<<
>>

3. ВАВИЛОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Та же э-дуба, которая положила начало шумеро-вавилонской науке, создала и шумеро-вавилонскую (но в первую очередь имен­но шумерскую) литературу; большинство произведений аккадской литературы были сложены семьями наследственных писцов в ос­новном во второй половине II тысячелетия до н.

э.

Аккадские литературные памятники — это уже литература в собственном смысле слова, новая, самостоятельная отрасль худо­жественного творчества. Конечно, и аккадскую литературу про­должают лимитировать размеры глиняной плитки, но в лучших ее произведениях конспективность сменяется лаконичностью, беспо­рядочная рыхлость построения шумерских произведений, держав­шихся главным образом на однообразных повторах,— продуманной композицией.

Появление литературы как бы разрезает развитие фольклор­ного искусства в момент введения письменности (это может про­изойти на самых разных его этапах), дальше она растет от того уровня фольклора, который впервые застала, не останавливая, однако, дальнейшего развития самого устного творчества, посколь­ку литература и фольклор располагают каждый собственными ху­дожественными приемами и способами воздействия на слушателя. Обычно считается, что адресат этих двух видов искусства разли­чен. Устный фольклор всенароден и в разных вариантах обслужи­вает все социальные слои общества; письменная литература обыч­но рассчитана только на грамотного читателя. Однако такое про­тивопоставление применительно к аккадской и вообще к древне­восточной литературе не вполне точно: грамотный читатель Здесь не только адресат, но и посредник между автором и слушателем произведения. Дело в том, что клинописную табличку нельзя было просто читать для получения личного эстетического удовлетворе­ния. Не говоря уже о том, что в течение тысячелетия не умели читать «про себя», читали всегда только вслух, сама клинописная грамота настолько сложна, что чтение «с листа» почти невозмож­

но, за исключением тех случаев, когда знакомый формуляр текста и заранее известное приблизительное содержание его сами сразу подсказывают правильный выбор чтений для клинообразных зна­ков.

Как правило, и для древнего грамотея прочтение клинопис­ного текста содержало некоторый элемент дешифровки и интуи­тивного угадывания; то и дело приходилось останавливаться и за­думываться над чтением. В этих условиях письменный текст оставался до известной степени мнемоническим пособием для по­следующей передачи его содержания наизусть и вслух. Чтец-гра­мотей служил передаточной инстанцией между автором произве-. дения и аудиторией, и поэтому аккадское литературное произведе­ние было адресовано не одним только грамотным писцам, но и сколь угодно широкой аудитории, а каноническая запись текста не исключала известной и даже значительной доли импровизации при исполнении произведения. Конечно, импровизация допуска­лась не всюду: в культовых памятниках, где особенно важна ма­гическая роль слова, текст нельзя было менять, и импровизация оказывалась невозможной, кроме случаев, когда разыгрывалось культовое действо, где жесты и движения важнее слов. Иное дело тексты некультовые — здесь творческая роль сказителя может быть большей, поэтому, например, аккадский эпос о Гильгамеше записан в нескольких изводах[40].

Для памятников литературы древнего Востока характерна еще одна важная особенность: сюжет дан заранее, он не сочиняется поэтом, а лишь разрабатывается. Содержание большей частью из­вестно слушателям, и им важно не что, а как исполняет сказитель, не узнавание события, а вызываемые им общественные эмоции. Как правило, сюжет идет от мифа и культа. Герои произведения обычно обобщены и являют собой определенные мифологические типы; особого интереса к личности, как таковой, цет, внутренние переживания героев не раскрыты. Нет особого интереса и к лич­ности автора; в ряде случаев традиция сохранила имена авторов, но эти имена легендарны: среди них мы встретим богов, живот­ных, мифических героев и лишь иногда имена, звучащие досто­верно.

Все эти черты могут быть выявлены и во многих произведе­ниях первобытного творчества. Это не случайно: ведь основная масса свободного населения древнего мира — это прямое продол­жение племенной массы первобытного общества, и исторически, и по своему мировоззрению.

