<<
>>

§ 4. Политическая система принципата.

Учитывая полити­ческие настроения своей новой опоры, Октавиан не мог так прямо­линейно вводить монархический режим, как то делал Юлий Цезарь. В кругах высших слоев римского общества, недавно являвшихся хозяевами Римского государства, республиканские традиции и привычки еще имели значительную силу, с которыми новый единоличный правитель должен был серьезно считаться.

Поэтому с присущей ему изворотливостью Октавиан сумел организовать такой, по видимости компромиссный, политический строй, в котором, по меткому выражению Сенеки, «государь спрятался в одежды республики». Будучи, по суще­ству, замаскированной формой монархии, строй этот носил при­емлемое даже для убежденных республиканцев название «и р и н- ципата», т. е. признания преобладающей роли в республике «принцепса» — первого гражданина, «в виду его доблести, крото­сти, справедливости и благочестия», как это было по постановле­нию сената написано на золотом щите в честь Октавиана, пове­шенном на главном правительственном здании — курии Юлия.

Начиная с 27 г. этот новый замаскированно-монархический строй, после долгих обсуждений в ближайшем к Октавиану кружке его друзей, стал постепенно оформляться. Поэтому 27 г. и при­нято считать началом принципата. 13 января 27 г. на торжествен­ном заседании сената Октавиан произнес пышную речь, в кото­рой заявлял, что ввиду восстановления порядка он слагает с себя все свои чрезвычайные полномочия и возвращается в частную жизнь.

«В 6-е и 7-е мое консульство, — пишет сам Октавиан об этом в своих «Деяниях», — подавив междоусобную войну при помощи неограниченной власти, данной мне с общего согласия, я передал государство из своих рук в распоряжение сената и римского народа» (гл. 34). Трижды после этого «се­нат и народ предлагал мне единоличную и неограниченную власть для охрапы законов и нравов, но я не согласился принять власти, противной древним обычаям» (гл.

6).

Он решительно отказывается также от всех атрибутов элли­нистической монархии, например, аг наименования «божествен­ный», позволяя называть себя лишь «сыном божественного» (Цезаря), изгоняет из своего окружения всякий восточно-элли­нистический этикет и стремится показать подчеркнутую про­стоту своей частной жизни. Внешне во всем он усиленно демон­стрирует свое как бы глубочайшее желание не разрушать и ниспро­вергать, а наоборот, восстанавливать и укреплять старую респуб­ликанскую форму правления.

Но это, конечно, один только политический маскарад, сплош­ное лукавство и лицемерие, так как рядом с этими отказами от слишком выразительных и откровенных форм единовластия шел

процесс нарастающей кумуляции (объеди­нения) в руках Октавиана полномочий основных республиканских магистратур, что было противно всем старым политическим обычаям и приводило к тому же единовластию, но без выражав­ших это титулов и внешних символов. Снисходя, как рассказы­вает Дион Кассий (53, 32), к усиленным просьбам сената и народа, Октавиан согласился не настаивать на своем полном отказе от власти, и единогласным постановлением сената, в том же заседа­нии 13 января 27 г., за ним были утверждены «высшие прокон­сульские полномочия» над всеми пограничными провинциями, где еще не наступило полное умиротворение, и вообще над всеми территориями, где расположены были войска. Тем самым он сохранял власть верховного главнокомандующего (высший или неограниченный империум), а вместе с тем и свое почетное воен­ное звание императора, которое он имел уже с 40 г. Эти «импера­торские провинции» должны были управляться его военными «легатами с пропреторской властью», им назначаемыми и находив­шимися в полном его подчинении. Но сенат соглашался «освобо­дить его от бремени управления» рядом небольших и в военном отношении не представлявших интереса провинций, как Корси­ка, Сардиния, Сицилия, Африка и Азия (Пергам): они объявля­лись «сенатскими», и для них восстанавливалась прежняя система назначения сенатом проконсулов из его среды.

Однако даже в них император посылал своих уполномоченных — прокураторов — для набора войск, сбора военных налогов, управления своими доменами и пр. Этим создавалась фикция диархии, т. е. видимость двоевластия, позволявшая сторонникам Октавиана шумно вос­торгаться его почтением к старым республиканским формам управления, хотя уже одного этого постоянного «высшего импе- риума», бессменной верховной военной власти, было совершенно достаточно для фактического единовластия Октавиана.

Впрочем, к этим основным полномочиям присоединялись еще и многие другие. С 32 по 23 г. Октавиан ежегодно, 9 лет подряд, выбирался консулом, а в 19 г. получил «пожизненные консуль­ские почести» — право постоянно носить консульский костюм, иметь 12 ликторов, курульное кресло в сенате, поставленное между креслами обоих очередных консулов, так что последние оказывались как бы по его бокам, право издавать эдикты, какие ему представится нужным. Тем самым к военной власти присоеди­нялась и власть гражданская на всей территории Римской дер­жавы, председательствование в сенате, право собирать народные собрания, руководить выборами и пр. Затем, уже с 36 г., он имел пожизненные трибунские права, что подтверждено было опять в 23 г. Это обозначало, что, кроме права трибунской неприко­сновенности, ему присваивалось также право трибунского вето на любые постановления сената или народного собрания, если бы таковые почему-либо могли состояться против его воли. Права эти были настолько важны, что сам Октавиан годы своего прав­

ления датировал по годам своей трибунской власти. Наконец, с 12 г., Октавиан стал римским верховным понтификом, таким образом, в его руках оказалось и все управление делами религии; Октавиан продолжал также ведать всем продовольственным делом, всеми делами полицейской и пожарной охраны. Он организовал собственное казначейство («фиск»), которое было значительно богаче отощавшей старой государственной казны («эрариума»), предоставленной поэтому для того же лицемерного соблюдения республиканского декорума в ведение сената; периодически Октавиан брал на себя разные важные полномочия по проведению ценза, чистке сената и пр.

Трудно указать область государственного управления, на которую бы не распространялась его власть, по существу совер­шенно монархическая и не конституционная, но по юридической внешности представлявшая лишь объединение в одних руках важнейших республиканских магистратур. Такое объединение этих республиканских функций создавало ему, по представлению тогдашних людей, не право на царский произвол, а лишь непре­рекаемый «авторитет» (auctoritas) и обращало в первого гражда­нина государства — принцепса. Так обычно и стал называть себя официально сам Октавиан после 27 г. К этому титулу прибавлены были лишь два почетных названия: 16 января 27 г. в благодар­ность за его заслуги сенат поднес ему почетное прозвище Августа, т. е. Благословенного (греки переводили это словом «Себастос»), а во 2 г. до н. э. ему было присвоено и второе почетное наиме­нование — «отец отечества» (pater patriae). Об этом Октавиан тоже с гордостью сообщает в своих «Деяниях». Этим завершился весь политический маскарад: такое обилие республиканских полно­мочий, скопившихся в одних руках, приводило фактически к по­явлению монарха.

Вся внутренняя политика принципата велась под широко афишируемым лозунгом восстановления (республикан­ской) старины — освященных древностью институтов, обы­чаев и нравов. «Старина» подвергалась для этого усердному изу­чению, и сам Октавиан не только вдохновлял Тита Ливия в его труде по составлению грандиозной сводной работы по истории Рима «от основания города», но нередко выступал и его консуль­тантом, сообщая ему об им лично открытых исторических памят­никах и документах. Этот же повышенный интерес к старине нашел свое проявление в почестях и наградах, которыми осыпан был Вергилий за его «Энеиду», в выходе в свет в 9 г. до н. э. «Рим­ской археологии» Дионисия Галикарнасского, в «Фастах» Овидия Назона, которыми попавший в опалу поэт предполагал вернуть себе расположение Октавиана.

Ярко выраженная во всех этих полуофициозных исторических сочинениях идеализация прошлого проявилась в практической политике правительства Октавиана-Августа, прежде всего в стрем­лении сохранить племенную чистоту римского народа, огра­

ничить его состав и предохранить от проникновения в его среду чуждых элементов — «перегринов».

