<<
>>

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В трех томах «Истории древнего мира» читателю было рас­сказано обо всех древних обществах (за немногими исключения­ми: Нубия, Эфиопия, Юго-Восточная Азия, изолированные циви­лизации древ не и Америки).

Нанта ни и га-лекторий ставила перед собой задачу подвести читателя к некоторым общим выводам о закономерности развития всего человечества в течение трех с по­ловиной тысячелетий истории его начальных цивилизаций. На­помним в заключение об основных этапах древности, как они вырисовываются при сопоставлении материала лекций, написан­ных различными авторами, сотрудничавшими в книге.

Древность довольно четко делится па раннюю, развитую и позднюю. Для периода накопления прибавочного продукта и классового расслоения в ранней древности характерно преобла­дание малых государств («номовых», или городов-государств); более крупные царства являлись в то время либо союзами номов, обьединеппымп вокруг сильнейшего па подобных небольших го­сударств, либо объединениями какого-либо одного речного бас­сейна. Общества па этой стадии развиваются по нескольким параллельным историческим путям, отличающимся друг от друга преимущественно различным соотношением двух общественно­экономических секторов: государственного (или храмового) и об­щинно-частного; для одного пути типичны государственная собст­венность па средства производства и эксплуатация менее или более самостоятельно хозяйствующих, но бесправных тружени­ков) которых мы условно называем илотами); для другого — общинная собственность на землю при частной собственности на движимость и либо свободный труд самих сельских хозяев, либо еще и труд патриархальных рабов, участвующих в одном про­изводственном процессе со своими хозяевами. Именно на этой основе были созданы великие цивилизации Шумера и Вавилона, Египта, Крита и Микен, хеттов и хурритов, индская цивилиза­ция и ранняя цивилизация Китая, Этот период в основном совпа­дает с археологическим бронзовым веком; средства вооруженного насилия и принуждения были еще мало развиты, вследствие чего прямое уничтожение врагов после боя передко предпочиталось их пленению для использования dкачестве рабов.

Второй и третий периоды — это в основном археологический век железа и стали, ознаменованный значительным 'ростом как производственных возможностей, так и возможностей массового порабощения и содержания в рабстве побежденных.

В начале второго периода древности возникает античная ци­вилизация греков (на исторической основе крито-микенского об­щества, в котором государственный сектор, по-видимому, сосу­ществовал с общинно-частным) и италиков (включая Рим); здесь сложилась практически односекторная общинная (полис­ная) структура в отдельных городах-государствах. Существенно, что она появилась па фоне уже высокого уровня развития разде­ления труда в окружающих обществах, поэтому в античном по­лисе выросли частные товарные хозяйства, активно участвовав­шие в производстве на международный и внутренний рынок, и соответственно возникло античное, или «классическое», рабство. Условия полиса оказались необычайно благоприятными для про­явления творческих способностей каждого гражданина, для рас­цвета искусства, литературы, философии, для возникновения и упрочения понятия личной свободы человека.

В других областях ойкумены, где продолжала существовать двухсекторная экономика, для второго периода оказалось харак­терным возникновение древних «мировых» империй; оно было обусловлено кризисом воспроизводства в хозяйствах внутри мел­ких политических единиц при упадке собственно государствен­ных хозяйств, а отсюда — необходимость политического объеди­нения регионов, производивших средства производства, с регио­нами, дававшими продукты сельского хозяйства и ремесла, непосредственно обслуживавшего потребление. «Мировые» импе­рии создавались обычно не наиболее экономически развитыми государствами, а поставленными в особо благоприятные условия в военном, и в частности в стратегическом, отношении. Так по­явились великие царства — Ассирийское, Нововавилонское, Ми­дийское, Ахеменидское, империя Маурьев в Индии и позже — империя Цинь в Китае. При этом происходило постепенное перемещение хозяйств частнорабовладельческого типа в города и переход в результате завоевания большей части сельской тер­ритории в состав государственного сектора. В связи с этим в городах преобладает рабство, преимущественно в ремесле, в том числе оброчное, а в сельской местности — эксплуатация «царских людей», отличающихся от подневольных работников раннего периода, в частности, тем, что опи организовывались в зависи­мые сельские общины,

В V—IV вв.