Если из этой массы и выделяется ГОСг подствующий класс рабовладельцев, то сама масса свободных еще не противопоставляет себя им в социально-психологическом отно­шении: она не отделена от господствующего класса сословной гранью, и при удаче в его состав может дойти каждый (или так ему кажется). Формирующийся класс подневольных людей раб­ского типа собственной идеологии не создает.

Однако (и в этом коренное отличие аккадской литературы от шумерской) литературное творчество вавилонян — не просто вос­произведение древних мифологических мотивов; все наиболее зна­чительные сочинения уже несут в себе определенное социально обусловленное содержание, отражающее мысль их собственного времени. Для более полной ее передачи мифологические мотивы, из которых, как из кирпичиков, построено произведение, видоиз­меняются, иногда обрезаются и подгоняются под ту идею, которую хочет передать автор. И прежде всего, подходя к этой задаче с разных и иногда противоположных позиций, авторы аккадских ху­дожественных произведений пытаются осмыслить окружающий их мир и условия жизни человека, что-то противопоставить тому чувству ужаса и безнадежности, которое внушало человеку шу­мерской эпохи его мировоззрение, ведь для тех людей мир уп­равлялся не просто грозными, но злобными и капризными и в то же время непреодолимо сильными божествами. В этот страшный мир аккадская литература пытается внести позитивные идеалы — веру в благодарную память потомков, в конечную справедливость почему-то временно отвернувшегося от людей божества.

Несколько слов о форме аккадской литературы. В ней еще не существовало художественной прозы. Как художественная, т. е. эмоционально воздействующая и передающая эмоциональное от­ношение автора или сказителя к действительности, воспринима­лась только ритмическая речь. Поэтическое слово еще не переста­ло быть магическим, оно могло звучать только в определенной магически значимой обстановке, и, вероятно, слушатели считали его вызывающим определенные благоприятные магические по­следствия.

Но даже произведений ритмизованной прозы в аккад­ской литературе мало (сюда относятся преимущественно ассирий­ские царские надписи и анналы I тысячелетия до н. э.). Большин­ство произведений — стихотворные. В соответствии с характером северосемитских языков, где господствовало силовое ударение, аккадское стихосложение основано на счете ударений. Ритм речи­тативного исполнения зависел, видимо, также от сопровождения ударными и другими музыкальными инструментами. Возможно, что некоторые религиозные тексты, особенно сопровождавшие ка- коё-либо мифологическое или обрядовое действо, исполнялись на два голоса или более.

Таким образом, аккадские литературные произведения — это уже не полулитература, какой была шумерская, а литература в полном смысле слова, со своими эстетическими средствами воз­действия, со своей идейной, а не чисто культово-магической за­дачей, но все же нечто весьма отличное от того, что мы сейчас понимаем под этим словом. Однако при всем своем несомненном родстве с фольклором она уже отделилась от него. Многие фольк­лорные жанры почти не были освоены аккадской литературой (на­пример, басни, сказка), а некоторые жанры аккадской литерату­ры никогда не существовали в фольклоре.

Самым общим образом памятники аккадской художественной литературы могут быть разделены на предназначенные для куль­тового исполнения и на предназначенные для некультового ис­полнения — будь то на пиру, на совете или еще где-либо.

Среди некультовой литературы по своему идейному влиянию, его силе и длительности первое место занимает героический эпос, а из памятников эпоса первое место занимает сказание о Гиль­гамеше. Оно известно нам на аккадском языке в трех версиях. Древнейшая из них была записана не позже XIX в. до н. э. Наи­более поздняя версия, приписываемая Син-лике-уннинни, отно­сится, видимо, к концу II тысячелетия до н. э. Все дошедшие тек­сты фрагментированы, и лишь поздняя версия допускает почти полную реконструкцию сюжета.

Аккадский эпос о Гильгамеше — создание поэта, который не просто соединил между собой разрозненные шумерские сказки- былины, но тщательно продумал и скомпоновал известный ему ма­териал, придав всему произведению глубокий философский смысл.