В противоположность Цезарю, широко раздававшему права римского гражданства целым городам и провинциям, в эпоху принципата Августа даро­вание таких прав становится крайне редким явлением и то только в индивидуальном порядке, после многих ходатайств и за особые заслуги. Поэтому же только в число перегринов или людей «ла­тинского права» записываются по новому закону Элия-Сентия и вольноотпущенники. Резкая грань между римлянами и не-римля- нами проводилась для утверждения идеи о праве Рима на господ­ство и эксплуатацию всех иных народов: «Ты, римлянин, помыш­ляй о державной власти над народами», — выразил эту идею в своем знаменитом стихе Вергилий. Твердое проведение этой политики великодержавия встречало живейшее одобрение даже самых непримиримых республиканцев-оптиматов.

Другой ряд мер правительства принципата был направлен на восстановление «старых добрых нравов». Особое внимание обращено было на семейную жизнь, и издан ряд законов, пресле­довавших безнадежную цель восстановления распадавшейся рим­ской семьи, которая признавалась основой истинно римского быта.

По «законам Юлия» граждане, имевшие не менее трех детей, ставились в особо привилегированное положение по службе, люди, не желавшие всту­пать в брак, ограничивались в имущественных и общественных правах; за легкомысленное поведение замужние женщины наказывались конфискацией имущества и ссылкой (так, наказаны были даже дочь и внучка самого Августа).

Усердно старался Август также восстановить другой основной устой древнеримской жизни — религиозность. Показное благо­честие (pietas) возведено было в основу всех гражданских добро­детелей, и ханжество стало модным качеством даже героев офи­циальной литературы: например, Энея, прародителя Августа, идеального правителя и гражданина, Виргилий изображает прежде всего богобоязненным (pius). В связи с этим Октавиан- Август усердно принялся за реставрацию древних храмов (в одном 28 г. их, по его собственному свидетельству, было восстановлено 82) и постройку множества новых; среди них были особенно вели­чественный «храм Марса Мстителя» на форуме — памятник выпол­нения мести за убийство Цезаря, и «святилище божественного Цезаря» на том месте, где сожжено было его тело.

Вместе с тем всемерное покровительство оказывалось и возникавшему, в осо­бенности в провинциях, культу императора, обычно выражавше­муся в создании алтарей Августа и богини Ромы: их обслуживали выбранные местной знатью жрецы — «фламины» — и вокруг них группировались особые религиозные общества почитателей Ав­густа («августалов»), в которые допускались даже вольноотпущен­ники.

мвтивности (например,моления Арвальских братьев, самый язык которых, по своей архаичности, перестал быть понятным). В 17 г. с особой торжествен­ностью, согласно указанию древних колдовских сивиллиных книг, отпразд­нованы были секуляр ные (вековые) и г р ы, и общепризнанному главе поэтов Горацию было поручено написать для этого специальный юбилейный гимн.

Также и внешняя политика Августа являлась только продол­жением традиционной военной агрессии Рима. Хотя сенат и почтил его в 9 г. до н. э. постройкой гигантского «Алтаря мира», а сам Август в своих «Деяниях» хвалился, что за годы его правления по случаю мира три раза запирался храм древ­него бога войны Януса (тогда как с самого основания Рима это было сделано только дважды), на самом деле в период его принципата шли непрестанные войны самого широкого харак­тера и с самыми захватническими целями.

В Испании и Галлии закончепо было подчинение последних непокорных племен (в особенности отчаянно сопротивлявшихся астуров и кантабров на крайнем западе Иберийского полуострова, аквитанцев и треверов в Галлии), и, таким образом, завершено было овладение Римом этими крупнейшими за­падными его провинциями. Затем в 25 г. разгромлены были жившие по южным склонам Альп салассы: большая часть их была вырезана или продана в раб­ство, и римляне, таким образом, стали полными хозяевами главных альпий­ских проходов — С.-Бернара и Симплона, обеспечивавших сообщепие с Галлией; новая многочисленная колония — крепость Августа Претория (теперь Аоста) закрепляла это важное приобретение. В этой крепости посе­лены были 3 тыс. надежных ветеранов-преторианцев.

Но особенно длительные военные операции развернулись на северных и северо-восточных границах Римской державы. В 15 г. захвачены были Центральные и Восточные Альпы. Две римские армии под начальством двух пасынков Октавиана-Августа, Друза и Тиберия, действуя с юга через проход Бреннер и с запада по долине Верхнего Рейна, разгромили в большой битве близ Кон- станцского озера племена ретов и винделиков и тем положили начало двум новым римским провинциям на верховьях Рейна и Дуная — Реции и Винделиции (Северная Швейцария и Бава­рия). Мощные крепости Августа Винделиков (Аугсбург) и Ка- стра Регина (Регенсбург) — закрепили и здесь римское гос­подство. Одновременно с этим и даже несколько ранее римляне начали свое продвижение к Среднему Дунаю, подчинили нориков (в Южном Тироле), победили жившие за Дунаем германскг племена квадов и бастарнов и уже спустились в теперешнюю Вен­герскую равнину, где в 9 г. до н. э. возникла новая провинция — Паннония. Тогда же, после долгой и ожесточенной борьбы с гетами и мезами, систематического разрушения их многочислен­ных укрепленных городищ и беспощадного истребления всех сопротивлявшихся римскому командованию удалось твердой ногой стать и на Нижнем Дунае и организовать здесь самую крайнюю к северо-востоку провинцию в цепи новых провинций — Мезию. Она занимала территорию современных Сербии и Северной Бол­

гарии, доходила до самого устья Дуная и включала в свою терри­торию также греческие города-колонии западного побережья Понта — Истрию, Томы, Каллатис, Месембрию и др. Римское влияние стало широко распространяться и на весь северный берег Причерноморья, так что даже царица когда-то столь могу­щественного Боспорского царства, Динамия, принуждена была в угоду римлянам выйти замуж за их приспешника, понтийского царя Полемона, ставить статуи в честь Августа и в своих над­писях униженно называть его «повелителем всей земли и всего моря, своим спасителем и благодетелем».

Это военное продвижение к Рейну и Дунаю вовсе не исходило из одного стремления «найти естественные границы» против вар­варского мира на севере, как это часто изображают в современ­ной западной историографии, стремясь идеализировать все «дело Августа». Против этого свидетельствует уже одно то обстоятель­ство, что самая острая и напряженная борьба развернулась по ту сторону этих «естественных границ», за Дунаем и Рей­ном, на территории современной Западной Германии. Широкие наступательные операции начались здесь в 12 г. до н. э., под руководством любимого пасынка Августа, Друза, наместника Галлии. В течение 4 лет он покорил все германские племена, жившие между Рейном и Эльбой — батавов, фризов, бруктеров, херусков, хаттов и др. После его смерти (он упал с конем в гор­ную пропасть, возвращаясь с похода к Эльбе; римский памятник ему до сих пор стоит в цитадели Майнца) его сменил другой пасы­нок Августа, Тиберий. Своими походами в 5 г. н. э. он довел завоевательное дело своего брата в северо-западной части Герма­нии до конца и обратил все эти территории, вплоть до устья Эльбы, в новую римскую провинцию — Германию, причем его сухопутные операции поддерживал римский флот, крейсировав­ший по Немецкому морю до самых берегов Ютландии. Оставалось лишь покончить с большим царством маркоманов, живших на истоках Эльбы, в современной Богемии, и римляне уже подгото­вили две мощные армии — 12 легионов на Дунае и 5 легионов на Верхнем Рейне, чтобы комбинированным ударом разгромить маркоманского царя Маробода.

Однако эта небывалая по размаху и интенсивности экспансия была приостановлена страшной катастрофой. Летом 6 г. н. э. вспых­нуло общее в о с с та ние племен Паннонии и Далмации. Под предводительством Батона (Бато) из племени дезидиатов в Боснии собралась громадная армия повстанцев — до 200 тыс. человек, которая осадила римские города от Сирмия до Аполло­нии, громила римские крепости и поселения, истребляла римских колонистов и купцов. Весь Рим был охвачен паникой, так как со дня на день ожидали вторжения восставших в Италию. Объяв­лена была общая мобилизация всех военноспособных, чего давно уже не бывало в Риме, формировались когорты из рабов-добро­вольцев, выразивших желание поступить в армию. Борьбу с Маро-

бодом пришлось прекратить, и все силы дунайской армии, вплоть до легионов, стоявших в Мезии, направить на подавление этого грозного восстания с тыла. Три года, под общим командованием Тиберия, римские войска были заняты осадами и разрушением орлиных гнезд теперешних Хорватии, Крайны, Боснии, Черно­гории и Албании, из которых восставшие оказывали римлянам отчаянное, но разрозненное сопротивление.

