<<
>>

СВЯЗИ ХАНААНА С ОКРУЖАЮЩИМИСТРАНАМИ

В энеолитическое время Восточное Средиземноморье не жило изолированно. Контакты с населением Месо­потамии, Египта, Анатолии и о-ва Кипр прослеживают­ся на некоторых видах сырья и изделиях L

Одним из таких примеров является обсидиан, вул­каническое стекло, образовавшееся из лавы.

Он доволь­но широко распространен в природе. Месторождения его известны в Закавказье (район оз. Ван), в Централь­ной Анатолии (Каппадокия) и на островах Эгейского моря. Большая твердость обсидиана (он тверже меди и уступает по шкале Мооса лишь на единицу кремню), а также способность при оббивке давать раковистый из­лом привели к тому, что в древности обитатели райо­нов, близко расположенных к указанным месторожде­ниям, при выборе материала для производства некото­рых (острых) орудий отдавали предпочтение обсидиа­ну (см. раздел «Камень»). Так было и в Ханаане. С конца VII тысячелетия в слоях докерамического нео­лита в Бейде и в Иерихоне уже обнаружен этот мате­риал, доставлявшийся с оз. Ван и из Каппадокии. Од­нако самое большое количество изделий из этого ма­териала, датируемых V—IV тысячелетиями, зафиксиро­вано на теллях Антиохийской равнины. Значительно меньше их в Рас Шамре, Библе, в Мегиддо, как, впро­чем, и в Кабри и в Телль эль-Фаре. Большая часть об­сидиана из перечисленных районов в энеолите поступа­ла из Каппадокии, если не считать единичных находок в Рас Шамре, Библе и одного-единственного желвака в Кабри, которые происходили из района оз. Ван [127,

1 О металлах >(олове, свинце, серебре и меди) и слоновой кости говорилось выше (см. разделы «Металлы», «Кость и рог»).

187, 280, 509; 91, 143; 129, 85; 134, 566; 124, 30—72]. С начала III тысячелетия поступление этого сырья з пределы Ханаана резко сокращается. Сказывалось уже широкое распространение металлов.

На территории Ханаана найдено чрезвычайно мало предметов из лазоревого камня (лазурита), относяще­гося ко времени IV и III тысячелетий.

В древности он добывался в Бадахшане (Северный Афганистан). От­туда лазоревый камень поступал в Месопотамию и да­лее через Ханаан — в Египет [85, 91; 2, 116]. Примене­ние этого материала, однако, было весьма ограничен­ным. Он шел только на изготовление украшений.

Неясным остается вопрос о нефрите. Дело в том, что в неолитических и энеолитических слоях некоторых теллей были вскрыты малые предметы из зеленого кам­ня, называемого авторами нефритом. Но ни в Передней Азии, ни в примыкающих к ней областях неизвестны источники, откуда могли его получать. Остается два предположения. Первое, что материал доставлен изда­лека (из Индии или Забайкалья); второе, что в резуль­тате лабораторных исследований будет уточнен состав рассматриваемого минерала и таким образом устано­вят и его происхождение [16, 257; 127, 259; 95, 75].

Несмотря на обилие в стране различных раковин моллюсков, в двух поселениях района Беэр-Шевы были обнаружены три вида ракушек с Красного моря и один вид нильской. Они применялись в качестве подвесок, на что указывают сделанные в них отверстия для про­низывания.

Появление в стране в V тысячелетии метательных ррудий, от которых сохранились каменные и глиняные ядра, рассматривается Чайлдом, супругами Брейдвуд и другими как следствие восточного влияния [42, 31; 116, 84]. Надо, однако, иметь в виду, что данные, подтверж­дающие широкое распространение этих орудий, дошли главным образом из северных поселений. Но они — при­способления охотников, а в энеолите охота, как известно, уже не была основным занятием ханаанеян. Поэтому данные орудия, если они и были привнесены туда, не могли занимать сколько-нибудь заметного ме­ста в хозяйстве.

Археологи обнаружили большое количество веерооб­разных скребков почти на всей территории Ханаана,

за исключением самых северных поселений. В Антио­хийской равнине зафиксировано всего-навсего два та­ких орудия, которые, по мнению исследователей, были туда ввезены, поскольку в этом районе отсутствует плитчатый кремень, необходимый для их изготовления.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что анало гичные орудия бытовали в IV тысячелетии и в Северном Египте [27, 537; 63, 260]. Кёппель, описывавший крем­

невую индустрию Гассула, в свое время ограничился лишь указанием на это сходство. Маккоун и Кантор в 40-х годах, ссылаясь на недостаточность материала, отказались делать выводы относительно происхождения техники расщепления плитчатого кремня для получения таких скребков [98, 63; 76, 177]. Лишь десятилетие спу­стя Перро объяснил широкое использование этого сор­та кремня в южной половине страны египетским влия­нием. В подтверждение этого он указывает, что в Егип­те производство орудий из указанного материала вос­ходит к неолиту. Кроме того, месторождения такого кремня находились на Синае, как раз в районе, где про­ходила дорога, соединявшая Северный Негев с Егип­том [117, 186].

На рубеже IV и III тысячелетий в Восточном Сре­диземноморье появились печати-цилиндры. На одних из них изображение состояло из тех же элементов, что и в случае с пуговицеобразными печатями из камня (линии, прямые и косые сетки, геометрические фигуры, ямки). На части цилиндров из Амика (фаза «G») наблюдается растительный орнамент. Несколько позд­нее вырезали уже чередующиеся ряды фигур людей II животных, столь характерных для месопотамской глип­тики периода Джемдет Наср [27, 331—333, 425].

Нельзя не согласиться с мнением исследователей, что сам факт начала использования печатей-цилиндров, да еще с месопотамскими мотивами, свидетельствует о заимствовании, идущем с востока. Вряд ли, однако, можно говорить о «сильной стр>« влияния», как пишут Энгберг и Шиптон [54, 39]. Чтобы понять, какое место занимали в жизни древних ханаанеян эти изделия, до­статочно вспомнить, что на самом севере найдены лишь единичные экземпляры. В Иерихоне, Мегиддо и Библе были обнаружены только их отпечатки на черепках. Количество этих находок, надо думать, отражает и ре­

альное положение дел, т. е. что печатей-цилиндров в ходу в то время было мало. К тому же на юге до сих пор вовсе не обнаружено следов их употребления.