до и. э. в Средиземноморье и на Ближнем Восто­ке наблюдается явление второго кризиса: независимые мелкие античные полисы страдают от трудностей в расширении воспро­изводства и от недостаточной политической защиты в междуна­родных отношениях, а империи — от излишней централизации, замедляющей развитие частнорабовладельческого производства в городах. Результатом явилось создание нового типа империй,

включавших в себя и автономные самоуправляющиеся города, близкие по типу к полисам: таковы эллинистические монархии Птолемеев, Селевкидов, Армении, Греко-Бактрии, ранней Пар- фии и др. Объективно такое же историческое место занимает и римское государство; сначала оно представляло собой прочный конгломерат зависимых полисов и областей, возглавляемый не завоевателем-мопархов, а завоевателем-полисом (Римом), а поз­же превратилось в Римскую империю; последняя унаследовала многое от эллинистических империй, но сохраняла и множество достижений полисной цивилизации более ранней античности. Аналогичные процессы происходили, по-впдимому, в Индии и Китае.

Для всех древних обществ ранней и развитой древности ха­рактерно сохранение слоя свободных граждан, организованных в полисные, юродские, храмово-городские и другие подобные обра­зования. С этим связано относительно широкое распространение светской грамотности; высокий для того времени уровень раз­вития наук и искусств, так и не превзойденный вплоть до эпо­хи Возрождения; общинный, близкий к первобытному характер религиозных культов.

Весь третий период древности является, по существу, затя­нувшимся периодом третьего кризиса, захватившего уже все древнее общество. Это ясно ощущается в области духовной жиз­ни древних народов: всюду общественная система базировалась па угнетении человеческой личности во все расширяющемся масштабе; традиционные общинные культы, обожествлявшие су­ществующий порядок, перестают удовлетворять народные массы, и повсюду начинаются поиски такой идеологии, которая соот­ветствовала бы этическим запросам людей и отвечала бы на ко­ренной вопрос о достижимости добра в мире зла или хотя бы за его пределами.

В этом направлении идут поиски Заратуштры в иранском мире, джайнистов и Будды — в Индии, различных рели- гиозпо-философских течений Китая, античных философов и анти­чных религиозных мыслителей — орфиков, поклонников Аттиса, митраистов, вплоть до ессеев Палестины, до Иисуса и Павла и общин ранних христиан.

Распространение этих духовных движений среди разных со­циальных групп и народностей было обусловлено серьезными переменами в древнем обществе. Происходит постепенная и пов­семестная ликвидация городских свобод и общее уравнение раз­ных групп трудящегося населения до положения зависимых под­данных все более деспотического государства; в Римской империи дарование всему «свободному» населению формального права римского гражданства фактически совпадает с уравнением всех в бесправии.

Вскоре в Риме, в Парфии, а затем в сасанидском Иране, в Китае разными путями создаются колоссальные имения земель­ных магнатов из числа преуспевших рабовладельцев или чинов­ников. Эти люди тяготятся центральной опекой государства и все

более узурпируют не только экономическую власть над трудящи­мися в имениях и областях, которыми они управляли, но также власть политическую и судебную; так они постепенно превраща­ются в маленьких, почти суверенных государей. Наличные у них средства насилия позволяют теперь эксплуатировать разными способами не только лиц, лишенных собственности на средства производства, но и обладающих ими. Создается господствующий класс, характерный для эпохи средневековья. Он перенимает в качестве общеобязательных те утешительные религиозно-этиче­ские учения, носителями которых были сами народные массы, но придает им жесткую догматическую форму, исключающую как 1 наказуемую ересь любое сколько-нибудь оппозиционное религи­озно-этическое направление мысли,

Параллельно с этими процессами изменяются взаимоотноше­ния между великими классовыми государствами и окружающей их периферией. До этого времени опа служила источником добычи рабов н рынком для неэквивалентного сбыта изделий промыш­ленности, орудий труда и т.