Но всего через три дня после того как в Риме отпразднован был триумф над паннонцами и далматами, пришло известие о подоб­ном же общем восстании в Германии. Молодой вождь херусков Арминий, служивший в римских вспомогательных войсках, хитростью заманил целую римскую армию в составе трех легионов (XVII, XVIII и XIX) и девяти вспомогательных когорт, в ловушку в непроходимом Тевтобургском лесу (близ современного города Оснабрюка в Вестфалии) и уничтожил ее полностью вместе с ее легатами и самим командующим, намест­ником Галлии П. Квинтилием Варом, любимцем самого импера­тора (в 9 г. н. э.). Событие это («Варова катастрофа») вновь потрясло весь Рим. В городе вновь было объявлено осадное положение, повсюду расставлены караулы, давались чрезвычай­ные обеты и устраивались моления, так как ожидали, что вся Галлия будет наводнена германскими ордами.

Октавиана, как передает Светоний («Август», 23) «событие это повергло в такое отчаяние, что в течение нескольких месяцев он не стриг волос и бороды, порой же бился головой о двери и восклицал: «Квинтилий Вар, отдай ле­гионы!» Годовщина этого поражения навсегда осталась для него днем печали и траура».

Действительно, вся зарейнская Германия была потеряна, и восстановить здесь господство Рима более не удалось, несмотря на новые походы, в 12 и 13 гг. н. э., Тиберия и сына Друза — молодого и способного Германика. Пришлось ограничиться защи­той левого берега Рейна: сюда стянуто было 8 легионов, лучших во всей римской армии (около 80 тыс. солдат), и создана целая цепь мощных крепостей, прикрывавших две новые провинции — Верхнюю Германию и Нижнюю Германию, выкроенные из преж­ней территории Галлии по левому берегу Рейна. Эти крепости, бывшие вместе с тем легионными стоянками, стали основами больших прирейнских городов — Аргентората (Страсбург), Мо- гунциака (Майнц), Конфлуентов (Кобленц), Бонны (Бонн) и др.

Эти два страшных удара со стороны авангардных частей гран­диозного варварского мира были первыми предвозвестниками будущей борьбы, в которой должен был погибнуть старый рабо­владельческий общественный строй. Начало Римской империи уже отчетливо показывало и те силы, которые приведут к ее кру­шению и концу. Такими силами являлись оттесненные ею от всякой общественно-политической активности народные слои, обращенные в «презренную чернь»; затем все нарастающие, благодаря постоянным войнам, массы совсем обездоленных,

рабов, — главный объект полицейских предупредительных и карательных воздействий римского императорского государствен­ного аппарата; и, наконец, целое море с севера и с северо-востока обступившего римскую рабовладельческую державу «варварства», прорывавшегося к благодатным берегам Средиземноморья. Не­смотря на всю свою высокую технику железным римским легио­нам все труднее становилось сдерживать эти стихийные силы.

Когда в 14 г. н. э. Октавиан-Август умер, постановлением сената был причислен к богам как «божественный» и с необы­чайными почестями погребен в заранее построенном им мавзо­лее, а месяц его смерти — секстилий — был в память его назван августом,—еще нельзя было предвидеть, долго ли просуществует созданный им политический строй. Во всяком случае, в своем завещании сам Август уже рекомендовал своим преемникам не испытывать больше военное счастье, а придерживаться мирной внешней политики.

ГЛАВА LVIII

РИМСКАЯ КУЛЬТУРА КОНЦА РЕСПУБЛИКИ И ВРЕМЕНИ ПРИНЦИПАТА АВГУСТА.

Новый, тяжелый для народных низов режим военно-рабовла­дельческой диктатуры, как попутно отмечалось уже выше, весьма болезненно отразился на культурной жизни Рима. Подобно тому, как он оттеснил народные массы от общественной и политической деятельности, он приостановил и развитие культурного творчества масс, весьма активное в бурный период конца II и первой поло­вины I в. до н. э. Мало того, правительство принципата и сам глава его Август стимулировали такое направление культурной жизни и деятельности, которые в дальнейшем должны были неиз­бежно завести всю римскую культуру в безвыходный тупик.

Действительно, к середине I в. до н. э., в связи с мощным выступ­лением в 80—60-х годах широких масс римского населения, с притоком в Рим новых сил из получивших права римского гражданства городов и областей Италии, римская культура стала обнаруживать признаки близкого расцвета. Горячие дебаты на форуме, частые политические процессы в судах, оживленная дея­тельность коллегий и народных обществ смели те преграды и колодки, которыми правящие круги Рима старались еще в первой половине II в. сковать творческие силы пробуждающегося народа. Начиная со времени Гракхов, можно наблюдать в Риме пышный расцвет искусства красноречия.

Одни современный Гракхам поэт, Гай Луцилий, так изображает обще­ственную жизнь Рима второй половины II в. до н. э.: «Ныне от утра до ночи, в праздник ли то или будни, целые дни как народ, точно так же и важный се­натор, топчутся вместо по форуму и никуда не уходят: все предаются заботе одной, одному и тому же искусству — речь осторожно вести и сражаться ко-

варио словами». Выдающимися ораторами были оба брата Гракха, о чем мож­но судить не только по восторженным отзывам их современников, но и по со­хранившимся отрывкам их речей. «И дикие звери в Италии,— говорил, напри­мер, Тиберий, — имеют логова и норы, а люди, которые сражаются за Италию, ие владеют в ней ничем, кроме воздуха и света: лишенные крова, как кочев­ники, бродят они повсюду с женами и детьми... Их называют владыками мира, а они не имеют и клочка земли» (Плутарх, Тиберий Гракх, 9).

Замечательными ораторами были также жившие в период марианского движения М. Антоний (дед триумвира, консул 100 г.) и Л. Лициний Красс (консул 97 г.). Позднее прославился как оратор Кв. Гортензий Гортал (консул 69 г.); его называли «царем судов», но речи этого сторонника знати отли­чались своим «азианизмом» — воспринятыми от придворных гре­ческих риторов Азии напыщенностью, вычурностью и манер­ностью. Напротив, речи Г. Юлия Цезаря, считавшегося вождем демократического лагеря, удивляли даже его противников своей простотой, стройностью и способностью возбудить в слушателях горячее сочувствие («он говорил с таким же пылом, как воевал»). Но особенно прославился как оратор М. Туллий Цицерон (106—43 гг.), занимавший, как и в политике, среднее место между этими двумя направлениями ораторского искусства. Он изучал искусство красноречия у лучших греческих риторов на острове Родосе и в Афинах, тщательно готовился к каждому из своих выступлений, располагал свой материал по строго обдуманному плану и умел произносить свои речи с особым пафосом, захва­тывавшим слушателей. Большинство его речей сохранилось, так как обычно он сам их издавал после произнесения. Особенно известны уже упоминавшиеся выше его речи против хищного наместника Сицилии Берреса, речь о командовании Гн. Помпея, речи об аграрном законе, речи против Катилины и речи против Антония, так называемые «филиппики». Основные принципы ора­торского искусства он изложил в специальных сочинениях «Об ораторе», «Брут или о знаменитых ораторах» и др.

Благодаря ликвидации стеснительных ограничений и рим­ская литература могла сбросить с себя те маскировочные ухищре­ния — иносказания, полунамеки и т. д., —к которым ей приходи­лось прибегать в эпоху Энния и Плавта. Она стала теперь боль­шой общественной силой, открыла новые пути своего влияния на общественную и частную жизнь, создала для этого новые литера­турные формы.

Так, к той же эпохе Гракхов относится появление сатиры — нового, чисто римского вида поэзии публицистического характера. «Сатирой» или «сатурой» издавна называлось «блюдо из всякой всячины», которое подавалось в деревне в праздник урожая в со­провождении веселых, шутливых песен. Теперь так стали назы­вать особый вид поэтических произведений, в которых в форме насмешливой речи изображались различные непорядки и пороки общественной жизни. Изобретателем сатиры (inventor saturae)

считался уже у римлян упомянутый поэт Гай Луцилий (умер около 102 г.), родом из латинской колонии Суессы.