Объ­ясняется это тем, что надобность в них была невелика. Для метки и украшения гончарной посуды до обжига с успехом продолжали применяться пуговицеобразные печати, известные на севере уже с неолита и изготов­лявшиеся в IV тысячелетии параллельно с печатями- цилиндрами [27, 487; 77, 239, 246—247]. Последние могли служить и амулетами-оберегами. Эти изделия с изящно выполненной резьбой служили и украшением.

В конце 40-х годов Кантор допускала возможность сравнивания четырехугольных неолитических египет­ских палеток с такими же изделиями из энеолитиче­ских слоев Южного Ханаана, несмотря на хронологи­ческий разрыв между ними. Того же суждения придер­живался Дотан, открывший эти изделия в Хорват Бете- ре. Он считал это сходство признаком тесных контактов между обеими странами. Тем не менее в 1955 г. Кантор отказалась от своей предыдущей точки зрения и выска­зала мысль о возможности самостоятельного развития производства палеток в Южном Ханаане и Египте. Уорд склоняется к мнению, что единственная стеатито­вая, датируемая серединой III тысячелетия, палетка из Алалаха (Северная Сирия) могла быть доставлена туда из додинастического Египта [76, 174, 200; 42, 19—20;

140, 5—6].

'Один каменный сосуд, обнаруженный в Хорват Ве­тере, Дотан считает египетским на том основании, что в его стенке отверстия высверлены в предварительно выпиленных клинообразных углублениях. Такой прием работы, действительно, известен для додинастического Египта, но до сих пор не зарегистрирован для Ханаана [42, 18, 31, 11: 20], что как будто говорит в пользу пра­вильности мнения Дотана. Остается невыясненным и вопрос о ввозе египетских каменных сосудов в Север­ный Ханаан [140, 5]. Указывают, правда, на сходство одного такого изделия из Хамы с египетскими сосуда­ми, но из-за отсутствия лабораторного анализа материа­ла, из которого он сделан, нельзя сказать ничего опре­деленного по этому вопросу. '

Открытым остается также предположение, высказан­ное Перро, об иноземном (без уточнения) происхожде­

нии каменных сосудов на поддоне, обнаруженных во многих местах в Ханаане.

В свое время думали, что каменные навершия бу­лав в Передней Азии и Египте были следствием связей между ними. В последние годы, однако, пришли к окон­чательному заключению, что навершия были результа­том независимого развития, так как эти изделия встре­чались в период V—III тысячелетий на большой терри­тории, в которую входили Египет, страны Переднеи Азии и Эгейский мир [76, 177; 96, 238; 140, 4—5; 142, 16].

То же можно сказать и о медных кинжалах со сре­динным продольным ребром эпохи энеолита и начала бронзы. Уорд считает орудие этой формы обычным не только для Ханаана и Египта, но и для многих стран древнего Ближнего Востока [140, 4]. В другие случаи, как, например, сходство формы глиняных черпаков и< неолитических слоев поселения Северного Египта (Ме- римде) и энеолитического телля Гассул приходится считать случайным совпадением, поскольку между эти ми селениями существовал большой и территориальный и хронологический разрыв [76, 174—175].

Последнее, разумеется, не исключает ввоза отдели ных изделий из соседних стран. Полагают, что несколь­ко каменных наверший булав, кремневых ножей, нако­нечников стрел с двумя выступами и некоторые другие изделия, найденные в Негеве и Иудее, были доставлены из Египта [117, 186; 42, 30; 2, 179—180]. В своей недавно появившейся работе Р. де Во констатирует наличие большого сходства статуэток из слоновой кости из Са­фади и Абу Матара с этого рода додинастическими еги­петскими изделиями. По его мнению, это могло быть следствием как непосредственных контактов, так и влия­ний [135, 35].

В III тысячелетии продолжался ввоз из Египта ка­менных сосудов, палеток, некоторых видов керамики и других поделок.

Самым обширным материалом, подтверждающим наличие контактов с окружающими странами, является керамика. В Рас Шамре в слоях самого древнего энео лита (IV С) вскрыто много остатков посуды, обнару живающей столь поразительное сходство с соответ ствующими изделиями с о-ва Кипр, что кажется, будто она вывезена оттуда. Керамика эта отличается ярко­

красной росписью по светлому фону.

Интересно в дан­ном случае и то, что кипрская гончарная продукция, в свою очередь, восходит к керамике Фессалии. На этом основании возникли предположения о существовании уже в начале IV тысячелетия пусть опосредованного, но влияния Придунайских стран на Переднюю Азию. Район распространения упомянутых археологических находок невелик. Они зафиксированы лишь на побе­режье самой северо-восточной оконечности Средиземно­го моря [127, стр. XX—XXI, 170—172].

Значительно шире территория, на которой обнару­жены следы восточного влияния. В Северный Ханаан, как, впрочем, и в Анатолию, с конца V и в первой поло­вине IV тысячелетия проникала с северо-востока, из Халафа на р. Хабур (приток Тигра), керамика с гео­метрическим орнаментом (красным по светлому фону). Речь идет о расписной халафской посуде. В Рас Шамре прослеживаются две фазы развития рассматриваемых памятников. Халафская керамика из более древнего слоя (IV В) и этого рода сосуды из Северной Месопо­тамии абсолютно идентичны. Позднее (слой IV А) мест­ные гончары уже не столь строго подражали халафским образцам, что не может не свидетельствовать об ослаб­лении северо-восточного влияния [83, 69; 127, стр. XXII].

