога­тым и знатным и скорбеть об их духовном помрачении,— с авто­ритетом богатства и знатности покончено, по крайней мере внутри сознания индивида. Если обездолеппый человек по долгу философского (как в стоицизме) или религиозного (как в христианстве) воздержания налагает на себя пост, ему больше пе нужны милостиво предлагаемые остатки господского пира. Если он отыскал для себя некий безусловный авторитет и ценой жертв, делающих его веру реальной, соотносит с этим авторите­том свою жизнь, его больше нельзя запугать чужими авторите­тами рабовладельческой государственности, культуры, морали. Даже его впешпее послушание приобретает новый смысл: оп подчиняется, чтобы тем самым стать выше тех, кому он под­чиняется.

Философские и этические учения греко-римского мира не су­мели создать концепции, которая внушила бы надежду людям, Даже стоицизм провозглашал лишь, что награда добродетели — в самой добродетели. Но зато эти учения разрушали старые идеологии и тем самым готовили почву для новой.

В Египте римских времен распространенной формой социаль­ного протеста был так называемый анахоресис — самовольный уход работника и налогоплательщика с места работы и житель­ства (в Ш в. непосредственно перешедший в раннее монашеское движение). Проблема состояла в том, чтобы отыскать формы ухода из чужой системы ценностей. Старые полисные и этниче­ские боги язычества «жили... лишь до тех пор, пока существо­вала создавшая их нация, и падали вместе с ее гибелью»1. Из всех языческих культов самым бессмысленным был навязыва­емый рабовладельческим государством культ императора.

Он пе мог быть спасением, необходимо было отыскать какого-то нового «господина» и «спасителя», чтобы уйти к нему. Но поиски удов­летворяющего человека учения и авторитета были не единствен­ной проблемой времени. Нивелирующая сила императорского ре­жима разрушила или фальсифицировала все патриархально-эт­нические и гражданственно-полисные связи между людьми и тем самым разобщила их. Живая теплота товарищества сохранилась лишь в «коллегиях» простого люда, по этим коллегиям, сосредо­точенным на узкогрупповых интересах, не было никакого дела друг до друга. «Где же был выход, где было спасение для пора­бощенных, угнетенных и впавших в нищету — выход, общий для всех этих различных групп людей с чуждыми или даже противо­положными друг другу интересами? И все же найти такой выход было необходимо для того, чтобы все они оказались охваченны­ми единым великим революционным движением» [59][60].

На больные вопросы общественной жизни Римской империи христианство предлагало свой ответ, который показался многим удовлетворяющим их духовные потребности. Христианство впи­тало традиции мировоззрения, фиксированного в библейском ка­ноне и непрерывно актуализируемого в апокалиптической сло­весности (в «откровениях» о «последних временах»), а затем в евангелиях, (Это мировоззрение как в его ветхозаветной, так и особенно в новозаветной форме было с исключительной остротой ориентировано не столько на осмысление природы, сколько на осмысление истории, понятой не как круговращение циклов, но как выход к абсолютному будущему. Для Библии мировой про­цесс представлял собой личностный диалог бога и его творений, в котором есть место яростному гневу творца и яростному проте­сту творения, по пет места безличной судьбе/

Надо подчеркнуть, что библейское мировоззрение сосредото­чивалось па социально-нравственпой проблематике. Например, книжник, приверженец Библии, как правило, не зпал простей­ших сведений эллинистической науки об устройстве мироздания; зато он знал с такой безусловностью, какой недоставало фило­софствующим моралистам, что кровавые «игры» гладиаторов со­вершенно недопустимы — пе мрачны и грубы, как для философа Демопанта, пе вульгарны и скучны, как для императора Марка Аврелия, даже нс только теоретически предосудительны, как для приближенного Перона — Сенеки, а именно недопусти­мы— они «мерзость перед господом». Понятие о добре и зле, ставшее для греков и римлян с падением полисных устоев чем-то очень зыбким и расплывчатым, темой для пеобязательного тео­ретизирования и безответственных дискуссий, в библейском ми­ровоззрении соотносилось с абсолютным авторитетом единого бо­га и при всей ограниченности сохраняло определенность, непре­ложность, неуступчивость.