К сожалению, сохранились лишь небольшие отрывки от тридцати книг его сатир, в которых он «чистил весь Рим, не жалея соли», как выразился о нем позднее Гораций: доставалось и очень влиятельным людям, как, напри­мер, консулу Опимию, убийце Г Гракха, и другим. Писал Луцилий простым разговорным языком, так как сам заявлял, что «пишет для народа», и наи­более свободным из метрических размеров — гексаметром. Благодаря ему сатира обратилась в самый общедоступный и излюбленный вид римской лите­ратуры, выдвинувший позднее ряд выдающихся представителей (Гораций, Ювенал и др.).

Также и театр освободился от запрещения касаться злобо­дневных вопросов римской жизни. Новые авторы комедий конца II и начала I в. до н. э., как Титиний, современник Гракхов, Т. Квинкций Атта, современник Мария и Цинны, Л. Афраний, уже смело обращались к волнующим римское общество темам и одевали своих действующих лиц в римские костюмы, почему и произведения их назывались комедиями тоги (comedia togata). Изображались в них как простые люди — ремесленники, крестьяне («на муравья, воистину, походит сельский человек» — изречение, сохранившееся из одной такой комедии), так и выс­шее общество, например, высмеивалось легкомысленное поведение знати на «теплых водах». Одна комедия Титиния называлась «Женщина-законница» (Jurisperita), в ней, видимо, изображались новые женщины, добивавшиеся равноправия. В общем, это были писатели-демократы, творчество которых не нравилось римскому правящему слою, но он мог лишь бессильно шипеть, называя эти произведения «кабацкими» (tobernariae).

Особым успехом в народе пользовались в это время также «а т е л л а н ы» — старинные народные балаганные фарсы, став­шие теперь излюбленным зрелищем римлян.

Обычно в действиях участвовали четыре основные «персоны»: «почтенный папаша» (Pappus), шарлатан-философ (Dossenus), вечно влюбленный про­стак-неудачник (Массив) и пронырливый слуга, болтун, враль и обжора (Вассо) — все фигуры, ставшие излюбленными и в более позднем итальянском народном театре. Эти четыре маски давали возможность путем импровизации самих актеров создавать всякие смешные ситуации и комбинации, пародии на всем известные события, на свадьбы и похороны важных лиц и т. д. Появи­лись писатели, как Помпоний и Новий, которые стали давать таким сценкам литературную обработку (им приписывается сочинение до сотни ателлан); устраивались выступления молодежи, даже сам грозный диктатор Сулла увле­кался ими, выдумывал новые пародии и участвовал в их исполнении.

Наконец, и трагедия сделала значительные успехи. Трагический поэт Акций (умер около 85 г.) написал до 50 тра­гедий на сюжеты из греческой мифологии, но в оригинальной трактовке: борьба с тиранами, изгнание царей («Брут»), народные восстания являются основными мотивами его произведений. Особенно острые и меткие выражения трагиков в этом духе подни-

Мали, как рассказывает Цицерон, еще в период первого триум­вирата бурю рукоплесканий всего театра.

Новые условия жизни вызывали большую потребность в обра­зовании. Появилось множество начальных школ. Учителя грамоты («литераторы») у себя дома или прямо на улице, всего за плату в 8 ассов в месяц с ученика, обучали чтению, письму, начаткам счета. Дети более состоятельных людей после этого учились у «грамматика» — изучали произведения литературы, латинской и греческой, и заучивали наизусть отрывки из «Одиссеи» в пере­воде Ливия Андроника, сочинений Энния, Невия, трагедий Пакувия. Здесь же их знакомили с основами геометрии и музыки. Наконец, имевшие возможность получить высшее образование обучались у «риторов»; последние, часто приезжие греки, пре­подавали теорию словесности и философию. Такие (в особенности «грамматические») школы существовали, кроме Рима, и в горо­дах Италии; их посещали, по словам Горация, даже дети вольно­отпущенников и солдат.

В связи с распространением образования росло количество людей, выступавших с своими литературными произведениями, написанными не только в стихах, но и в прозе. Обычно они сперва читались в особых литературных кружках, иногда даже в салонах знати; затем во многих экземплярах они пере­писывались рабами-писцами особых предпринимателей-издателей и продавались в книжных лавках, в Риме — на форуме и ближай­ших к нему улицах. Громадное количество таких произведений не дошло до нас: в своей значительной части они были сознательно уничтожены во время правления Августа, так как не соответ­ствовали новому направлению его политики. Например, запре­щено и уничтожено было даже одно сочинение самого Юлия Цезаря— «Апофтегмата», представлявшее собой сборник раз­личных афоризмов. Но дошедшие до нас знаменитые «Записки» («Комментарии») Цезаря о галльской войне (7 книг) и о граждан­ской войне 49—48 гг. (3 книги) представляют собой прекрасный образец такого вида литературного творчества, в котором участво­вали широкие круги тогдашнего образованного общества.

Это как бы литературно оформленные заметки для памяти или листки записной книжки знаменитого полководца, опубликованные для того, чтобы привлечь симпатии широкой публики к делу завоевания Галлии, а затем — к его борьбе с Помпеем. Замечательным по простоте и ясности языком, в не­обыкновенно сжатой и в то же время легкой форме Цезарь рассказывает в них о событиях, в которых сам принимал участие, мастерски рисует порт­реты своих врагов, например заносчивого конунга свевов Ариовиста, муже^- ственного вождя восставших галлов Верцингеторига, картины сражений с гельветами, галлами и германцами, осаду галльской крепости Алезии, кровавую битву при Фарсале. И здесь же с замечательной точностью описы­вает он быт и нравы народов — галлов, бриттов и германцев, с которыми ему пришлось воевать. Как свойственно всякому составителю мемуаров, о многом он сознательно умалчивает (например, о жестоком разграблении Галлии его войсками, о собственном при этом обогащении, о беспощадных расправах с непокорными племенами и пр.), а иное и прямо искажает (в особенности

673

43 История древнего мира

в своем описании гражданской войны). Но все же его «Комментарии» являются одним из наиболее замечательных произведений не только римской, но и миро­вой литературы. Сохранившиеся продолжения «Комментариев» Цезаря, со­ставленные его офицерами, — восьмая книга записок о галльской войне и записки об александрийской, африканской и испанской войнах, — если и не могут ни в какой мере выдержать сравнения с сочинениями самого Цезаря, все же являются показателем распространения этого типа произведений в рим­ском обществе середины I в. до н. э.

Одновременно с тем и римская поэзия вступила в по­лосу своего расцвета, причем ее представители тоже не являлись профессиональными литераторами. Благодаря падению оказав­шихся теперь несостоятельными старозаветных традиций — обы­чаев предков, отцовской власти и пр. — в римском обществе стали бурно проявляться индивидуалистические тенденции. Освободив­шаяся от долго томивших ее уз личность стала особое значение придавать своим индивидуальным переживаниям, и в связи с этим в Риме к середине I в. до н. э. пышным цветом расцвела лирическая поэзия, т. е. поэзия индивидуального чувства. Появилась целая плеяда молодых лирических поэтов, преимущественно выходцев из высших слоев римского общества — Валерий Катон, Лициний Кальв, Г. Валерий Катулл, имевших большой успех. Молодые поэты, естественно, прежде всего устремились за образцами к современным им поэтам-грекам и стали подражателями упадоч­ной эллинистической, так называемой «александрийской» поэзии, изысканной по форме, напыщенной, полной ученых мифологи­ческих образов и сравнений. Но наиболее талантливые из них стали скоро отходить от этой замысловатой и причудливой.формы и свободно, без всяких прикрас передавать свои задушевные чувства и мысли. Особенно Г. Валерий Катулл (около 87—54 гг.) в звучных и трогательных стихах сумел передать свою любовь к некой Лесбии (собственно, Клодии, сестре трибуна Клодия) и свое глубокое горе, вызванное изменой его возлюблен­ной:

«О моей любви пусть она забудет! по ее вине иссушилось сердце, как степ­ной цветок проходящим плугом срезанный насмерть». Искренней скорбью исполнено и его стихотворение о смерти любимого брата; много стихотворений посвящено его друзьям, молодым поэтам его времени. Будучи горячим сто­ронником республиканского строя, он в метких эпиграммах выражал с такой силой свою ненависть к Цезарю и его развратным любимцам, что сам «импе­ратор единственный», как Катулл насмешливо называл Цезаря, побаивался остроумного поэта, жаловался на «вечное пятно, наложенное на него стиш­ками Валерия Катулла» (Светоний, Юлий, 73), и старался привлечь его на свою сторону.