По мнению большинства исследователей, области, смежные с южной половиной современных государств Сирия и Ирак, в древности оказались вне пределов воздействия халафских гончарных традиций [127, стр. XXI; 83, 69]. Южнее, действительно, не было зафиксиро­вано расписной керамики, столь характерной для этой северо-месопотамской культуры. Однако Каплан указы­вает на параллели в формах группы сосудов из Гассу- ла, Иерихона VIII и Вади-Раба, с одной стороны, и халафской посуды — с другой. То же замечает он и по поводу орнамента (расположение штрихов, углублений и налепов) на некоторых чашах. В итоге Каплан при­ходит к заключению, что указанная продукция ханаан­ских керамистов эпохи энеолита тоже ощущала, прав­да с запаздыванием, некоторое влияние, идущее с се­веро-востока [80, 34—36].

' Следовавшие затем один за другим периоды восточ­ного влияния, четко прослеживаемые на гончарных из­делиях Северного Ханаана, носят названия убейдского,

урукского и Джемдет Наср. Продолжительность каждо­го из них не может быть определена. Только исходя из 7-метровой толщины слоя III В с убейдскими памятни­ками в одном пункте Рас Шамры можно допустить, что там этот период длился довольно долго [127, стр. XXII — XXIV].

■ Продукция энеолитических керамистов южной по­ловины Ханаана и Египта также- говорит о связях. Об этом можно судить по сходству форм и- орнаментики определенной части глиняной посуды. В Ханаане,, прав­да, найдено мало этого рода археологического материа­ла египетского происхождения. Бесспорно, черепки египетской керамики зарегистрированы только в Лахи- ше и на телле Гат [140, 4; 110, 123].

Кроме того, существуют еще сосуды с так называе­мыми волнистыми ручками, возникновение и развитие которых было значительно сложнее, чем это казалось первым исследователям Флиндерсу Питри, Фрэнкфорту и др. Мнения специалистов по этому вопросу в настоя­щее время расходятся. Одни считают их египетского происхождения, а другие — переднеазиатского.

В неолитическое время в Нижнем Египте (Меримде) и в Южном Ханаане (Иерихон) были в ходу сосуды с двумя ручками-выступами, расположенными горизон­тально. Затем в Египте наступает перерыв в их произ­водстве. Среди археологического материала первой по­ловины IV тысячелетия они вовсе отсутствуют, и только в середине этого же тысячелетия, или, по относительной хронологии, принятой историками додинастического Египта, около 40 относительной даты, они появились, но с более сложной формой налепов-ручек по сравнению с неолитическими, что могло быть результатом и заим­ствования из Передней Азии. Далее, однако, ее разви­тие в Египте пошло самостоятельным путем. Волнисты­ми ручками стали снабжать и каменную посуду, и, что самое главное, они постепенно превратились в волни­стый орнамент, а роль ручек теперь выполняли малень­кие бочкообразные налепы с отверстиями.

В Ханаане в это время продолжали изготовлять'рас­смотренные нами неолитические образцы с налепами- ручками, которые при всех изменениях (прямые, подко­вообразные, с боковыми выемками для пальцев и т. д.) не дали, однако, такой формы, как в Египте [90, 78].

Вследствие этих обстоятельств некоторые авторы отка­зываются решать вопрос о происхождении этой кера­мики. Самые ранние сосуды с истинными волнистыми ручками (т. е. такие, как в Египте) в Ханаане зафикси­рованы в Мегиддо в XIX слое, датируемом концом энео­лита и началом древней бронзы I. Иными словами, в Ханаане они появились значительно позднее аналогич­ных египетских находок. Раскопки последних- лет в Телль эль-Фаре подтвердили, что и там в слоях щревней бронзы I распространилась керамика с упомянутыми ручками, хотя и не совсем горизонтальными. Они были слегка подковообразными [134, 580, 3: 18—19]. Более позднее появление рассматриваемой глиняной посуды •в Ханаане по сравнению с Египтом как будто подтверж­дает мнение тех, кто считает, что возникла она перво­начально именно в Египте и затем была заимствована ханаанеянами. Р. де Во, не решая этого вопроса, прос­то полагает, что развитию керамики с волнистыми руч- жами в конце IV и в начале III тысячелетия в обеих странах особенно способствовали продолжавшиеся между ними контакты [136, 25].

В конце энеолита в районе долины Изреель наряду с прежней керамикой (желто-серой с красной ангобой) внезапно вошла в употребление серая лощеная посуда, часто украшенная чуть ниже верхнего края выступами- налепами. Полагают, что ее принес туда какой-то народ, пришедший с северо-востока, из Сирийской пустыни. Предположение это подтверждается тем, что изготови­тели пользовались приемами, часть из которых восхо­дила к урукским традициям. При этом исследователи не без основания указывают на одновременность появ­ления и цилиндров-печатей в Северном Ханаане и из- реельской керамики [85, 5—6; 16, 345; 84, 99; И, 347, 354]. Надо, однако, заметить, что ничего принципиально нового в гончарное дело ханаанеян рассмотренная ке* рамика не внесла.

В слоях времени древней бронзы III в Северном Ха­наане археологи находят гончарную посуду, которая по месту первоначальной находки у южной оконечности Генисаретского озера названа хирбет-керакской. Этот пункт был самой южной точкой ее распространения. Точно не установлено, откуда пришли племена, имевшие эту керамику: из Малой Азии или из Закавказья. Она

сделана от руки, хотя и отличается хорошей отделкой поверхности и обжигом. Но в техническом отношении она стоит ниже местной, рассмотренной выше [127, стр. XXV, 204, 309; 136, 29].

Как уже отмечалось (см. раздел «Гончарное дело»), эволюция керамического производства в VI—III тыся­челетиях в Ханаане происходила самостоятельно. По­следнее, однако, не исключает и такого момента, как заимствование извне некоторых форм и орнаментики сосудов.

Весь рассмотренный материал позволяет лишь об­наружить некоторые результаты заимствования, но не раскрывает того, как именно оно происходило: завоева­ниями, или мирной инфильтрацией племен, или, нако­нец, путем обмена. Изучение керамики, как мы видели, до известной степени помогает при определении этниче­ских различий, поскольку гончарная посуда значитель­ных племенных групп, как правило, отличается общими устойчивыми особенностями (техническими приемами изготовления, формой, орнаментикой и т. д.) [27]. Однако лучше всего, казалось бы, можно было определить при­сутствие среди аборигенов новых этнических элементов, попавших туда в результате завоеваний или медленной инфильтрации, путем тщательного изучения черепов, найденных в древних поселениях.