Быт ессеев и других подобных «сотова­риществ», а затем и раннехристианских общин оставался более здоровым и чистым, чем в обступавшем эти общины языческом мире: только здесь, например, находилось под действенным за­претом выбрасывание «лишних» новорожденных, вполне обычное для быта греческого,

Па Ближнем Бостоке существовали прежде и создавались но­вые общипы, где мораль взаимопомощи имела известную регу­лирующую силу, Не случайно такой страстный поборник языче­ских идеалов и противник идеалов библейских, как император Юлиан Отступник (36і—363 гг, п. в.), восклицал: «Поистине позорно, что наши (т, е, язычники.— Ред.) от нас самих не по­лучают никакой помощи, в то время как ни один иудей не про­сит подаяния, а нечестивые галилеяне (христиане.— Ред.) кор­мят не только своих, но и наших». Это очень характерное заме­чание. Философствующие моралисты могли, конечно, ставить расплывчатую идеологию «человеколюбия» под покровительство Зевса Ксения (Гостеприимца) или других древних богов, но это никого ни к чему не обязывало, поскольку никакой заповеди о

помощи бедным, которая стояла бы наравне, скажем, с требова­нием чтить богов жертвами, греко-римское язычество не знало*; и теперь, когда она была нужна, никакой авторитет не мог ее дать — просто потому, что в язычестве никогда не было настоя­щего «вселенского» авторитета в делах вероучения и морали. Между тем сначала сакральные тексты пророков, а затем еван­гелия, всенародно и в домашней тиши читавшиеся и толковав­шиеся по требованию самой религиозной догмы, ставили благо­творительность выше культовых действий (по формуле пророка Осии: «Милости хочу, а не жертвы»). Поэтому бедные люди, вы­зывающие сострадание и нуждающиеся в сострадании, ио и сами приученные жизнью к отзывчивости, оказываются «ближе к богу».

Ремесленные коллегии времен империи были организациями, где действовала реальная солидарность маленьких людей в их маленьких нуждах. В этом их быт был сходен с бытом раннехри­стианских общин. По каждая отдельная коллегия жила только повседневными групповыми интересами своих членов; «вселен­ские» горизонты были ей чужды, а ее полурелпгиозпый характер никто не принимал всерьез.

Одна из главных функций коллегии состояла в устройстве праздников, но даже праздники ее были будничны; они всего лишь обеспечивали место маленькому чело­веку в товарищеском кругу, по не давали ему места во вселен­ной, не осмысляли его бытие. Возникало застойное равновесно двух взаимообусловленных проявлений бездуховности: на одном полюсе — бесчеловечно-абстрактный универсализм империи, на другом — человечно-конкретная обыденщина профессиональной коллегии. В общинах, начавших складываться в восточных про­винциях империи, жизнь тоже наполнялась будничной и осязае­мой конкретностью малых дел, по не замыкалась на буднях, а была двояким образом разомкнута: «по вертикали» — в на­правлении к единому божеству, понимаемому как единственный исток мирового смысла; «по горизонтали» — в направлении всех остальных таких же общин, рассеянных по всей империи, но са­мой идеей своей объединенных во «вселенскую» систему соли­дарности. Маленький человек в огромном мире в сообществе (хо­тя бы теоретическом) со своими единоверцами решался принять на себя ответственность за судьбы мира.

В кризисную эпоху древних пророков и еще более напряжен­ный и сложный период возникновения позднейших апокалипти­ческих, а затем христианских течений эсхатологический опти­мизм, перебрасывающий умозрительный мост от бедности насто­ящего к благополучию будущего, приобретает вполне сложив­шийся облик, с которым он и переходит к христианству. В этом

4 В классических полисах прежде существовал обычай содержать не­имущих граждан за счет полисного коллектива; в эллинистический я рим­ский период раздачи производились и негражданам, постоянным жите­лям города, но это не было моральным обязательством помощи неиму­щим вообще.

отличие христианства от позднеязыческого мистицизма, оформив­шегося в неопифагорействе и неоплатонизме, который был фи­лософией выхода из иетории. Верховный бог греков Зевс мыслил­ся как господин настоящего: в прошлом были другие боги, а бу­дущее принадлежит неизвестному сопернику, который в силу определения рока отнимет у Зевса власть. Библейский бог пред­ставал господином прошлого и настоящего, но полностью, утвер­ждали его приверженцы, его власть осуществится и слава вос­сияет лишь в будущем, с наступлением Судного дня.