Заслугой Катулла является также то, что он первый ввел в латинскую поэзию певучий греческий метрический размер (эолийский). В связи со всем этим он может быть признан осново­положником римской лирической поэзии.

Большие успехи сделала в это время и р имс кая наука. Семена ее занесены были в Рим греческими учеными, все чаще его посещавшими и иногда подолгу в нем жившими. Так, в доме Сципи­

она Эмилиана долго жил очень крупный греческий философ стоик Панетий (180—110 гг.), написавший значительный философский труд «О надлежащем». Неоднократно посещал Рим и его знаме­нитый ученик Посидоний (135—51 гг.), стремившийся придать стои­цизму религиозную окраску путем включения в него платонов­ского понятия мироправящей идеи красоты и добра. Он был вместе с тем замечательным историком, географом, астрономом. Помпей, Цицерон, Баррон ездили на Родос, чтобы учиться у этого прослав­ленного греческого ученого. Ряд второстепенных греческих рито­ров, философов, поэтов переселялись на постоянное жительство в новую столицу мира, становились учителями многих римских молодых людей.

Крупным представителем римской науки периода конца рес­публики являлся М. Теренций Баррон (116—27 гг.). Горячий сторонник республики, прославившийся своим выступ­лением против первого триумвирата, который он назвал «трех­главым чудовищем», Теренций Баррон с оружием в руках отстаи­вал республику против Цезаря. Попав в плен и принужденный отказаться от общественной деятельности, он затем всю свою жизнь посвятил кропотливому собиранию материала о дорогой ему старине. Баррон написал до 70 произведений (более 600 свитков); среди них особое значение имел его громадный труд «Древности римского народа» — колоссальный сборник материалов о зна­менитых деятелях, прославленных местах, о старинных обычаях и нравах, о религии древних времен.

Особые сочинения написал он о происхождении римского народа и воз­никновении Рима (он установил и так называемую «дату основания Рима» 754/53 г. до н. э.),о древних римских семьях «троянского происхождения», о латинском языке, его этимологии, склонениях и спряжениях, о древних писателях и их сочинениях, наконец, даже о сельском хозяйстве. В конце своей жизни он составил также «Энциклопедию», в которой излагал основы всех известных тогда наук. Неутомимый ученый, он выступал в то же время и как поэт, сочинив до 150 сатир на современное ему общество, написанных разговорной речью в тоне безыскусственной беседы, переходящей местами в стихотворный размер. К сожалению, лишь очень небольшая часть его сочи­нений (половина его исследования о латинском языке да трактат о сельском хозяйстве) дошли до нас. Это все, что осталось от гигантского труда этого римского энциклопедиста, оказавшего громадное влияние на своих совре­менников и давшего им, хотя и в сыром виде, обширный материал по многим отраслям знания.

Обширный вклад в римскую науку сделал также Цицерон. Кроме речей, ему принадлежит целый ряд сочинений по вопросам философии, популяризировавших среди римлян философские идеи греков. Таковы его трактаты «О государстве», «Тускуланские беседы», «Об обязанностях», «О дружбе», «О пределах добра и зла», «О природе богов» и др. Цицерон не был строгим последова­телем одного какого-либо философского учения, и его справедливо упрекают в эклектизме, хотя в основном он близок был к стои­цизму и много заимствовал у Панетия. Писал он преимущественно

в форме диалогов, чтобы сделать свою отвлеченную мысль более доступной для читающей публики и увлекать ее своим умелым и красочным построением речи. И несмотря на довольно поверх­ностный характер этих его философских произведений (так как некоторые из них писались в течение 2—3 месяцев), они впервые знакомили широкие слои римского общества с учениями знаме­нитых греческих философов (Цицерону приходилось даже уста­навливать самую латинскую философскую терминологию). Эти философские трактаты оказывали громадное влияние на все раз­витие римской философской мысли в течение многих последующих веков. Ими увлекались даже христианские писатели, как, напри­мер, Лактанций, Иероним, Августин, стремившиеся отречься от всякой «мирской мудрости».

Но самым замечательным представителем римской научной мысли половины I в. до н. э. был великий римский поэт-философ Тит Лукреций Кар (99—55 гг.), автор знаменитой фило­софской поэмы «О природе вещей». О жизни его почти ничего неизвестно; предполагают, что он был из сословия всадников, близок с видными римлянами, например, с претором Меммием, которому посвятил свою поэму, и Кассием, впоследствии одним из убийц Цезаря. Сочинение его издано Цицероном уже после смерти автора. Лукреций являлся горячим последователем мате­риалистической философии Эпикура.

Эпикуру не раз в своей поэме он посвящает восторженные слова: «О украшение Греции, ты, что из мрака впервые светоч познанья из­влек, объясняя нам радости жизни! Вслед за тобой я иду, и шаги свои сооб­разую с теми следами, что раньше стопы твои напечатлели» (III, 1—4). Лукреций ценил Эпикура в особенности за то, что последний освободил чело­века от всего, что, по его мнению, особенно мешает человеческому счастью,— от суеверий мрачной старины, от религиозных предрассудков, от культиви­руемого религией страха смерти и связанной с этим мучительной мысли о за­гробной жизни. Религия порождает изуверские и преступные деяния, напри­мер, человеческие жертвоприношения (Ифигения), и потому Лукреций от­крыто называет ее «гнусной» (impia).

Лукреций величает Эпикура «благодетелем человечества» за то, что в то время как «жизнь людей безобразно влачилась под рели­гии тягостным гнетом», он впервые «осмелился смертные взоры против нее обратить и отважился выступить против...». «И ни молва о богах, ни молньи, ни грома раскаты с неба его запугать не могли, но с тем большей отвагой силы души он своей напрягал, чтоб впервые крепкий замок сокрушить у затворенной двери природы». «Так животворная сила рассудка стяжала победу, и в бесконечность вселенной проник он рассудком и духом; победо­носно принес нам познанье тот грек о возможном и невозможном в природе, так что теперь религия нашей пятою попрана, нас же самих эта победа возносит до неба» (1,62—79).

Чтобы сделать это учение Эпикура доступным для возможно большего числа людей, Лукреций излагает его в стихотворной форме, насыщая свое изложение высокопоэтическими образами,

яркими красочными сравнениями и примерами: по его выраже­нию, он хочет отвлеченные мысли «сдобрить поэзии сладостным медом», подражая врачу, которому приходится давать детям горькое лекарство (IV, 11—25). Кроме того, как современник острой социальной борьбы в Риме, он насыщает и свое произведе­ние особым энтузиазмом и боевым настроением, не свойственным общему характеру учения основателя эпикурейской школы с его знаменитым лозунгом: «стремись к душевной безмятежности» («атараксии»).

По содержанию же поэма Лукреция, состоящая из шести книг, распа­дается на три части. Первые две книги заключают идущее от греческих мате­риалистов, Демокрита и Эпикура, учение об атомах и беспредельном мировом пространстве («пустоте») как единственных реальных основах мира. Из движения этих атомов в пространстве и возникают все явления и состояния природы. Вторая часть поэмы (книги третья и четвертая) трактует о природе «души», которая так же материальна, как и остальные части тела, и умирает вместе с ними; здесь же разбираются и различные явления психической жизни, которые все тоже сводятся к- их материальной основе. Наконец, в третьей части поэмы (книги пятая и шестая) дается величественная картина происхождения мира и возникновения человеческой культуры. Человек из животного состояния собственными усилиями, без какой-либо помощи богов поднялся до цивилизации, хотя и теперь еще много зла и пороков в челове­ческом обществе, в особенности безграничная алчность, благодаря чему «ныне в презрении медь, а золото в высшем почете» (V, 1275).