Однако при современном состоянии науки можно дать ответ лишь на самые общие вопросы относительно физического типа древних насельников Ханаана. Для более четких выводов необходимо иметь возможно боль­ше наблюдений. Пока же в руки специалистов-антропо­логов попадает чрезвычайно ограниченное количество черепов. Во многих случаях, как в некрополе-пещере у Беней-Берака, обнаружили костные остатки, но без че­репов. В других местах плохая сохранность последних, по существу, делает невозможным исследование.

На основании изучения палеоантропологического ма­териала (черепов) антропологи пришли к заключению, что в эпоху среднего и верхнего палеолита на этой тер­

ритории обитали неандертальцы-долихоцефалы (длин­ноголовые). Отмечают при этом присутствие определен­ных негроидных элементов. В мезолите там продолжали жить долихоцефалы, но наряду с ними в некоторых слу­чаях, как, например, в Эйнане, обнаружили и остатки брахицефалов (круглоголовых). Полагают, что от мезо­литических обитателей — натуфийцев-долихоцефалов и ведет свое происхождение большая часть древних ха- наанеян последующего времени [132, 62; 16, 151; 72,

21—22; 55, 222; 14, 134].

В эпоху энеолита и древней бронзы всю территорию Ханаана населяла средиземноморская раса долихоце­фалов, среди которых встречаются отдельные брахице­фалы анатолийского или арменоидного типа и негроид­ные элементы [127, 555, 612—613; 61, 192; 46, 445][28]. Если в отношении остатков негроидного физического типа все исследователи сходятся на том, что он присущ Африке, откуда он и проник на север, то происхождение брахи­цефалов, обнаруженных в стране, остается невыяснен­ным.

Таким образом, проследить сколько-нибудь четкие племенные деления в Ханаане в IV—III тысячелетиях и установить, какие именно этнические объединения явля­лись изготовителями и распространителями в стране групп керамики, названных халафской, убейдской, урук- ской, Джемдет Наср, изреельской и хирбет-керакской, невозможно.

Не пролило света на решение этого вопроса и изу­чение погребального обряда, поскольку он является од­ним из важнейших этнических признаков. Так, в Негеве, в поселении Сафади, были вскрыты захоронения двух типов, соответствовавшие, как думают, обычаям разных расовых групп. Долихоцефалы лежали на боку в полу­согнутом состоянии, что говорит о трупоположении. Ко­сти же брахицефалов сложены либо в кучу с черепом наверху, либо лежат в глиняном сосуде. В последнем случае мы сталкиваемся с вторичным захоронением, заключавшимся в том, что после распада трупа и от­падения мышц кости собирались и складывались вместе. Такой обычай был распространен и у энеолитических

жителей прибрежного района у Тель-Авива, где обна­ружили погребальные урны с костями. Перро высказал мнение, что Южный Ханаан обязан данному обычаю пришельцам — брахицефалам, остатки которых найдены в небольшом количестве в районе Беэр-Шевы. Исследо­вания последних лет, однако, показали, что к такому способу захоронения (вторичному) прибегали в Бейде, и. Киркбрайд полагает, что начало его надо искать еще в мезолите [112, 15; 89, 23—24]. К этому надо добавить еще, что в Гезере в одной из пещер в глиняных сосудах нашли вторичные захоронения, датируемые эпохой древней- бронзы I, а в поселениях Шарона во времена позднего-энеолита трупы расчленяли перед тем, как класть в, сосуд [150, 9]. Поэтому можно констатировать лишь одно: в стране издавна были распространены не­сколько способов погребения.

Не помогло выяснить этническое лицо населения разных районов Ханаана эпохи энеолита и специальное изучение их искусства. Анати пришел к выводу, что стиль росписи стен в Гассуле, рисунков в пещерах Гезе- ра и Мегиддо, как и резьбы по слоновой кости в районе Беэр-Шевы, весьма различен, что как будто свидетель­ствует о разноплеменном составе древнего населения страны. Некоторые исследователи склоняются к мысли, что в неолите, энеолите и в эпоху древней бронзы в стране жили семитические племена. Р. де Во называет их основателями культуры древней бронзы в южной по­ловине Ханаана. Олбрайт, кроме того, рассматривает язык, на котором говорили с конца IV тысячелетия ха- наанеяне, как семитический. Другие полагают, что на­ряду . с семитами там жили и несемитические племена [82, 147; 26, 11; 45, 340; 136, 27—28; 131—42]. Иными словами, область Восточного Средиземноморья отлича­лась большой этнической пестротой.

С точки зрения связей южная часть страны и Библ тяготели-к Египту, а северная половина, включая Иор­данскую долину,—к Анатолии и Месопотамии. Область к югу от залива Искандерон не имела никаких в гео­графическом отношении препятствий, и людские волны с севера и- востока могли рассеиваться по ней. Слож­нее обстояло дело с проникновением на юг, где возвы­шались горы Ливана и Антиливана. Проходом могла служить, если не считать чрезвычайно -узкой полосы

пооережья между мо­рем и горами, долина Оронта, по которой и шли, постепенно зату­хая, людские потоки. Так было в неолите, и -в энеолите, и даже позд­нее, в III тысячелетии.

Западные исследо­ватели, обращавшиеся к проблеме передвиже­ния племен в Восточ­ном Средиземноморье, как правило, ограничи­ваются констатацией самих фактов проник­

Рис. 26. Дольмен

новения, но не пытают­

ся выяснить причины этих явлений, если не считать об­щих высказываний о постоянных столкновениях с коче­вым миром, окружавшим Плодорный полумесяц.