п.; периферия фактически эксплуа- , тировалась древними классовыми государствами. Теперь племена периферии начинают расширять посевные и пастбищные площа­ди за счет вырубки лесов и сами осваивать производство орудий труда и оружия, качественно пе уступавших ранее импортиро­вавшимся. Рост населения па периферии древних цивилизаций и начавшиеся мощные племенные передвижения решительно изме­нили расстановку сил: начинаются вторжения «варваров» на тер­риторию древних государств. Они разрушают сложившиеся здесь государственные структуры, создают новые сельские общины на землях старых государств и принимают участие в начавшемся процессе социально-экономической перестройки в них; изменяет­ся состав господствующего класса за счет включения в него пле­менной верхушки «варварских» племен, а часто и физического ,

истребления прежней элиты. Все это приводит к ускорению ги­бели древних цивилизаций.

Порой конец древности наступал в результате процессов чисто внутренних (Китай); оп мог сопровождаться мощными народ­ными восстаниями (Китай, отчасти Иран и Рим). Кое-где на g территориях, которые не были охвачены древними цивилизация­ми, еще возникали общества древнего типа, по, захваченные об­щим процессом роста производительных сил на всем простран- '

ствс Старого Света, они быстро выравнивались под общий уро­вень средневековых обществ (Англия, Скандинавия, Русь). Однако сопоставление этих конкретных локальных форм истори­ческого развития выявляет однородность и общеисторическую закономерность всех главных факторов процесса возникновения и падения древних обществ и их смены обществами иного типа.

Подводя итоги, полезно оглянуться назад и посмотреть, что, все-таки, нами достигнуто в древней истории, скажем, за послед­ние полстолетия, и в то же время — постараться наметить неко­торые из тех новых направлений, по которым наша наука может двигаться дальше — не в ущерб уже сложившимся направле­нії ям.

В отличие от представителей других наук, историк пе ставит себе целью предсказание имеющих наступить явлений.

Поскольку мы имеем дело с уже совершившимися событиями, постольку, основываясь на материалистической теории, историк далеких эпох может лишь объяснять причинную связь происходивших общест­венных перемен и других важных событий, как в масштабе целых тысячелетних эпох и огромных континентов, так и в масштабе сравнительно небольших участков пространства и времени. Пред­сказание, тем не менее, возможно и для историка: иной раз исхо­дя из имеющихся данных мы можем экстраполировать еще неиз­вестный факт, который потом подтверждается при появлении новых источников или при рассмотрении старых под новым углом ярения. Такие моменты в пашей повседневной работе доставляют нам удовлетворение, являются проверкой правильности наших научных построений и побуждают к дальнейшим трудам. При этом мы всегда исходили и исходим, во-первых, из всеобщей зако­номерности исторического, как и всякого другого материального процесса, и во-вторых, из диалектической связи производитель­ных сил и производственных отношений: производительные силы имеют тенденцию развиваться до предела, допускаемого дапными производственными отношениями, а когда этот предел достигнут, он резко преодолевается созданием новых производственных отно­шений, включая образование новых классов и разрушение и ис­чезновение старых.

При рассмотрении процесса истории старшему поколению со­ветских историков были свойственны известные систематические ошибки. Так, в частности, несмотря на неоднократные предупреж­дения авторитетных мыслителей о том, что развитие происходит пе прямолинейно, а по значительно более сложным динамическим законам, мы в прошлом поддавались позитивистской иллюзии, будто движение исторического процесса есть постоянное,— пусть пе равномерное, а скачкообразное, но все-таки постоянное,— совершенствование общества. На самом деле развитие идет не от худшего к лучшему, а лишь от менее сложного к более сложному, причем, разумеется, это более сложное может проявляться я виде повой, ранее «неслыханной простоты». Кроме того, всякий при­родный процесс,— а это значит, внутренне противоречивый про­цесс, в том числе и исторический,— имеет имманентный характер, и его нельзя соотносить с категориями этическими, например утверждая, что каждая новая производственная формация непре­менно приносит больше благ большему числу людей в составе об-