И Лукреций был далеко не одинок с своей материалистической концепцией. Атеистические и материалистические взгляды нахо­дили уже широкое признание в римском обществе. Они были свой­ственны и Цезарю, как показывает приводимая Саллюстием его речь на процессе сторонников Катилины в сенате в 63 г., и тем не менее громадным большинством триб он был тогда же выбран верховным понтификом Рима. Клодий и римские дамы даже обра­щали римские мистерии в настоящие фарсы — в место любовных встреч, а суды выносили им оправдательные приговоры. Пови­димому, к этому времени относится чье-то крылатое замечание, что сами авгуры не могут без смеха смотреть друг на друга.

Такой мощный подъем переживала римская культура в конце периода Римской республики. Основная причина лежала в ее народной основе — в тесном контакте с бурным общественным движением, выводившим к политической деятельности и культур­ному творчеству широкие слои римского и италийского общества: недаром и большинство представителей литературы и науки являлось выходцами из добившихся равноправия с римлянами различных областей Италии (Луцилий, Катулл, Баррон, Саллю­стий, повидимому, и Лукреций).

В следующий период принципата Августа эти же включен­ные в римское общество италийские элементы, по времени своего рождения относящиеся еще к концу республики, довели римскую культуру до ее так называемого «золотого века». Но вместе с тем, в связи с замиранием общественного движения масс в условиях жестокого режима военно-рабовладельческой диктатуры, это была

ее кульминационная точка, момент начала ее извращения. Она уже призвана была служить интересам высших правящих групп рабовладельческого общества, возглавляемых Августом, и спо­собствовать осуществлению их планов. Она приобрела особый внешний блеск за счет глубины своего внутреннего содержания.

Август хвалился, что он «принял Рим кирпичным, а оставляет его мраморным». В своих «Деяниях» он с гордостью перечисляет большое количество выстроенных им новых храмов и обществен­ных зданий, но все они связаны с теми или иными событиями из жизни «принцепса» и назначены были возвеличивать новую власть и ею восстановленное могущество рабовладельческого Рима. Поэтому, судя по их описаниям и сохранившимся остаткам, все они были построены в пышном и холодном официозном стиле, представлявшем смесь эллинистической высокопарности и изыс­канности с чопорной монументальностью древнего этрусско- италийского искусства.

Особой импозантностью и роскошью отличался выстроенный из драго­ценного мрамора новый обширный «форум Августа», назначавшийся, однако, уже не для народных собрании, а для судов и других правительственных уч­реждений. Окружавшие его колоннады замыкались величественным храмом Марса-Мстителя — символом выполнения Августом мести за убийство Це­заря. Не меньшей роскошью и величавостью отличался и новый храм Апол­лона на Палатине (содействию Аполлона приписывалась победа над Анто­нием при Акциуме), и храм Юпитера Громовержца на Капитолии, построен­ный в память спасения Августа от удара молнии, убившей шедшего впереди его раба. Все другие новые здания носили имена членов семьи Августа: рос­кошный портик на рыночной площади был назван портиком Ливии, жены Августа; базилика — базиликой Юлии, дочери Августа; театр — театром Марцелла по имени ее первого мужа.

Холм Палатин обратился в императорскую резиденцию, и здесь был воздвигнут великолепный дворец — «дом Августа». На Марсовом поле Август уже при жизни выстроил грандиозную круглую усыпальницу, в стиле кургана древних этрусских царей, для погребения членов всего своего правящего дома и своих преем­ников. В том же духе побуждал он строить и своих друзей — Мецената и в особенности Агриппу: последний, кроме нового водопровода и роскошных терм, воздвиг также знаменитый Пантеон — грандиозный круглый храм, посвященный богам всех народов восстановленной Римской державы. По постановле­нию раболепствовавшего сената в честь Августа как миротворца был построен в 13—9 гг. обширный «Алтарь мира» с окружающими его громадными рельефными изображениями самого принцепса и его семьи, с шествующими за ними сенатом и народом. Громад­ное техническое мастерство художников здесь особенно явно соединяется с леденящей сухостью официозной трактовки сюже­тов из придворной жизни, не скрывающей тенденций всемерно возвеличить правящую династию.

Теми же чертами казенного академизма отличается и скульп­тура этого времени. Заказывалось множество статуй для украше­

ния улиц, площадей и храмов. Весь форум Августа был уставлен статуями героев римской истории, начиная с Ромула и кончая Помпеем, с соответствующими хвалебными надписями (elogia) под ними — наглядный показ роста могущества Римской дер­жавы. Особенно много заказов было на статуи самого Августа, и они дошли до нас поэтому в большом количестве. Наибольшей известностью пользуется статуя Августа, найденная близ П рима-Порта, изображающая его в пышном панцыре и в позе полководца-победителя, обращающегося с речью к победоносным войскам, между тем как всем было известно отсутствие у него спо­собностей военачальника. На серебряных кубках (например, найденных в Боскореале), на резных камнях-камеях и других мелких произведениях искусства Август изображается даже сидя­щим среди богов и принимающим выражения покорности от покоренных провинций. Характерный для прежнего римского демократического искусства реализм сохраняется теперь лишь в трактовке одежды и обстановки. Лица же и фигуры высокопо­ставленных лиц идеализируются; художники уже утрачивают былую свободу, а произведения их — подкупающую непосред­ственность: они уже принуждены подчиняться известному канону, устанавливаемому сверху.

Свободное выражение мыслей не допускалось в период прин­ципата Августа и в других областях культурного творчества. Вырождается в связи с этим ораторское искусство: оно обращается в пустые упражнения риторического характера, в чистое красно­байство, о чем со скорбью пишет Тацит в своем «Разговоре об ора­торах». Значительным стеснениям стало подвергаться творчество историков. Азиний Поллион, очень влиятельный и заслужен­ный цезари’анец, не одобрявший политику Октавиана по отноше­нию к Антонию, должен был оставить неоконченным свой труд по истории гражданских войн (с 60 г.). «Предмет твой полон опас­ности, ты с ним вступаешь прямо в пламя, что под обманчивым пеплом скрыто», — предупреждал его Гораций в своей обращен­ной к нему оде (II, 1, 6). Видный оратор и историк Кассий Север был сослан на остров Крит за резкую критику действий Августа и его сотрудников, причем впервые к такого рода выступлениям стал применяться «закон об оскорблении величия римского народа». Сообщая об этом, Тацит негодует, так как, по его словам, «прежде осуждались дела, а слова не наказывались» (Анналы, I, 72). Сочинения Т. Лабиена были даже сожжены по постановле­нию сената, так как в них автор открыто выражал свое прекло­нение перед республиканским строем. Даже Тита Ливия Август осуждал за его похвальный отзыв о Помпее и называл «помпеян- цем» (Тацит, Анналы, IV, 34). Поэтому историческая наука этого времени в лице Тита Ливия и Дионисия Галикарнасского тоже в значительной мере приобретает официозный характер. Она начинает неумеренно подчеркивать величие деяний Римского государства и с открытым осуждением относиться к народным

движениям и его вождям (например, у Ливия все вожди плебеев изображаются как злостные смутьяны и демагоги).

Беспрепятственно развиваться в период принципата Августа могли только науки, стоявшие вдали от политики, как фило­логия и юриспруденция. К этому времени относится деятельность очень крупных римских грамматиков, как Юлий Гигин и Веррий Флакк (последний написал сочинение «О значении слов»). В юрис­пруденции складываются две соперничающие школы, Антистия Лабеона и Атея Капитона, занимающиеся изучением, толкова­нием и систематизацией римского права. Высшее римское общество с особым увлечением начинает заниматься философией, но теперь учение Лукреция уже не находит себе сторонников, и о нем, равно как о его великом творении, нет совсем упоминаний в тог­дашней литературе. Наибольшим успехом с этого времени поль­зовалась школа стоиков, крупнейшим представителем которой стал в начале I в. н. э. Аттал, учитель знаменитого впоследствии Сенеки. Философия стоиков была близка утратившему свое былое господство римскому высшему обществу этого времени тем, что побуждала не придавать значения явлениям внешнего мира, как «находящимся вне нашей власти», и сосредоточивать свои иска­ния на «мире внутреннем», на «жизни души». Человеку следует выработать нормы такого «мудрого личного поведения», которые бы создавали внутреннюю невозмутимость, бесстрастие (апатия), — в чем и заключается истинное счастье.