Не все шумерские песни о Гильгамеше показались ему пригодны­ми для его цели (например, он не использовал песню о Гильгаме­ше и Агге) — видимо, они недостаточно раскрывали главную мысль поэмы. Наоборот, рассказ о Потопе, представлявший не только в шумерской, но и в аккадской литературе отдельное сочинение, ор­ганически влился в эпопею и, рассказанный от первого лица тем, кто единственный пережил это бедствие, оказался эмоционально действенным художественным моментом, подчеркнувшим, сколь недостижимо и недоступно человеку бессмертие — главная цель странствий Гильгамеша. Точно так же концовка эпопеи вырази­тельно подчеркивает мысль о том, что единственное доступное че­ловеку бессмертие — это память о его славных и нужных делах. Внутренне развитие образа Гильгамеша и его друга Энкиду строго подчинено законам эпического формирования героев. Уже не бла­годаря волшебным помощникам, как герои мифологических ска­зок (к числу которых принадлежат и шумерские песни о Гиль­гамеше), а благодаря развившимся в нем высоким физическим и моральным качествам герой возвышается над прочими смертными и совершает подвиги. И если герой сказки всегда торжествует, то эпический герой гибнет (Энкиду) или терпит поражение после трагической кульминации действия (сам Гильгамеш). Показа­тельно и развитие образа Энкиду из «раба» и одного из магиче­ских помощников Гильгамеша в его друга и «брата»; этот образ имеет свое развитие и внутри самого эпоса: невинный дикарь — хранитель пастухов, познавший любовь женщины и вкус хлеба (но все еще не человек в высшем смысле слова — это ясно показано в эпосе),—и, наконец, верный друг и бесстрашный соратник ге­роя — носителя городской цивилизации.

Другие героические эпосы, как, например, приписываемая Лу- Нанне поэма о полете героя Этаны на небо с помощью орла, сохра­нились плохо.

Героический но своему типу эпос мог строиться не только на образе героя-смертного, но и на образе героя-божества; прототипов песен подобного рода в шумерской литературе мы не знаем (цикл культовых песен об Инане и Думузи представляет собой особый случай).

Возможно, что возникновение эпических песен о богах в аккадский период связано с функционализацией и известной индивидуализацией образов божеств, ранее представлявших со­бой довольно стандартные фигуры богов-созидателей благополу­чия и плодородия своих общин. Героями являются боги во фраг- мецтированном эпосе о борьбе Бела с . чудовищем Лаббу, в хорошо сохранившейся (в двух версиях — канонической и более полной дрканонической) песне о боге Нергале и богине Эрешкигаль, а также в эпосе об узурпации престола в царстве богов богом чумы Эррой (конец II тысячелетия до н. э.).

Одной из главных этико-философских проблем представлялся вопрос о причине незаслуженных страданий и смерти человека, который, казалось бы, не нарушил никаких божеских установле­ний. Эта проблема, по существу, присутствует и в поэме о Гиль­гамеше; ей же специально посвящены две замечательные аккад­ские поэмы: «Невинный страдалец», написанная почти целиком в форме монолога, и «Вавилонская теодицея» (XI в. до н. э.), на­писанная в форме диалога между страдальцем и его другом-опти­мистом. Первая поэма говорит преимущественно о бедствиях лич­ных, вторая (написанная в форме акростиха, включающего имя автора — Эсагиль-кина-уббиб) — о бедствиях социальных; обе кончаются оправданием божества, пути которого объявляются не­исповедимыми: Эти поэмы являются предшественницами анало­гичной, но более глубокой по содержанию «Книги Иова», сохра­нившейся в библейском каноне. О тщетности всех человеческих деяний говорит поэтический диалог «Разговор господина и раба», дата которого неизвестна.

Из некультовых канонических произведений, созданных до 1000 г. до н. э. или около этого, следует еще упомянуть послови­цы и афоризмы, хотя записанные пословицы малооригинальны и по большей части переведены с шумерского.