щества. Так, вопреки очевидности, но в угоду упрощенному ппин- манию прогресса, мы в лекциях и в учебниках изооражали евро­пейское средневековье не просто как изменение и усложнение социального механизма,— но как прямой прогресс в смысле улуч­шения материальных и моральных жизненных условий для боль­шего чем ранее процента людей в составе социума. Так и в отно­шении древнего общества: прогресс от первобытности заключался, конечно, отнюдь не в улучшении жизненных условий для большин­ства, а напротив — в улучшении жизни меньшинства, но зато и в совершенствовании механизмов, способствующих дальнейшему имманентному развитию производительных сил. Кроме того, мы недостаточно держали в памяти то обстоятельство, что сплошной прогресс в позитивистском смысле противоречит законам природы (в частности второму закону термодинамики): очевидно, что вся­кое прогрессирующее развитие предполагает потери, которым мы не уделяли того внимания, какого они заслуживают.

Пятидесятилетий опыт изучения древнего мира, обобщенный ныне в трехтомнике «История древнего мира», показывает, что нам действительно удается теперь на материале древней истории установить некоторые весьма общие, типичные для всей этой мно­готысячелетней эпохи закономерности.

Процесс социально-экономического развития, как уже ясно, не вполне однороден, и в нем прослеживаются специфические пути развития. В древности они в значительной мере определя­лись условиями экологии. Однако этими путями развития не огра­ничивается пестрота и разнообразие исторического процесса. Эту пестроту не следует абсолютизировать и видеть в истории обществ, как часто делают на Западе, ничем не объяснимое, неза­кономерное мелькание, словно в калейдоскопе. За особенным ясно прослеживается общее,— диалектика производительных сил и производственных отношений; и именно это общее определяет течение исторического процесса в целом. По мы нс исполнили бы долга работников науки, если бы не уделили внимания особенно­стям развития отдельных обществ, и не могли бы эти особенности объяснить и — в дальнейшем — также предсказывать. Между тем, имеется ряд явлений достаточно существенного характера для понимания истории в целом, которые мы до сих пор объяснить не умеем. И чем более обіцество усложняется, тем больше таких явлений.

Можно, например, отметить, что нередко события, связывае­мые нами с формационным переходом, либо запаздывают, либо, напротив, предшествуют полному развитию критической ситуа­ции в области производительных сил и производственных отноше­ний. Так, в Англии надо считать критическим моментом промыш­ленный переворот, сделавший необходимым переход К НОВЫМ производственным отношениям. Однако он падает на конец XVIII — начало XIX века, между тем как буржуазная револю­ция (принявшая религиозную форму) уже произошла в Англии более чем на сто лет раньше; хотя окончательно (и вполне практи- 372

чески) власть перешла к буржуазии только с середины XIX в.

Примеры такого рода можно во множестве найти в древности. Очень трудно установить, где пролегает водороэдел между ран­ней и поздней древностью, может быть еще труднее определить грань между древностью и средневековьем, и еще Труднее — синхронизировать критические явления в области социально- экономической — и в области идейно-эмоциональной. Например, недостаточно объяснен памп неожиданный скачок в развитии культуры в Греции в VIII—V веках до нашей эры, неуспех одних религиозных течений, например, религиозной реформы Эхнатопа в Египте — и успех других, существенно менявших не только облик отдельных обществ, ио и сам ход исторического процесса (сак, например, завоевание Блпжнего Востока, Северной Африки и Средней Азии исламом в раннем средневековье, значение буд­дизма для первых индийских, а зороастризма — для иранских империй, но затем исчерпание этой их роли к концу древности — началу средневековья; соотношение феодальных социально-эконо­мических отношений, возникших в поздней Римской империи, с возникновением христианства). Особенно много подобных вопро­сов ставит перед историком поздняя древность.