Однако общественная активность, которой уже не было места в политической жизни, еще продолжала теплиться во множестве литературных кружков разных направлений, и сюда уст­ремилась вся избыточная энергия образованных слоев римского общества. В моду вошли теперь даже публичные выступления лите­раторов и любителей с их новыми произведениями (рецитации) и диспуты на разные литературные темы (контроверсии).

Бывали, несомненно, выступления и оппозиционного характера. Так, сохранилось одно стихотворение под названием «Проклятия», в котором не­известный автор (некоторые предполагают — один из друзей Катулла, Вале­рий Катон) проклинает «нечестивого воина», захватившего его владение, и призывает нивы и плодовые деревья не радовать захватчика своим урожаем: пусть небесный огонь спалит леса, а воды хлынут на тучные прежде земли, так чтобы пришельцу-насильнику пришлось вместо земледелия заняться на них рыболовством!

Понимая значение литературы как большой общественной силы, правительство Августа постаралось овладеть и ею. Оно покровительствовало возникновению литературных объединений полуофициального характера, группировавшихся вокруг предан­ных новому режиму лиц, обладавших притом значительными средствами для материального обеспечения примкнувших к ним видных деятелей литературы. Так возник литературный кружок Г. Цильния Мецената, префекта города Рима, который и сам известен был своими литературными опытами, Меценату удалось

привлечь в свой кружок наиболее известных поэтов 30-х годов, как Вергилий, Гораций, Проперций. Подобные же кружки обра­зовались и вокруг видных цезарианцев М. Валерия Мессалы и Азиния Поллиона; последний основал в 39 г. в Риме даже первую публичную библиотеку. Оппозиционные поэты, как Фанний, Пантилий, поклонники своих старых республиканских предшест­венников, в особенности Луцилия, издевались над лощеными, но холодными виршами поэтов меценатовского круга, презирали их за пресмыкательство перед власть имущими, за прислужничество. За это последние мстили им жестокой критикой их произведе­ний, объявляли жалкими ничтожествами, презренной литера­турной «чернью». В конце концов благодаря своим высоким покровителям они добились полного исчезновения враждеб­ного им направления и связанных с ним литературных произ­ведений. Но и жизнь этих преуспевших и покровительствуемых поэтов сложилась так, что им не приходилось радоваться своей победе.

Самым крупным представителем римской поэзии времени Августа, оказавшим громадное влияние на всю последующую не только римскую, но и мировую литературу, был П. Вергилий Марон (70—19 гг.). Родина его —сельские окрестности города Мантуи в Цизальпинской Галлии, где у него было небольшое имение. И несмотря на отличное образование, полученное им сперва в Мантуе, а затем в Риме, он, по существу, всегда оставался типич­ным селянином, мягким, добродушным, незлобивым. Даже в его облике современники находили «что-то деревенское» (rusticana). Он и воспевал в своем первом произведении «Буколики» (пасту­шеские песни) сельскую природу, подражая изящным идиллиям Феокрита. Во время проскрипций Вергилий едва не погиб от ворвавшихся в его усадьбу солдат и принужден был отдать им свое имение. Лишь благодаря долгим хлопотам в Риме удалось ему восстановить свои права. Эти поиски заступников в Риме сблизили его с видными цезарианцами, но за услуги ему пришлось платить новыми, в их честь сочиненными эклогами. С начала 30-х годов он стал уже постоянным посетителем кружка Мецената и вскоре превратился в общепризнанного главу официозной римской поэзии. По прямому поручению Мецената, а возможно, и самого Августа, встревоженного признаками упадка земледелия в Италии, Вергилий написал в конце 30-х годов второе свое произведение, «Георгики» (сельские поэмы). Это целое сельскохозяйственное руководство в четырех книгах по вопросам земледелия, садовод­ства, скотоводства и пчеловодства, написанное в яркой поэтиче­ской форме, полное замечательных по красочности описаний сель­ской природы. Оно вполне соответствовало поэтическому дарова­нию и вкусам Вергилия, но уже в нем поэт испытал на себе значи­тельное влияние своих покровителей. Нарушая глубоко искренний и задушевный тон своей поэзии, он должен был во вступлении к первой песне своих поэм вставить полное откровенной дести,

высокопарно-молитвенное обращение к молодому Цезарю-Окта­виану и объявить его новым божеством: скоро он новой звездой засияет на небе, ему подвластны будут все явления жизни на земле и море. Вергилию пришлось выбросить заключительную часть своей последней, четвертой книги, в которой он с похвалой отзывался о поэте Корнелии Галле, попавшем в опалу и принуж­денном покончить самоубийством.

Самым мучительным испытанием для Вергилия было поручение, совсем не соответствовавшее его поэтическому дарованию, — напи­сать героическую поэму, которая затмила бы Гомера и прославила бы прошлое Рима и предков Августа в лице троянского выходца Энея. Одиннадцать лет работал Вергилий над своей «Энеидой» (с 30 по 19 г.); он рассказывал в двенадцати песнях древние пре­дания и собственные вымыслы о том, как после долгих странствий Эней с сыном Юлом и троянской дружиной прибыл в Лациум и положил начало династии латинских царей, из потомства которых вышли Ромул и Рем — основатели Рима, а от Юла — род Юлиев. Попутно в виде многих «пророчеств» вводил он и наиболее славные эпизоды из дальнейшей истории Рима, а также события, касаю­щиеся самого Августа и его семьи. Но Вергилий сам должен был признать, что труд его оказался неудачным, не соответствующим его замыслу и высоким требованиям, которые предъявлял к своему произведению поэт. Вергилий неспособен был по своему мирному и мягкому характеру изображать богатырей, герои­ческие подвиги, войны и битвы; сам Эней вышел у него весьма нерешительным и вялым, не героем, а лишь «благочестивым отцом». Зато необыкновенным поэтическим чувством проникнуты описания страданий покинутой им карфагенской царицы Дидоны, так что читатель гораздо более сочувствует ей, чем обманувшему ее Энею. Кроме того, лесть Августу и его приближенным введена была в поэму в такой неумеренной и отвратительной форме, что должна была коробить чуткого поэта. Есть сведения, что, недоволь­ный своим произведением, которое он никак не мог закончить, Вергилий предполагал даже сжечь его, но преждевременная смерть от солнечного удара во время посещения Греции помешала ему осуществить это намерение. По распоряжению Августа, поэма его была опубликована. Правительство постаралось, чтобы она стала самым популярным произведением у римлян: ее изучали в школах, многие знали ее наизусть, ею восторгались в средние века и даже в новое время. Однако современная наука признает, что она далеко не является тем совершенным произведением литературы, которое мог бы дать великий римский поэт, если бы не принужден был творить в несвойственном его дарованию духе.

После смерти Вергилия главою римских поэтов стал Кв. Гораций Флакк (65—8 гг.), величайший лирический поэт Рима. Сын вольноотпущенника, он стараниями отца, готовив­шего его к служебной карьере, получил хорошее образование,

даже учился в Афинах, где его застала гражданская война 44— 43 гг. Вместе с другими молодыми римлянами, учившимися там, он добровольцем вступил в армию последних защитников респуб­лики Брута и Кассия и после ее разгрома при Филиппах некоторое время провел в изгнании. Возвратившись в связи с амнистией 40 г. в Рим, он принужден был за отсутствием иных средств к существо­ванию (маленькое имение его отца было захвачено солдатами триумвиров) поступить простым писцом к одному римскому квестору. Именно в это время «бедность дерзновенная» (paupertas audax), по его выражению, и побудила его заняться поэзией. И вот, в первых своих произведениях, относящихся к началу 30-х годов, в язвительных «Эподах», написанных ямбическими стихами, и в пер­вых «Сатирах» он изливал свое отчаяние по поводу торжества всего того, что он ненавидел и против чего боролся. В них (эподы 4-я и 16-я) слышится отзвук его республиканских идеалов, по ним можно бы предположить, что из него выработается крупный поэт- общественник.