В районах, граничивших со степью, находились ко­чевники-скотоводы. Природные условия там не способ-

171

Рис. 27. План части поселення Гассул

ствовали возникновению земледелия. Вполне вероятно, что оседлые ханаанеяне испытывали до известной сте­пени влияния, идущие от кочевников, и сами, в свою очередь, влияли на них. Мы не можем это выяснить. Изучение материальной культуры этих древних кочев­ников очень затруднено. На территории Ханаана найде­ны тысячи мегалитических погребальных сооружений, построенных из каменных глыб. Но, несмотря на дол­гую историю их изучения (они стали известны более ста лет назад), вопрос об их датировке не решен окон­чательно. Преобладающее большинство этих могильни­ков находят пустыми. В других случаях в них оказыва­ется лишь скудный погребальный инвентарь, не дающий возможности сказать что-либо определенное. Одна груп­па исследователей считает их памятниками кочевых племен, живших там начиная с VI тысячелетия. Пред­положение это вполне допустимо, потому что основные скопления рассматриваемых сооружений находятся в Заиорданье и к северу от озер Хула и Генисаретского, т. е. как раз там, где много позднее продолжали жить кочевники. Ийрку и некоторые другие ученые считают часть этих мегалитических памятников могильниками энеолитических поселений, и в частности Гассула. В но­вейшей сводной работе по древней истории Палестины Р. де Во приводит оба мнения, не отдавая при этом ни одному из них предпочтения [13, 63—64; 14, 136; 131, 31; 74, 340—344; 15, 335—336; 16, 310; 98, 292; 136,

42—43]. .

Кочевые племена могли совершать набеги с граби­тельскими целями и могли вступать в контакты с целью обмена. Но у нас нет данных сказать, что это оказывало решающее влияние на судьбы оседлого населения. На­против, все значительные передвижения племен, извест­ные в Ханаане, как, например, халафское, убейдское, урукское и некоторые другие, начинались в области, где жили земледельцы-скотоводы.

По вопросу о миграциях в древнем мире К. Маркс (см.: К. Маркс, Вынужденная эмиграция,— К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 8) в свое время пришел к выводу, что основной причиной таких передвижений было давление избытка населения на производительные силы. Иными словами, недоста­точное развитие производительных сил ставило населе-

ниє в зависимость от определенного соотношения, кото­рое нельзя было нарушить. Применительно к странам древней Передней Азии это означало следующее. Пере­ход от присваивающего типа хозяйства к производяще­му, т. е. возникновение оседлых земледельческо-ското­водческих поселений сопровождался сравнительно быстрым ростом населения (сказывались постоянные на­дежные источники пищи). Последнее обстоятельство при­водило к образованию внутри мелких поселений извест­ного избытка населения, который, чтобы прокормиться, должен был искать новые земли [8, 111]. Такой процесс получил название сегментации племен. Пока были сво­бодные территории, пригодные для заселения, дело огра­ничивалось лишь небольшими перемещениями выделяв­шихся групп. Ко времени, о котором ведется речь в дан­ной работе, таких земель в областях, примыкавших к Ханаану с севера и востока, оставалось мало, и движе­ние захватило и эту страну. Миграции эти носили сти­хийный характер. Вторжения племен в Ханаан проис­ходили неоднократно на протяжении тысячелетий. Они заметны уже в пору докерамического неолита. В Рас Шамре внезапная смена халафской культуры убейдской объясняется исследователями как последствие такого явления. Восстановить в деталях ход событий невоз­можно, но, вероятно, сегментация племен сопровожда­лась борьбой, кровопролитными столкновениями, под­робности о которых вряд ли когда-нибудь будут извест­ны, но о них можно догадываться по слоям пепла, золы и другим следам разрушений, сохранившимся на тел- лях [83, 60—64; 127 стр. XXIII—XXV, 194—195; 16, 262].

При этом надо иметь в виду, что сопротивление раз­розненных групп населения, живших в малых поселе­ниях, не могло быть сколько-нибудь значительным, и вряд ли оно происходило повсеместно. Стычки пришель­цев с коренным населением могли идти с переменным успехом, и не исключено, что в отдельных случаях они приводили к частичному истреблению тех и других, но полной смены населения, вероятно, не происходило, а вторгшиеся смешивались с автохтонами и ассимилиро­вались с ними.

Те из массовых передвижений племен, которые со­провождались разрушениями жилищ и уводом скота, на время, вероятно, задерживали развитие, нарушая нор­

мальную жизнь, но хозяйство ведь сравнительно легко могло быть восстановлено. Жилище поставить было не­сложным делом. Обработка земли велась примитивными орудиями — мотыгами, сделанными из доступных мате­риалов (камня и дерева). Никаких сколько-нибудь сложных ирригационных сооружений, для восстановле­ния которых в случае разрушения требовались бы тру­доемкие работы, не существовало. Все это обеспечивало хозяйству древнейших ханаанеян известную живучесть в условиях периодически повторяющихся вторжений.

Ни о каком массовом вторжении до IV тысячелетия из Египта говорить не приходится, хотя в 40-х и 50-х годах среди исследователей было распространено мне­ние, что Ханаан находился под сильным влиянием Егип­та времени фараонов Раннего царства (начало III ты­сячелетия) и, возможно, даже посылал фараонам дань [76, 200; 13, 74]. В 1955 г. Ядин рассматривал один рису­нок в самом нижнем ряду на палетке Нармера как изо­бражение каменных сооружений, встречаемых археоло­гами в Северном Заиорданье. Он принимает их за кре­пости и на этом основании делает вывод о том, что египтяне уже при фараоне Нармере совершали военные походы в эту страну. Несколько позднее выступил в пе­чати Ейвин в поддержку Ядина и пытался увидеть в граффити на черепках глиняной посуды египетского про­исхождения, найденной в Южном Ханаане (в Гате), имя того же фараона. Это, по его мнению, говорит в пользу правильности предположения о египетском вторжении в Переднюю Азию. Правда, в работе, вышедшей в 1964 г., Ейвин, опираясь на археологические исследования Ана- тп, уже допускает, что районом военных действий егип­тян мог быть Северный Негев, а не Заиорданье, как по­лагал он ранее [146, 1 —16; 151, 193—203; 152, 205— 213; 148, 22—24].