По мере развития обществ поздней древности уже повсюду традиционных идеологий пе хватает для обслуживания усложнив­шихся социумов. Унаследованной традиционной идеологии недо­статочно даже для идеологического обоснования отдельности са­моуправляющихся городов внутри империй, и она неизбежно трансформируется. И за пределами городов повсюду наблюдается идеологический кризис, повсюду возникают этико-догматические учения, вначале не отвергающие религиозную традицию, а лишь накладывающиеся на нее (так было с Сократом, с Иисусом, с Буд­дой). Этические учения иной раз принимают и нерелигиозную форму, но постепенно не только складываются в догматические религии, но и переходят к письменной фиксации общеобязатель­ного для верующих канона (зороастризм; буддизм; джайнизм; различные и все обновляющиеся формы брахманизма-индуизма; учения, растущие из иудаизма и в первую очередь христианство, значительно позже и ислам; конфуцианство; даосизм; манихей­ство и т. д. и т. и.). Кажется, что общества поздней древности сто­ят в производственно-типологическом отношении примерно на одном уровне и не должны бы так сильно отличаться в идеологи­ческом отношении. Но историку становится все труднее ВЫВОДИТЕ, изменение структуры общества прямо и непосредственно из изме­нения производительных сил, а вследствие этого из изменения производственных отношений.

Очевидно, что между кризисным состоянием процесса разви­тия производительных сил и его результатом в виде изменения общественной структуры должен произойти кризис в социальной психологии, в массовой психологической мотивации поступков: то, что было невозможным, должно стать возможным и желатель- 373

яым, а то, что было возможным, должно быть обществом осужде- но. Ценности должны стать антиценностями, а автиценности — ценностями. Только тогда начинают приходить в действие общест­венные массы и происходят общественные изменения. Значение социальной психологии для исторической науки сейчас уже заме­чено многими историками, например, во Франции.

Идея становится материальной силой, когда она овладевает сознанием масс. Однако сознание масс никогда не пустует; но, наполненное традиционными представлениями, сознание не по­буждает массы к таким социальным действиям, которые были бы направлены на общественные изменения. Положить начало дей­ствиям масс, направленным на изменение условий существования, может лишь смена психологической тенденции к сохранению пси­хологической тенденции развития. Должна быть также преодоле­на мощная тенденция человека к подражанию («как все, так и я»), и новая предлагаемая модель поведения должна в свою очередь вызвать массовое подражание.

Наука психологии показывает, что потребность в подражании начинает доминировать в основном в двух случаях, во-первых, в процессе обучения, как говорят ПСИХОЛОГИ —■ в процессе воору­жения социальными навыками,— в виде ли прямого подражания поступкам взрослых, в виде ли детской игры, развивающей пре­жде всего эмоциональную и даже художественную сферу; и, во- вторых, в кризисной ситуации, с осмыслением которой, с выра­боткой собственной адекватной реакции, данная личность ио справляется (тут и срабатывает правило «не знаешь — действуй как все»). Однако потребность в подражании, способная преодо­леть потребность в освоении нового, может присутствовать пе только в этих двух главных случаях, но и всегда, и при этом весь­ма влиятельно. Она, как фон, постоянно присутствует среди моти­ваций действий человека; важно уловить те ситуации, в которых этот фон «забивается» и подавляется менее константными, но более побудительными потребностями.

Насколько сильна в человеческом обществе потребность в под- ражании, видно из известного социально-психологического опыта с ромбом и треугольником. Группе испытуемых, из которых трид­цать человек знает секрет эксперимента, а десять не знает, после­довательно показывают на экране различные геометрические фигуры, которые каждый присутствующий должен быстро наз­вать. Все проходит единогласно, пока экспериментатор не пока­жет на экране ромб, а предупрежденные истытуемые выкрики­вают: «Треугольник!». Непредупрежденные говорят: «Ромб». Опыт продолжается, по истечении времени на экране — снова ромб, и снова раздаются возгласы «Треугольник». Постепенно число тех, которые утверждают, что видят ромб, уменьшается; лишь меньшинство непредупрежденных продолжает настаивать на ром­бе, если эксперимент продолжается достаточно долго. Таким обра­зом, для большинства потребность в подражании оказывается сильнее потребности в узнавании нового, Это и естественно, пото­

му что экспериментатор (как в данном опыте) или проповедник новых идей (как это происходит в реальной истории) действует не на рассудок, который в таком опыте вовсе не включается, а на эмоциональную сферу.