На почве этих первых опытов Гораций сблизился с Вергилием, который ввел его в кружок Мецената. Последний сперва очень холодно принял молодого поэта из оппозиционного лагеря. Но постепенно они сблизились, Гораций получил в подарок от Мецената отличное имение и вошел в круг новых хозяев Рима. Октавиан даже приглашал его стать своим личным секретарем. К 30 г. Гораций стал уже совсем иным: издавая свои «Сатиры», он уже посвящает их Меценату, а в новом своем произведении, изящных «Песнях» (или «Одах»), он радуется победе Октавиана при Акциуме, молится о благополучном возвращении «Цезаря» из похода, впадает в патриотический тон. Теперь Гораций призывает к веселью, к наслаждению жизнью, «чтобы миг счастливый ловить, не веря грядущему», пишет пикантные стихи на эротические мотивы. В 17 г. по поручению самого Августа он сочиняет свою знаменитую хвалебную «Юбилейную песнь», а затем, вскоре после этого, свою последнюю, четвертую книгу «Песен», в которой вос­хваляет подвиги пасынков Августа — Тиберия и Друза. На этом Гораций как бы обрывает свое лирическое творчество и в последние годы своей жизни пишет лишь две книги стихотворных «посланий» к Августу, Пизонам и другим, в которых трактуются бытовые, философские и литературные темы.

«Песни» («Оды») Горация по форме своей — лучшие образцы римской ли­рики, ее вершина. Они написаны певучим эолийским или лесбийским разме­ром, т. е. размером стихотворений лучших лирических поэтов Греции, Алкея и Сапфо. Размер этот Гораций приспособил к особенностям латинского языка значительно лучше, чем Катулл, почему и заявляет гордо, что он «первый переложил эолийскую песнь на италийский лад». Они увлекают тонкой пере­дачей личных переживаний и чувств поэта,идет ли в них речь о любви, дружбе, радости или скорби. Но в них же можно заметить и первые следы начинаю­щегося заката римской культуры. В произведениях Горация уже нет той гор­дой свободы, тех передовых идеалов, которыми блещут произведения вольных поэтов и литераторов республиканской поры.

Особенно трагична была участь третьего великого поэта времени Августа — П. Овидия Назона (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.). Это поэт необычайной силы и величайшего таланта: по его собственным словам, все, что бы он ни пробовал писать, обра­щалось в стихи. Но на нем особенно тлетворно отразилось упадоч­ное моральное состояние римского высшего общества, которое, охладев к общественной и государственной жизни, запуганное гражданскими войнами, проскрипциями и казнями, жадно стало искать острых чувственных наслаждений, предалось откровенному прожиганию жизни. Так и Овидий, сын состоятельного всадника из Сульмоны (в области пелигнов), добровольно уклонившийся от всякой служебной и общественной деятельности, обратился в певца легкомысленной светской любви. Уже в двадцатилетием воз­расте он издал целый сборник сочиненных им любовных писем мифических героинь («Героиды»), в которых они исповедаются в любви к своим возлюбленным (Пенелопа — к Одиссею, Бри- сеида — к Ахиллу, Дидона — к Энею, Медея — к Язону и т. д.). За этим последовали его «Песни любви», с такой неслыханной откровенностью повествующие о его любви к некой Коринне, что сам поэт несколько позднее сжег две книги из пяти этого насыщен­ного необычайной чувственностью произведения. Но особый скан­дал в придворных кругах вызвала эротическая поэма Овидия «Искусство любви». В подражание дидактическим произведениям обычного типа это сочинение Овидия с игривой серьезностью в замечательной по мастерству форме преподает правила, как мужчинам и женщинам соблазнять друг друга и, если того они желают, сохранять приобретенную любовь.

Поэту пришлось жестоко пострадать за такую неслыханную дерзость. Грозным приказом самого Августа он «как гнусный раз­вратитель» был в 8 г. н. э. сослан в отдаленный город Томы, находившийся на западном, диком тогда побережье Черного моря. И напрасно писал он оттуда «Песни скорби» (Tristia) и «Послания с Понта», умоляя Августа о прощении, а друзей побуждая хода­тайствовать за него. В этих его произведениях много искреннего, неподдельного чувства и замечательные по красочности описания той суровой обстановки на самой окраине римской державы, в которой пришлось жить поэту-изгнаннику до самой его смерти. Эти произведения высоко ценил Пушкин, давший трогательный образ ссыльного Овидия в своих «Цыганах». Пушкин справедливо считал, что понтийские элегии выше всех прочих сочинений Овидия. Овидию принадлежат также два больших поздних незакон­ченных произведения — «Фасты» (поэтическое изображение обря­дов и сказаний, связанных с римским календарем) и «Метаморфозы»; в последнем он тоже в весьма фривольном тоне и тоже часто в связи с какими-либо любовными обстоятельствами изображает превра­щение богами людей в различные растения и животных. Впрочем, следует отметить, что «Метаморфозы» дают яркий и красочный материал по античной, в особенности греческой, мифологии,

В том же эротическом жанре, на который растратил свой гро­мадный талант даровитейший из римских поэтов, писали и многие другие современные ему выдающиеся представители римской поэзии времени Августа, как Тибулл и Проперций, даже поэтессы, как некая Сульпиция, шесть дошедших до нас любовных элегий которой по своему поэтическому мастерству нисколько не уступают лучшим произведениям римской лирики. Всем им пришлось творить в такую эпоху, когда у римского обще­ства, в связи с заменой республиканского строя режимом монар­хического типа, каковой фактически представлял собой принципат, уже не было простора для общественной активности и когда стали замирать все идеалы гражданственности. Для свободной поэзии уже не было ни места, ни достойных сюжетов, и поэтам приходилось либо обращаться в придворных льстецов, либо закапываться в мелочи личной жизни и личных переживаний; да и последние требовалось передавать условными приемами установившегося в правящих кругах этикета. Естественно, что эта внутренняя опу­стошенность римского общества, так болезненно проявившаяся в области литературы, должна была зловеще сказаться и во всех областях культурной жизни Рима и подготовлять тот идеологи­ческий кризис, который будет все больше нарастать и расширяться в дальнейшей истории Римской империи.

<< | >>
Источник: ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА. УЧЕБНИК ДЛЯ УЧИТЕЛЬСКИХ ИНСТИТУТОВ ПОД РЕДАКЦИЕЙ В.Н.ДЬЯКОНОВА, Н. М. НИКОЛЬСКОГО. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР МОСКВА, 1952. 1952

Еще по теме § 4. Политическая система принципата.:

  1. 1. ПРИНЦИПАТ АВГУСТА И СОЗДАНИЕ НОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ
  2. 29) Основные политические силы и их взгляды на перестройку. Какие цели «архитектуры перестройки» ставили перед собой в реформировании политической системы СССР? Совпали ли эти цели с результатами политической реформы? Аргументируйте свой ответ.
  3. 37. Кризис 1992-1993 гг. в России и его последствия для развития политической системы. Поясните, в чем главная суть противостояния в верхах власти, какие противоречия явились причиной политического кризиса октября 1993 года? Какие нравственные уроки из политических событий осени 1993 г. можно извлечь?
  4. 29) Политическая жизнь СССР в 20-30 гг. XX в. Формирование тоталитарной системы.
  5. Эволюция государственно-политической системы
  6. 59) Перестройка в СССР: попытки реформирования экономики и обновления политической системы. (25)
  7. 35. Образование СССР. Формирование советской политической системы 1920-1930-х гг.
  8. РЕФОРМА ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА В КОНЦЕ 80-Х - НАЧАЛЕ 90-Х ГОДОВ.
  9. 13 Попытки модернизации политической и социально-экономической системы в начале Х1Х в.
  10. Политическая система России в октябре 1905 – феврале 1917 гг. Опыт российского парламентаризма.
  11. 46. Особенности политического развития в 2000-2011 гг. Выделите основные этапы, раскройте содержании е выражения «укрепление позиций государства в обществе. Насколько продвинулась реформа судебной системы в последние годы?
  12. СИСТЕМА ОРГАНОВ ВЛАСТИ И УПРАВЛЕНИЯ В СССР В 20-Е - 30-Е ГОДЫ. ФОРМИРОВАНИЕ И УПРОЧЕНИЕ АДМИНИСТРАТИВНО-КОМАНДНОЙ, ТОТАЛИТАРНОЙ СИСТЕМЫ.
  13. 1. ПРИНЦИПАТ II ОБЩИНА