Среди другой группы ученых за последние годы сло­жилось новое понимание рассматриваемого материала. Хельку и Уорду доводы Ядина и Ейвина не кажутся убедительными. Уорд с полным основанием подвергает сомнению интерпретацию Ядина и произвольную, столь раннюю датировку названных сооружений в Заиорданье (все исследователи, кроме Ядина, определяют их осто­рожно как «доримские»). Уорд указывает также на оши­бочность реконструкции Ядина, когда вывод о вторже­

нии в страну строится всего лишь на ограниченном ко­личестве находок с именем царя, как будто они автома­тически свидетельствуют об этом, хотя остальной архео­логический материал не дает тому подтверждений. Он полагает, что египетской керамике, о которой идет речь, придается слишком большое значение, тогда как по­следняя могла попасть в Южный Ханаан и в порядке обмена или вследствие работы там египетских гонча­ров. Вопрос о странствующих ремесленниках для столь древних времен приходится оставлять открытым из-за отсутствия доказательств [66, 12—16, 52].

Мы, кроме того, вообще сомневаемся, что в столь схематически нацарапанных изображениях можно ви­деть рамку-серех и иероглифы, передающие имя фа­раона.

О военных, к тому же весьма ограниченных вторже­ниях египтян в Переднюю Азию можно говорить лишь начиная со Старого царства (около XXVII в. до н. э.). Один письменный памятник от времени фараона VI ди­настии Пени I рассказывает о походе военачальника Уни. Его войско разрушало селения и уничтожало ви­ноградники. Но остается невыясненным, как далеко на восток они при этом продвинулись. Дело в том, что упо­мянутые военные действия происходили, как указыва­ется, у «Антилопьего носа», местонахождение которого не установлено. Одни исследователи под этим названи­ем подразумевают область, в которой расположены го­ры Кармела, а другие считают, что в данном случае речь может идти всего лишь о поселениях, находивших­ся примерно в 15 км к востоку от Пелузия, т. е. неда­леко от дельты Нила. В этой связи интересно заметить, что и в конце III тысячелетия египтяне, по мнению егип­тологов, еще не продвинулись далее Синая. Хельк от­вергает мнение о сколько-нибудь значительном египет­ском влиянии на Ханаан в начале III тысячелетия.

Можно полагать, что имели место и мирные инфиль­трации других этнических групп в Ханаан, подобно то­му как это зафиксировано для Тепе Гавра (в Северной Месопотамии) [127, стр. XXV].

Теоретически можно допустить, что в случае, когда пришельцы стояли на более высоком уровне развития, чем автохтоны, последние могли заимствовать определен­ные культурные достижения.

Несмотря на то что проблеме связей между отдель­ными областями древнего Ближнего Востока посвяще­но немало исследований, многое еще остается нере­шенным. Невозможно выяснить, какие именно влияния были следствием миграций, а какие — обмена. В иные эпохи, например, связи Северного Ханаана с Месопота­мией бывали столь тесными, что исследователи даже понимают его материальную культуру как вариант ме­сопотамской. Очевидно, такое явление могло быть толь­ко следствием вторжения носителей новой культуры. Массовые передвижения племен могли приводить к ши­рокому распространению новых черт в материальной культуре, в частности в керамике. Что же касается тех иноземных готовых изделий и сырья, о которых шла речь, то они, скорее всего, попадали в результате об­мена.

Картина была бы неполной, если бы мы ограничи­лись только этим замечанием. Дело в том, что в сноше­ниях с окружающими странами Ханаану принадлежит и активная роль. Об этом говорят кроме находок в Египте малого количества вещества, которое определя­ют как асфальт (?), и кусочков древесины ливанских сортов деревьев еще и части египетской керамики, но­сящей следы ханаанского влияния [2, 116—117, 120].

В первой половине III тысячелетия из Ханаана вы­возился не только лес, но и смолы и некоторые жидко­сти (оливковое масло, вино), тарой для которых слу­жили сосуды, называемые сирийскими бутылками. В гробницах египетских вельмож начала III тысячеле­тия находят по три-четыре таких сосуда. Лес шел в Египет в этот период в гораздо большем количестве, чем в IV тысячелетии. Начиная с Раннего царства там стали воздвигать большие царские и вельможеские гробницы из кирпича-сырца. Для устройства полов, об­шивки стен, потолков, а главное, перекрытий нужны были блоки и доски. На это шла лишь древесина кедра, алеппской сосны, кипариса, росших на Ливане. Но остается невыясненным, кто именно занимался валкой леса. Несколькими веками позднее эта операция, как повествуют письменные источники, осуществлялась са­мими египтянами, т. е. без участия местного населения. Вероятно, можно допустить, что и в начале III тысяче­летия дело обстояло аналогичным образом. Существует

мнение, что в эпоху древней бронзы в Ханаане на тор­говых путях возникали новые большие поселения. Так думает Р. де Во в отношении Хирбет-Керака. Предпо­лагают, что южноханаанское поселение Арад стало в то время центром снабжения Египта асфальтом и осо­бого вида керамикой. Однако все это требует еще дока­зательств. Таким образом, можно говорить лишь о не­котором расширении обмена в III тысячелетии между Ханааном и Египтом по сравнению с предшествующим временем.

О путях, по которым осуществлялись рассматривае­мые связи, известно очень мало. Несомненно, однако, что они пролегали по суше и по морю. Обсидиан уже в неолите странствовал на большие расстояния с оз. Ван до Вейды и из Каппадокии в Иерихон. Меньший путь совершали другие материалы из Малой Азии, с Крас­ного и Средиземного морей, Синая. Промежуточное положение Ханаана определило возможность служить своего рода мостиком, соединявшим такие удаленные страны, как Южное Двуречье и Египет. Ввиду отсут­ствия у них непосредственных контактов в то время, как считают Хельк и другие, связи между ними были обу­словлены посредничеством Ханаана. Особая роль при этом отводится северной его половине с выходом к мо­рю в Библе. Благодаря этому обстоятельству в древ­нейший Египет попадали лазурит, печати-цилиндры, а также некоторые заимствования в формах керамики и в области художественных мотивов {2, 120—124, 129— 131; 66, 28; 142, 1—5, 8, 34].