Вот почему новые идеи, создающиеся в рациональной сфере, с таким трудом прокладывают себе путь. Если традиционные идеи продолжают владеть эмоциональной сферой в силу определенных объективных исторических условий, новая идеология, даже если она соответствует изменившимся условиям производительных сил, не сможет пробить себе дорогу. Когда же она себе дорогу проби­вает, то по той причине, что обратившись к эмоциональной сфере, идеология из созидательной системы мыслей превращается в эмо­циональное возбуждение (лат. agitalio).Вот почему Робеспьер был руссоистом, а не вольтерьянцем,— ибо Вольтер и весь «Энцикло­педии скептический причет» апеллировал к рассудку, а Руссо апеллировал к эмоции.

Но го, что верно в отношении Робеспьера, то еще во много раз более верно относительно деятелей, приводивших в движение социумы времен первобытности и ранней древности. Традицион­ные идеологии ранней древности были мифологиями, и тут исто­рику приходится иметь дело с так называемым мифологическим мышлением.

Двадцатый век был свидетелем большого и разностороннего интереса к мифологическому мышлению, но историк, приученный к документальной строгости, вряд ли может согласиться с боль­шинством из того, что высказывалось по этому поводу. Так, Ле­ви-Брюль трактовал первобытное мышление как дологическое, противоположное современному логическому мышлению; НО он не смог объяснить, почему первобытный человек с его дологическим мышлением способен па целесообразную деятельность; Зигмунд Фрейд попытался построить систему эмоциональной психологии, в том числе и социальной психологии, но система его пе была фун­дирована на физиологии мозга и вообще содержала много субъек­тивного и одностороннего. Взамен этого Юнг предлагал мистику коллективных психологических архетипов, механизм образова­ния и функционирования которых вообще, видимо, не поддается логическому выражению. Леви-Стросс попытался выявить общие закономерности структуры мышления; к его бинарным оппозици­ям уже находится известный психофизический субстрат. И одна­ко, Леви-Стросс и особенно его эпигоны, оперируя якобы сущест­вующими в мифологи веском мышлении «концепциями»—«концеп­ция верха и низа», «концепция мировом вертикали» и т, и., пользуются терминологией рациональной логики, которой у пер­вобытного человека не было и быть ио могло. Где есть концепция, понятие, там неизбежно должно быть слово, это понятие выража­ющее. Между тем лони-строссовскис концепции пн на каком язы­ке ранней древности выразить слонами нельзя, и это достаточное доказательство того, что таких концепций (в логическом смысле этого слова) у древних и пе было: обобщения на уровне мифоло­

гического мышления происходят не путем выработки обобщаю­щих понятий (и соответствующих им терминов), а через тропы, прежде всего через образные метонимии. Такое обобщение всегда эмоционально, т, е. вовлекает в действие вполне определенные мозговые структуры, но не те, которые управляют словом; поэто­му эти обобщения-образы в логическом отношении в высшей сте­пени смутны. Вследствие этого, говоря о человеке первобытности и ранней древности, следует говорить не о концепциях, а лишь о метонимических цепочках и пучках образов.

До эпохи поздней древности человеческое мышление не имело сформулированных логических обобщающих понятий: их нет в текстах, нет и в самом языке. Но и тогда, когда они были созда­ны, Аристотель и другие великие умы древности трудились ДЛЯ немногих, и не их идеям суждено было двигать души масс. За последние сто лет ученые разных стран мпого и усердно работали над историей идей, но для того, чтобы понимать механизмы исто­рических событий, нужно изучить историю социальных эмоций.