Забавны некоторые анекдоты и побасенки, включаемые в соб­рание поговорок:

«Мышь от мангуста[41] забежала в нору змеи и сказала: „Меня прислал заклинатель змейпривет"».

«Свинья недостойна быть в храме, она не муж совета, не сту­пает по мостовой; не говорят: „Свинья, в чем мне почет?", а она говорит: „Свинство — мое упование"».

Из~ неканонических стихотворных произведений светского ха­рактера можно назвать «Сказку о ниппурском бедняке», жестоко обиженном своим градоначальником, и о его мести — о том, как ему удалось с помощью хитроумных переодеваний трижды об­

мануть и избить градоначальника. Она датируется касситским временем. Любопытен также поздний пародийный «эпос» о Гиль­гамеше.

В Вавилонии и Ассирии существовали многочисленные па­мятники любовной лирики; в большом ассирийском «каталоге» песен, исполнявшихся под музыку, приведены первые строки десятков любовных стихотворений; к сожалению, в подлиннике и полностью мы знаем только одно произведение аккадской лю­бовной лирики, имеющее форму диалога между любовниками. Он уверяет ее, что охладел к ней, но, пристыженный ее крото­стью, в конце концов к ней возвращается. Диалог — или текст для пения на два голоса — датируется царствованием Хаммура­пи. К тому же времени относится случайно сохранившаяся воин­ская песня.

На первом месте среди культовых памятников стоит космо­гонический эпос г. Вавилона, называемый по первой строке «Когда вверху» («Энума элиш»). Дата его неясна, но несомнен­но, что поэма гораздо моложе времени Хаммурапи. Тогда как в шумерский период не засвидетельствовано ни одного самостоя­тельного произведения космогонического содержания, вавилон­ская космогоническая эпопея занимает важное место среди па­мятников аккадской литературы. Она состоит из семи песен и содержит более тысячи строк. Интересно, что шумерские боги- творцы выступают в поэме молодыми богами, а в качестве древ­них, изначальных сил названы божества, в шумерских мифах неизвестные. Это не случайно; рассказ о создании поколений бо­гов, из которых каждое превосходит предыдущее, нужен, чтобы оценить величие одного-единственного божества — Мардука, бога Вавилона, прямого потомка и законного наследника всех древних могучих сил, в том числе и шумерских богов. Далее, все творческие акты, которые в шумерских мифах совершали раз­ные боги, приписаны одному Мардуку. Политическая и идеоло­гическая цель создания поэмы совершенно ясна. К середине I тысячелетия до н. э. возникает идея о том, что все вообще бо­ги — только разные образы или ипостаси одного Мардука.

По-видимому, некоторые эпизоды мифа разыгрывались в ли­цах. То же верно в отношений другой культовой эпической пес­ни — «Хождения Иштар в преисподнюю», по содержанию близ­кой шумерскому прототипу. Весь конец поэмы состоит из от­дельных, логически не связанных между собой строчек, очевид­но дополнявшихся мимическим действом.

Гораздо большее место, чем эпосы, занимают среди богослу­жебной поэзии гимны к богам; некоторые из них и сейчас вос­принимаются эмоционально и представляют и для нас эстетиче­скую ценность. Гимны к царям в средневавилонское время по­степенно выходят из употребления.

Наряду с религиозными текстами, рассчитанными на обще­ственное богослужение, в литературный канон входили целые

серии стихотворных или песенных текстов для индивидуальных культовых церемоний. Это прежде всего индивидуальные молит­вы и псалмы. Они исполнялись либо заинтересованным лицом, либо по его заказу определенным типом жреца и всегда сопро­вождались обрядовыми действиями. Содержание их, часто поэ­тичное, но в массе стандартное, сводится как бы к краткому из­ложению песни о «Невинном страдальце», кающемся в своих — ему самому точно неизвестных прегрешениях перед богом, но псалом заканчивается не проявлением благосклонности божест­ва, а лишь просьбой о том. К песенным текстам для индивиду­альных культовых действий относятся также заклинания про­тив разного рода злых сверхъестественных существ. Большинст­во из них малоинтересны с художественной точки зрения, но есть и исключения; так, в заклинание против зубной боли вклю­чена интересная легенда о создании мира и всех живых существ, в том числе и «зубного червя» (нерва?); в заклинание против духа, тревожащего сон ребенка,— колыбельная песня, в закли­нание против трудных родов — архаический миф о любви бога Луны Сина в образе быка к юной телице; в одном заклинании содержится поэтическое описание ночи.

