<<
>>

Приметы образа «пастуха» АБХАЗСКИХ НАРТСКИХ СКАЗАНИЙ*

Настоящая статья посвящена анализу некоторых примет образа «пастуха» из сюжета о рождении героя из камня аб­хазского эпоса «Нарҭаа». Мы попытаемся показать, что черты, характерные для этого образа, присущи и некото­рым другим персонажам нартских сказаний абхазов, схо­жие приметы обнаруживаются и у персонажей фольклора и ранних письменных текстов из традиций других народов мира.

Такое сопоставление имеет целью в самых общих чертах вскрыть семантику черт пастуха, не затрагивая про­блемы конкретных истоков этого образа. Мы привлекли для сравнения лишь несколько образов из фольклора и ранних письменных текстов других культур. Это обуслов­лено спецификой поставленной задачи и ограниченным объёмом статьи. Очевидно, что типологический материал может быть существенно расширен. Следует также доба­вить, что обсуждаемая в статье проблематика исследова­лась многими авторами на материале целого ряда культур[224][225]. Некоторые полученные ими результаты применяются нами для анализа образов нартских сказаний.

Рассмотрим вкратце содержание текстов, в которых за­свидетельствован образ нартского пастуха. В различных записях имя этого пастуха варьирует": Зарҭыжә, Ерчхьоу, Ирмыза и т.п. Порой вместо имени дается лишь его про­звище «пастух нартов» (нартаа рыжәхьча; нартаа рыжәқәа ирыцыз ачныр). Разнятся и описания образа пастуха. В не­которых текстах они предельно просты. Пастух бродит со скотом по берегу реки. Он замечает на противоположном берегу реки неувядающую мать нартов Сатаней[226][227].

Во многих других текстах перечислен ряд существен­ных примет образа пастуха. Сатаней прядёт, белит в реке холсты (или стирает у реки и т.п.), на другом, противопо­ложном берегу реки она замечает пастуха. Он спит, скрю­чившись (дейыреахэ), среди стада скота в тени дерева (де­ревьев).

У пастуха гигантские, длиною во весь рост брови, они прикрывают его глаза:

Иџьымшь ах’эы кыдссыла Дангылау асаара иназуа, Кабина ащпа анаслагь, Их’агэта инага иқьнажьуа Илакҭа х'тны иаанарцшуа[228].

Сатаней окликает пастуха и пробуждает его ото сна. Пастух может взглянуть на нее, только раздвинув свои гус­тые брови (иџьымшьқәа данрых’а-аарых’он, даацшызар)[229]. Глаза у него очень большие, выступают из орбит (ила хпыжза)[230]. Приметы, подобные тем, которые характерны для образа пастуха, присущи и другим персонажам нарт­ских сказаний. Так, согласно тексту' о рождении Сасрыквы,

записанному Ш Салакая в 1959 г.[231], Сасрыква отправляется на поиски своего отца. В пути герой переправляется через реку и вскоре, следуя по приметам, указанным ему мате­рью, находит предмет своих поисков. Отец, который назван в тексте Уарчхьоу, погоняя могучих зубров, вспахивал по­ле. Сасрыква приветствовал его. В ответ Уарчхьоу «при­поднял свои брови» (иџьымшьқәа даахан) и поздоровался. Затем следует назидательный рассказ Уарчхьоу о том, что в стране, в которой он живёт, всякий, включая и женщин, сильнее Сасрыквы.

Несмотря на мотивировку этого сказания — поиски Сасрыквой своего отца— нет сомнений в том, что в нём представлен хорошо известный сюжет о поисках Сасрыквой человека более сильного, чем он сам[232]. В этом последнем сюжете, подобно вышеупомянутому, Сасрыква встречается в пути с могучим пахарем: комья земли, вывороченные плугом пахаря, величиной с целый дом. Сасрыква обраща­ется к нему с приветствием, но тот не отвечает ему. Тогда Сасрыква колет его копьём. В ответ пахарь хватает Сасры­кву вместе с конём и засовывает под ком земли.

Внешность пахаря, силу которого познал Сасрыква, весьма необычна. У него отсутствует половина тела: нет ноги, руки и уха. Если исходить из того, что и в сказании о поисках Сасрыквой своего отца, и в тексте о встрече с па­харем представлен один и тот же сюжет, то можно считать, что длинные густые брови, половина тела— это приметы облика одного и того же персонажа — пахаря.

Можно при­влечь и некоторые другие нартские сказания, в которых встречаются персонажи, наделённые чертами, подобными тем, что присущи пастуху и пахарю.

Так, согласно сказанию «Сасрыква и женщина-олгагд'»[233], нарты во время похода вступают в дремучий лес. В нём они

встречают женщину-людоедку: её густые брови достигают земли, пятки ног повёрнуты вперед, а носки — назад, рот её размером в локоть и пядь.