Итак, христианство предлагало свой ответ на запросы эпохи. Почва для восприятия христианской религии, как мы видели, была готова во всей Римской империи — как оказалось, менее всего среди иудеев, которые в массе своей удовлетворялись обе­щаниями Ветхого завета и предпочитали признанию нового Мес­сии, претерпевшего муки и унижения ради спасения человечест­ва в ином мире, традиционное ожидание мессии, который грядет в царственности и восстановит их собственное государство как некое утопическое царство добра на земле.

По учению, проповедовавшемуся в «Евангелии от Иоанна», а также Павлом и другими апостолами, Иисус признавался уже пе только мессией и сыном божьим (а ведь сам Иисус, судя по евапгелиям, применял последнее выражение не только к себе, но вообще к праведным верующим) — он был самим Богом. Это положение диктовалось необходимостью охраны монотеизма — важнейшего, непреложного принципа из наследия Ветхого заве­та5. Для обращаемых язычников никакой трудности в этом не было: греческие мифы полны эпизодами появления на земле бо­жества в человеческом облике. Очевидно, легче всего повообра- щаемые усваивали именно веру в смерть и воскресение бога: хотя в этико-религиозном учении о жертвенной смерти и воскре­сении Христа не было ничего общего с культами плодородия, но из таких культов сама возможность для божества быть убитым и воскреснуть давно вошла во всеобщее сознание как нечто само собой попятное. Символика причастия и ритуального омовения тоже пе была для языческого мира чем-то новым.

Фактически новообращенные греки и римляне воспринимали из иудейского Ветхого завета лишь некоторые, хотя и важные черты: монотеизм, который со временем принял своеобразную форму почитания божества, единого в трех лицах; понятие «за­вета» людей с богом; известное уважение к Ветхому завету, а особенно к пророкам, воспринимавшимся как провозвестники будущего пришествия Христа, и к псалмам как форме личного общения верующего с божеством; представление о грядущем царстве божьем на земле как «Новом Иерусалиме»; крепкую

6 Действительно, котда возникло сильное течение сторонников неко­его Ария (в начале IV в.), которое утверждало, что Христос сотворен и называется богом только фигурально, то ариане были обвипеньг в отказе от единобожия.

солидарность верующих и некоторые обоснования для более да­леко идущего христианского этического учения. Все остальное в христианстве, как оно воспринималось «язычниками», было по сравнению с библейской традицией новым и в то же время в большинстве черт казалось неискушенным людям знакомымsиз собственных прежних верований и отчасти этико-философских учений — правда, последние останавливались далеко позади эти­ческих требований раннего христианства.

<< | >>
Источник: История древнего мира. Под ред. И. М. Дьяко­нова, В. Д. Нероновой, И. С. Свепцицкой. Изд. 3-є, исправленное и дополпепное. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989, [Кн. 3.] Упадок древних обществ. Отв. ред. В. Д. Неронова. 407 с. с карт. 1989

Еще по теме ПОЧВА ДЛЯ ВОСПРИЯТИЯ ХРИСТИАНСТВА В ИМПЕРИИ:

  1. Доклад о религии и обрядах Перу, составленный первыми священниками Августинцами, направившимися туда для обращения местных жителей в христианство [1560].
  2. 23. Расширение территории Российской империи во второй половине ХIX века. Положение народов империи. (23)
  3. Христианство до четвертого столетия
  4. I. ХРИСТИАНСТВО
  5. Критика христианства античными авторами. Древнехристианская литература
  6. Принятие христианства на Руси.
  7. 5) Принятие христианства на Руси.
  8. 6. ХРИСТИАНСТВО И АНТИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ
  9. Принятия христианства, особенности и последствия. Феномен двоеверия.
  10. 9. Правление Владимира. Принятие христианства.
  11. Зарождение христианства
  12. 5. СОПЕРНИКИ ХРИСТИАНСТВА: ГНОСТИЦИЗМ И МИТРАИЗМ
  13. § 2. Возникновение христианства и его история в I—II вв.
  14. Глава 15 ВОЗНИКНОВЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА[*******]
  15. 5. Принятие христианства как выбор цивилизационного пути развития.
  16. Распространение христианства во Франкском королевстве. Бонифаций