Никаких конкретных следов путей, связывавших Восточное Средиземноморье с окружающими странами, не найдено, но логично будет предположить, что упо­мянутые выше материалы и изделия следовали тропа­ми-дорогами, проложенными главным образом по рав­нинам и долинам рек. Одной из таких древнейших до­рог, соединявших Ханаан с Двуречьем, была, например, Изреельская долина. Недаром возникшие там в конце IV тысячелетия Мегиддо и Таанах вскоре превратились в укрепленные пункты. В какой-то мере, вероятно, ис­пользовались и сами реки. Что же касается Иудейских гор, то дорога с юга на север шла по главному хребту.

С Египтом Южный Ханаан во второй половине IV тысячелетия, как полагают, осуществлял свои контакты

по сухопутью, через район Газы и Суэцкий перешеек. Расстояние это невелико и составляет немногим более 300 км (63, 248].

Шеффер и Уорд отмечают, что уже в начале того же тысячелетия морские суденышки начали бороздить воды северо-восточной части Средиземного моря, в частности между Кипром и Рас Шамрой [127, стр. XXI, 172—173; 140, 40]. Но была ли эта навигация столь оживленной, как пишут эти авторы, остается неясным, поскольку вывод делается лишь на основании влияния кипрской керамики на глиняную посуду, найденную на материке. Морские связи Ханаана с Египтом, как думают, начали складываться несколько позднее, во второй половине IV тысячелетия. Одни исследователи полагают, что пер­вые корабли, которые прибыли в дельту Нила, были по­строены ханаанеянами, хотя никаких доказательств то­му нет. Ничего не известно также об их конструкции. Другие, напротив, считают, что начало этим морским связям положили египтяне.

Не осведомлены мы и о конкретных условиях, при которых происходил обмен в энеолите. Большое место, вероятно, занимали межплеменные связи, когда пред­мет переходил из рук в руки. Вряд ли можно говорить о специальных людях, или, по терминологии западных ученых, «купцах», в то время. Мы знаем, что уход из племени в то время представлял не только опасность, но даже грозил гибелью (ввиду низкого уровня разви­тия производительных сил). Большую роль в распро­странении изделий могли играть и отдельные группы кочевников, окружавших Ханаан. В частности, благо­даря бедуинам, попавшим на Синай и даже в дельту Нила, в Египет могли, как думают, проникать ханаан­ские и месопотамские изделия. Остается, правда, невы­ясненным, в какой мере верно высказывание Стекелиса о доставке кочевниками в обмен на сельскохозяйствен­ные продукты малахита и охры [129, 85; 135, 24]. В III тысячелетии из Египта в Ханаан приезжали фараонов­ские чиновники для организации вывоза материалов.

Неизвестно, был ли у них какой-либо всеобщий эк­вивалент или дело ограничивалось простой меновой тор­говлей.

Проникновению некоторых иноземных изделий и материалов далеко в глубь страны, как в IV, так и в

Ш тысячелетиях, несомненно, способствовали сущест­вовавшие в то время внутренние связи. Сеть поселков в плодородных долинах, а также на побережье облег­чала контакты между ними. Об этом свидетельствуют средиземноморские и красноморские раковины моллюс­ков, найденные в Иудее, Иорданской долине и в районе Беэр-Шевы. В энеолите, как мы видели, стали транспор­тировать на довольно большие расстояния камень и из­делия из него. Дотан и Перро считают, что мелкозерни­стый, т. е. самый твердый, базальт и гематит для изго­товления сосудов и наверший булав доставлялись в Се­верный Негев из Заиорданья.

Что же касается веерообразных скребков, то область их распространения не выходит за пределы южной по­ловины страны и расположена, следовательно, недалеко от месторождений плитчатого кремня на Синае и в Иу­дейской пустыне (117, 179]. На север их доставлялось чрезвычайно мало. По-видимому, транспортировка ма­териала для массового производства инвентаря на боль­шие расстояния в IV тысячелетии была не под силу. В то время ведь обходились весьма ограниченными транспортными средствами. Для доставки по суше при­менялись, скорее всего, вьючные животные, ослы. В слу­чае, если верны предположения относительно одомашни­вания лошади, то и это животное наряду с быками могло выполнять транспортные работы. Остается до­пустить, что в последнем случае прибегали к саням-во­локушам, так как о колесной повозке еще не приходит­ся говорить.

Ни о каком, разумеется, внутреннем рынке в эпоху энеолита не может быть и речи. Экономическая основа поселений Восточного Средиземноморья этого времени была, как мы видели выше, примерно одинаковая — земледельческо-скотоводческая. Потребности в продук­тах питания и предметах первой необходимости удов­летворялись за счет местного производства сельскохо­зяйственных культур, продуктов скотоводства, охоты, а также различных домашних производств. Сырье для изготовления всех необходимых основных орудий, как, например, медь и некоторые горные породы, добыва­лось на месте или в районах, отстоящих сравнительно недалеко. Поэтому приходится отвергнуть мнение Ана- ти о торговле как об экономической основе и значитель­

но более древнего поселения Иерихон [16, 248—250]. От­дельные находки наподобие раковин, свидетельствую­щие о контактах, внутренних связях (в том числе и в виде подарков), носили весьма ограниченный характер. Все исследователи отмечают, что в эпоху древней брон­зы произошло заметное ослабление местных особенно­стей в керамике некоторых районов. Возможно, это было вызвано и возросшими внутренними связями. Послед­нее, в свою очередь, связано с начавшимся процессом общественного разделения труда, о котором подробнее будет сказано в следующей главе.