В другом сказании, в котором засвидетельствован хоро­шо известный сюжет о похищении Сасрыквой огня у вели­кана, привлекает к себе внимание как сама ситуация, в ко­торой застаёт великана Сасрыква, так и описание образа этого существа. Великан, как и пастух, находится в состоя­нии сна. Причём, он спит, свернувшись, у огня (ихи ишьа- пи еилацсаны; иеакэыршаны)[234]. Эта манера сна великана отчасти напоминает и манеру сна пастуха (ср. деюыреахэ). Необычную манеру сна великана удалось разъяснить путём сравнения абхазских и соответствующих адыгских сказа­ний[235]. В одном варианте последних сказаний подчёркивает­ся зооморфный характер владельца огня: у него семь голов и хвост как у змеи.

Характерными приметами помечаются в сказаниях и сами нарты В частности, в текстах подчёркивается, что по глазам можно отличить нарта от существ, с которыми он встречается в своих странствиях. Так, нарт Уахсит, потеряв жену', отправился на ее поиски к великану'. По пути он об­лачился в одеяние (букв, шкуру) свинопаса и обрёл новый облик. Но жена узнала его по глазам[236].

Когда братья-нарты находились в походе, злые жены сбросили единственную сестру нартов, прекрасную Гунду,

в пропасть. Её вызволил из беды юноша Алхуз и увёз к себе в родительский дом. Нарты же, узнав об исчезновении се­стры, дали обет, что не вернутся домой, пока не найдут её. После долгих странствий один из нартов прибыл к дому Алхузовых. Время и страдания изменили его облик. Лишь по глазам Гунда узнала брата[237].

В чём именно состоит это отличие глаз Уахсита.

глаз брата Гунды, в тексте не сказано. Это может быть установ­лено путем привлечения других фольклорных и этнографи­ческих материалов из традиции абхазов.

Теперь мы попытаемся выявить семантику характерных примет, присущих как образу пастуха, так и некоторым дру­гим персонажам эпоса. В этой связи следует сказать о том, что в самой структуре абхазских нартских сказаний такие персонажи как пастух, пахарь, великан, у которого Сасрык­ва похищает огонь, и некоторые другие предстают в каче­стве существ «иного», «потустороннего» мира[238].

Связь этих персонажей с «тем» миром проявляется и в их характерных приметах, упомянутых выше.

О достоверности такой интерпретации отличительных черт пастуха (а также пахаря, великана и т.п.) свидетельст­вуют фольклорные и ранние письменные тексты из других культур. Мы ограничимся двумя-тремя свидетельствами.

В частности, сон и пробуждение пастуха, о которых идёт речь в абхазских сказаниях, могут быть сопоставлены с описаниями состояния, в котором пребывает божество, например, в хеттском мифе об исчезнувшем боге. Согласно наиболее известной версии мифа (которая обнаруживает сходство с целым рядом подобных текстов, распространён­ных в культуре народов Средиземноморья), бог раститель­ности Телепину в гневе исчезает из страны. В стране на­ступают трудные времена: «Ячмень (и) полба не созревают.

Крупный, мелкий скот и люди не зачинают (потомства), а те, что зачали, не рожают... внутри страны голод наступил, люди и боги от голода стали погибать». В конце концов, бога находит в ином мире пчела; ужалив Телепину, она про­буждает его ото сна. Возвращение бога связывается с воз­вращением плодородия.

Этот миф, по-видимому, являлся частью весеннего ри­туала, связанного с вызыванием плодородия в начале весен­него цикла. Вызывание (в том числе выкликание, гуканье) весны и связываемого с ней божества засвидетельствовано во многих других культурах.

Для интерпретации примет, свойственных персонажам иартских сказаний, мы можем привлечь, например, описания некоторых символов китайской мифологии. В частности, обращает на себя внимание зооморфное божество, имено­вавшееся «Освещающий Тьму» или «Дракон-Светильник» (первое имя — наименование божества по его функциям, второе — по облику)[239]. У этого бога, согласно китайским источникам, человеческое лицо и туловище дракона, но нет ног (в комментариях же к одному из источников — «Хуай- наньцзы» отмечается, что «Освещающий Тьму» был одно­ногим)[240]. Функции этого божества описываются следую­щим образом: «Когда он закроет глаза, наступает тьма, откроет — появляется свет. Не ест, не спит, не дышит. Он дарует ветер и дождь. Он освещает Великую Тьму»[241].

Одна из примет этого бога свойственна и некоторым другим персонажам китайской мифологии. В образе одно­ногого быка или одноногого дракона представлялось боже­ство грома Куй[242]. «Когда [оно] входит в воду или выходит из неё, то тут же поднимается ветер и льёт дождь. Оно све­тится, как солнце и луна, гремит, как гром».

Как существа с человеческими лицами, с туловищами животных, с одной ногой и одной рукой изображались мно­гие оборотни[243].

Подобные приметы характерны для демонических пер­сонажей в сказках о змееборстве на мосту в белорусской и украинской традициях: «с одним боком, с ОДНИМ оком, с ОД­НОЮ рукою и половиной головы, половиной бороды»[244].