Особенный интерес представляет серия заклинаний, извест­ных под названием «Шурпу» («Сожжение»). В одной из ее таб­лиц перечисляются все возможные грехи, которые мог совер­шить произносящий заклинание и за которые его могло постиг­нуть бедствие. Это довольно полный перечень того, что вавилон­ская этика конца II тысячелетия до н. э. считала аморальным. Помимо обычных грехов (убийство, воровство, прелюбодеяние, непочтение к богу и царю) здесь есть ряд моментов, указываю­щих на стойкость семейно-общинных отношений (например, не­уважение к старшим родичам перечисляется в числе важных грехов). Этические взгляды вавилонян проникли даже в свод «предзнаменований»: любопытно, например, что развод с женой, вполне допустимый по вавилонским законам, считался печаль­ным предзнаменованием для мужа.

После начала I тысячелетия до н. э. в литературном творче­стве на месопотамской клинописи заметен спад. Исключение со­ставляют некоторые произведения ассирийской литературы, прежде всего царские анналы и красочные описания отдельных воинских походов, составленные в форме писем царя к богу Аш- шуру. Можно отметить также несколько псалмов от имени царя Ашшурбанапала, поэму о загробном хождении царевича и т. д. К ассирийскому периоду относится написанная по-арамейски «Повесть об Ахикаре» с введенным в нее сборником поучитель­ных изречений. Эта повесть была очень популярна на Востоке и в Европе еще в средние века; она переведена и на Руси под на­званием «Повесть об Акире Премудром».

4.

<< | >>
Источник: ИСТОРИЯ ДРЕВНЕГО МИРА. РАСЦВЕТ ДРЕВНИХ ОБЩЕСТВ. Под редакцией И. М. ДЬЯКОНОВА, В. Д. НЕРОНОВОЙ, И. С. СВЕНЦИЦКОЙ. Издательство «Наука», МОСКВА - 1983. 1983

Еще по теме 3. ВАВИЛОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:

  1. Вавилонская литература.
  2. § 5. Шумерско-вавилонская литература.
  3. § 4. Вавилонская религия.
  4. ГЛАВА IV. ВАВИЛОНСКАЯ КУЛЬТУРА
  5. § 1. Значение вавилонской культуры.
  6. В настоящее время в нашей литературе принято определять фля­ги как сосуды для перевозки воды, в основном употреблявшиеся ко­чевниками. В иностранной литературе их называют ⅛ягами пилигри­мов”.
  7. Расцвет Ново-Вавилонского царства
  8. Вавилонское религиозное мировоззрение.
  9. 1. ВАВИЛОНСКОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ
  10. ВАВИЛОНСКОЕ И АССИРИЙСКОЕ ИСКУССТВО
  11. ГЛАВА IV ВАВИЛОНСКАЯ КУЛЬТУРА
  12. ГЛАВА XVI. НОВО-ВАВИЛОНСКОЕ ЦАРСТВО
  13. Вавилонское законодательство
  14. Вавилонское искусство.
  15. ГЛАВА XVI НОВО ВАВИЛОНСКОЕ ЦАРСТВО
  16. § 2. Объединительная политика царей первой вавилонской династии.
  17. § 3. Вавилонское письмо.
  18. ПАДЕНИЕ ЦАРСТВА НОВО-ВАВИЛОНСКОГО.
  19. № 51. ЮРИДИЧЕСКИЕ ДОКУМЕНТЫ НОВО­ВАВИЛОНСКОГО ЦАРСТВА