При рассмотрении внешних связей Восточного Сре­диземноморья мы приходим к выводу, что объем ввози­мых и вывозимых материалов и изделий в энеолите был невелик. Из иноземных материалов (раковины, лазоре­вый камень, может быть, слоновая кость, а также обси­диан, серебро и частично медь) делались украшения и некоторые предметы обихода. Из обсидиана и меди из­готовлялись и орудия. Вспомним, что археологи при раскопках в Ханаане находят только обсидиановые но­жички-бритвы, скребки и маленькие сверла, т. е. ору­дия, имевшие чрезвычайно малое применение в хозяй­стве. Медные инструменты, которые были обнаружены в северной половине страны и на производство которых могло, следовательно, идти анатолийское сырье (юг, скорее всего, снабжался другими источниками), пред­ставляли собой кинжалы-ножи, резцы, сверла, тесла и рыболовные крючки. Одна часть перечисленных изде­лий применялась лишь на охоте и рыбной ловле, а дру­гая— при обработке материалов (дерева, кости и меди). Однако надо иметь в виду два обстоятельства. В энео­лите этих орудий из меди в ходу было мало. Но насе­ление вполне обходилось и каменными, и костяными орудиями. Выше мы видели, что нет основания говорить о каких-либо существенных иноземных влияниях на развитие домашних промыслов в стране. Зато имеются все основания считать, что возникновение и дальнейшее развитие металлургического дела, по крайней мере в южной половине страны, было совершенно самостоя­тельным. Археологические исследования последних лет показали, что литье в закрытую форму не было чем-то исключительным и что кузнецы Негева уже были на по­роге его открытия. В ближайшей к Негеву стране, в

Египте, до сих пор не обнаружено изделий, подтверж­дающих знание такого способа литья египетскими ме­таллургами IV тысячелетия, что является дополнитель­ным доказательством в пользу независимого развития южноханаанской металлургии. ’Несколько медных тесел от начала III тысячелетия, в которых усматривают еги­петское влияние, в целом не меняют данного вывода.

Только в технике расщепления плитчатого кремня с целью получить орудие Перро видит некоторое египет­ское влияние. Все остальное производство каменных орудий и прочих изделий никаких заимствований не об­наруживает. Гончарное дело Восточного Средиземно­морья в техническом отношении, как было показано выше, отнюдь не отставало, а, может быть, даже опе­режало соответствующее производство соседних стран.

Создается впечатление, что даже самые значитель­ные миграции, о которых шла речь выше, имели своим последствием только изменения в форме и отделке гли­няной посуды. Во всех остальных случаях, очевидно, эти передвижения, как и контакты, не вносили ничего сколько-нибудь существенно нового.

Что же касается южной половины страны, то там даже в керамике нельзя найти заметных перемен, ко­торые можно было бы объяснить приходом населения извне. Наблюдается, напротив, большая устойчивость орнаментики (см. выше), что, по мнению Чайлда, гово­рит о ее глубоких местных корнях [11, 330].

Совершенно незначительное место в жизни древних ханаанеян занимали также палетки, каменные сосуды, печати-цилиндры и другие изделия, доставлявшиеся из Египта и Месопотамии.

Связи, рассмотренные в данной работе, не повлияли на хозяйственную основу Ханаана, которая уже за нес­колько тысячелетий до того начала самостоятельно складываться как земледельческо-скотоводческая. Ар­хеологам неизвестно никаких сельскохозяйственных культур или новых орудий, которые были бы внесены в то время извне. В этом отношении особенно интересно признание западных исследователей в том, что восточ­ные влияния не сопровождались заимствованием ни керамического серпа, ни специфического кремневого орудия копки, распространенных в то время в Южном Двуречье (см. «Земледелие»). Более того, ученые отме­

чают различия, существовавшие между кремневой инду­стрией Северного Ханаана, с одной стороны, и египет­ской и месопотамской — с другой [27, 503—512]. То же можно сказать и по поводу скотоводства. Контансон, правда, пытался объяснить изменение в количестве остеологических находок в Рас Шамре как результат увеличения хозяйственного значения домашней козы, что, по его мнению, было следствием северо-восточного влияния. Но мы вынуждены принять это лишь в каче­стве предположения, так как подтверждений тому нет.

Поэтому остается совершенно недоказанным поло­жение многих западных ученых, согласно которому на основании таких второстепенных заимствований, как в керамике, постулируется приход и других более значи­тельных новшеств.

Итак, в результате нашего обзора мы пришли к твердому заключению, что степень влияния окружавших Ханаан стран на его культуру в IV и в первой половине III тысячелетия была невелика. Появление новых су­щественных элементов в жизни древнейшего населения Восточного Средиземноморья отнюдь нельзя ставить в связь ни с передвижениями отдельных этнических групп, ни с обменом с соседними странами — они являются ре­зультатом внутреннего развития.

<< | >>
Источник: X.А. КИНК. ВОСТОЧНОЕ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ В ДРЕВНЕЙШУЮ ЭПОХУ. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА». Главная редакция восточной литературы,Москва 1970. 1970

Еще по теме СВЯЗИ ХАНААНА С ОКРУЖАЮЩИМИСТРАНАМИ:

  1. § 9. Борьба за Ханаан в XII—XI вв. и образование царства.
  2. Ханаан в третьем и втором тысячелетиях до н. э.
  3. § 8. Израильские племена и их вторжение в Ханаан.
  4. Сыны Ханаана плывут на Запад
  5. Ханаан и его соседи: финикияне, сирияне, ассирияне и вавилоняне
  6. ХАНААН И ЕГО СОСЕДИ: АССИРИЙЦЫ И ФИНИКИЙЦЫ, СИРИЙЦЫ, ВАВИЛОНЯНЕ.
  7. Брачно-семейные связи
  8. 3.2. Брачно-семейные связи
  9. 1.2. Брачно-семейные связи
  10. Брачно-семейные связи
  11. 2.2. Брачно-семейные связи
  12. 3.2. Брачно-семейные связи
  13. ТОРГОВЫЕ И ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ СВЯЗИ КИТАЯ
  14. Связи между южносибирскимии китайскими племенами
  15. 2.2. Брачно-семейные связи и карьера сыновей
  16. ЧАСТЬ III СВЯЗИ ИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ C ИНОЯЗЫЧНЫМИ НАРОДАМИ
  17. Оценка степени связи КТК с соседними культурами во времени и пространстве