Следует также отметить, что одноногость могла воспро­изводиться в ритуале. Так, среди магических действий царя, как священного символа человеческого коллектива, в древ­ней Индии встречается стояние на одной ноге[245][246]. Интересной параллелью к образу пастуха может быть гоголевский Вий"', вероятно, заимствованный писателем из народного украин­ского предания. Это подземное существо, характерной при­метой которого являлись длинные веки, опущенные до зем­ли. Взгляд ужасного существа смертелен. Само имя Вия может быть связано с украинским именем нарицательным, имеющим значение «ресница».

Близкие параллели к Вию выявлены в кельтском эпосе, в русских и белорусских сказках. В частности, согласно од­ной русской сказке, старик — муж ведьмы лежит на желез­ной кровати. Он просит богатырей приподнять его брови и ресницы железными вилами, чтобы он мог посмотреть.

Схожий образ представлен и в якутском фольклоре. Это Кыдай-Бахсы — предок кузнецов Он живёт в подземном мире. Веки глаз его всегда опущены, и когда ему нужно что-нибудь увидеть, «то восемь человек сверху и снизу от­крывают железными крючьями ему глаза»[247].

Одна из самых ранних письменно засвидетельствован­ных параллелей к характерной примете «пастуха» из нарт­ского эпоса встречается в хурритском эпосе «Песнь об Ул-

ликумми». В этом тексте[248][249], сохранившемся в переводе на хеттский язык (приблизительно XIV в. до н.э.), говорится о том, что у гиганта подземного мира Упеллури, который, подобно греческому Атланту, держит на себе небо и землю, глаза обычно закрыты: «Когда бог Эа закончил говорить, он пошёл к Упеллури. И Упеллури открыл (букв, „поднял4') (свои) глаза и увидел бога Эа». Эта же черта характерна и для владыки подземного мира Энлиля.

Подобно Упеллури и Энлилю схожей чертой наделён каменный Улликумми Богиня Иштар (по-хурритски Саву- ска) безуспешно пыталась пением и музыкой зачаровать Улликумми. Наконец из морской пучины поднялась Ог­ромная Волна и сказала она Иштар: «Человек (этот) глух, и он (ничего) не слышит. Глаза же его слепы, и он (ничего) не видит». Вероятно, однако, что слепота Улликумми — состояние непостоянное, так как в одной из строк хуррит- ского эпоса говорится, что «бог Солнца вниз с небес по­смотрел и видит Улликумми. Улликумми же видит небес­ного бога Солнца».

Аналогия слепоты могла воссоздаваться и в ритуале. Так, у некоторых народов шаманы, а также люди, выполняющие их функции, во время камлания закрывали лицо платком'3. Держать глаза закрытыми предписывалось и в обрядах ряда индейских племён Северной Америки[250].

Итак, образ пастуха в абхазских иартских сказаниях на­делён приметами, связанными, в частности, с мотивом от­крывания-закрывания глаз. Схожие приметы присущи и некоторым другим персонажам сказаний. Определённое содержание могут иметь и описания сна-пробуждения, ма­неры сна как великана-хранителя огня, так и пастуха.

Близкое сходство примет пастуха с чертами, которыми наделены персонажи из других традиций, позволяет интер­претировать образ пастуха как существа «иного», «потус­тороннего» мира.

Такие приметы как слепота, глухота, сон, одноногость или отсутствие этих черт могут использоваться в фольк­лорных и близких к ним текстах в качестве различительных признаков существ противоположных миров. Анализ этих и других подобных им признаков, несомненно, важен для реконструкции семантики конкретного персонажа, текста и для исследования культуры в целом.

<< | >>
Источник: Ардзинба В.Т.. Собрание трудов в 3-х тг. Том III. Кавказские мифы, языки, этносы. — М.: Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт востоковедения Российской академии наук (ИВ РАН); Абхазский институт гуманитарных исследований им. Д.И.Гулиа Ака­демии наук Абхазии,2015. — 320 с.. 2015

Еще по теме Приметы образа «пастуха» АБХАЗСКИХ НАРТСКИХ СКАЗАНИЙ*:

  1. Нартский сюжет О РОЖДЕНИИ ГЕРОЯ ИЗ КАМНЯ*
  2. ОТ ОХОТНИКОВ И СОБИРАТЕЛЕЙ К ПАСТУХАМ И ЗЕМЛЕДЕЛЬЦАМ
  3. Происхождение АБХАЗСКОГО НАРОДА*
  4. Сказание об Атрахасисе
  5. Из сказания о Саргоне
  6. Сомадева. Из «Океана сказаний»
  7. ДРЕВНИЕ СКАЗАНИЯ ПОМОГАЮТ НАУКЕ
  8. Перспективы и проблемы развития Абхазского института ЯЗЫКА, ЛИТЕРАТУРЫ И ИСТОРИИ им. Д.И.Гулиа АН Грузинской ССР*
  9. К ИСТОРИИ ИМЕНИ, ФУНКЦИИ И ОБРАЗА ОБЩЕЗАПАДНОКАВКАЗСКОГО БОГА-КУЗНЕЦА*
  10. Кристобаль де Молина. Доклад о Сказаниях и Обрядах Инков. (1575)