Всякая новая идея должна пробивать себе дорогу в обществе путем пропаганды. Этот термин, введенный впервые католиче­ской церковью в эпоху коптрреформации (в 1622 году папой Гри­горием XV была учреждена римская конгрегация пропаганды), мы будем употреблять в широком смысле, как распространение оспариваемых идей: ясно, что там, где никто не спорит (как в слу­чае традиционных представлений эпох первобытности и ранней древности), не может быть и пропаганды. Пропаганда возможпа только в борьбе — либо с традицией, либо с другой пропагандой. Уже в древности была возможна пропаганда не только религиоз­ная — например, пропаганда идеи царственности, династии, им­перии; военная пропаганда. Но успех пропаганды (в ту или иную историческую эпоху древпости) целиком зависит от восприимчи­вости к ней сферы социальных эмоций.

Что пропаганда по преимуществу действует именно в эмоцио­нальной сфере, видно уже из того, что главный козырь всякой пропаганды — справедливость. Одно из самых важных утвержде­ний древневосточного царя, с которым он выступает в пропаганди­ровании своей царственности,— это утверждение о том, что он следует справедливости, кйттум-у-мйшарум. Конечно, под образ справедливости исторически подводятся самые различные вещи — например, в Месопотамии периодический мораторий на долги, сохраппость семейного земельного владения и т. п,,— но во вся­ком случае агитация за справедливость в данном и всех подобных случаях есть воздействие на эмоциональную сферу: потребность в справедливости, как известно современным психофизиологам, заложена в физиологии эмоций человека и даже высших жи­вотных .

Можно было бы привести различные примеры того, как соци­альная психология позволяет историку разъяснить те или иные социально-исторические обстоятельства; например, можно объяс-

пить, почему ученики Сократа и Иисуса состояли в осповном из неженатых или оставивших семьи молодых мужчин но примеры заняли бы слишком много места, а настоящее заключение посвя­щено не конкретным исследованиям, а тому, чтобы наметить неко­торые возмо?кпые новые направления исторического исследования на будущее.

Итак, перед современным историком древности стоит проблема социально-психологическая. Из всего вышеизложенною следует, что для объяснения общественных событий и перемен в древности необходимо, помимо изучения проблем истории материальной культуры и истории социальных структур и механизмов, при­влекать и историческую социальную психологию.

Это, конечно, давно ясно. По тут мы сталкиваемся с серьезной трудностью, которая заключается и том, что социальная психоло­гия была до сих пор наукой экспериментальной, и ее методы были для историка неприменимы.

Думается, мы могли бы предложить некоторые путі! преодоле­ния этой трудности и а будущее. Пам кажется, что возможный и уть — в том, чтобы ориентироваться па психологические уни­версалии, на тс особенности психологии, прежде всего тс эмоцио­нальные потребности, которые неизбежно присутствуют у челове- века как вида — в той или ипоіі степени, в тон или пион форме, ио существуют независимо от социальной среды, а социальная среда и придает им собственно конкретную форму. При этом не­обходимо будет при исследовании идеологии отделять психологи­чески универсальное (но гипертрофированное или, наоборот, по- давлепное) от своеобычного, обусловленного локально или темпо- ральио ограниченными социальными факторами, а также факторами экологическими и тому подобными. Например, выде­ление локально и темпоралыю ограниченных факторов, вероятно, будет особенно важно для изучения не только египетской рели­гии, по и египетской истории: здесь надо уловить то, что не уни­версально для человечества и, не ограничиваясь констатацией своеобычности, постараться ее объяснить присутствием или отсут­ствием каких-то дополнительных воздействующих факторов (И. П. Павлов сказа.ч бы «раздражителей»).

Вообще говоря, придется рассматривать факторы культуры и идеологии пе сами по себе, а всходя из тех психологических и прежде всего эмоциональных потребностей, которым эти факто­ры удовлетворяют или, напротив, которые они подавляют. При этом прежде всего воздействие пропаганды надо рассматривать

1 Дело в том, что Пе»ттъ носителем новых идей — это социальпо-пспхоло­гическая роль мужчин; по женатый мужчина пыполяяет другую роль — хра­нителя очага, при нормальном состоя пип общества являющуюся более важ­ной, Главная социальная роль женщины—не только произведение потомст­ва, во и — может быть и того более — сохранение накопленных ценностей, а также побуждение мужчин па новые подвиги.

ре само по себе, а как ответ на воздействие традиционной идеоло­гии и как нечто действующее в борьбе с нею. Придется отмечать те исторические моменты, когда взамен борьбы пропоганды с тра­дицией мы уже наблюдаем внутреннюю борьбу довольно частных интересов. Кроме всего прочего, изучая явление пропаганды, нельзя ни на мгновение упускать из виду явление feedback — обратного воздействия пропаганды на пропагандирующих. Они-то обычно и являются наиболее твердо верующими в свою пропаган­ду, и именно потому способны увлекать за собой эмоции социума. Тут вступает в действие еще один весьма мощпый социально-пси­хологический фактор, а именпо потребность быть ведомым (и при­том любимым, почитаемым), гораздо более распространенная, чем потребность быть лидером.

В настоящее время история культуры обычно подается как обобщенная коллекция сведений о науке, литературе, искусстве, иногда религии, очень редко о повседневном быте. Между тем, культура — совокупность того, что, будучи творимо обществом, на общество воздействует и побуждает люден к общественно зна­чимым действиям, И нам кажется, что следовало бы подходить к истории культуры как к истории факторов, воздействовавших на социальную психологию. Психологию же для этого надо рас­сматривать пе как некое целое, а с учетом всех различных психологических, даже психофизиологических механизмов, па которые оказываются различные воздействия. Сюда в мень­шей степени будут входить биологические потребности, такие, как удовлетворение голода и воспроизводство вида, в большей — потребности социальные, такие, как потребность занять стабиль­ное место в социуме; потребность избавиться от дискомфорта, вызываемого воздействиями из социума, психологически воспри­нимаемыми как несправедливость; потребность быть ведомым, уверенным, защищенным; затем уже потребность весті; помимо того, существенна потребность познания окружающей среды, включая познанио нового — как в окружающем предметном мире (что развивается в науку), так и в мире эмоций по поводу окру­жающего мира и социума (что развивается в искусство). Двойст­венности предмета познания соответствует и двойственность само­го познания: если научное познание в идеале стремится к абсо­лютной истине как к некоей бесконечности, то эмоциональное по­знание подчинено действию шеррингтоновой воронки (поток эмо­циональных раздражений по объему намного превосходит возмож­ности выносящих путей для передачи реакции на этот поток); поэтому истина в художественном постижении предстает лишь в образах, рассчитанных на создание необходимых ассоци­аций.

То обстоятельство, что придется ориентироваться пе на психо­логию как нечто целое (как целым является психика индивида), а на определенные потребности и характерные группы реакций, представляется нам важным, Ведь можно было бы подумать, что,

-ориентируясь на то, что характерно для человека как биологиче­ского вида, мы будем получать одинаковые, социально не диффе­ренцированные результаты, как недифференцирован сам вид Ното sapiens sapiens.Однако, это очевидно не так. Как индивид находит тысячи разнообразных реакций на воздействие внешней среды, так и социум; но в пределах социума психолог сможет нам пока­зать статистически, какие потребности и в каких условиях более развиты, какие имеют меньшее распространение, и какие являют­ся вариабельными в зависимости от характера среды, в данном случае — социальной среды. Изучение же воздействующих фак­торов культуры и идеологии позволят, соответственно, предска­зывать, на какие центры будет происходить наибольшее воздейст­вие. Бак ио характеру воздействия можно предсказать вероят­ность ответной реакции данного индивида, если мы знаем его ти­пологическую психофиз пологи ческу ю характеристику, так мы сможем, сопоставив исторически известную реакцию социума с исторически известными воздействующими факторами, статисти­чески понять механизмы мотивации социального поведения.

Нечто аналогичное уже предлагалось психологической школой раннего бихейноритма 2. Так, психолог Д;к. Б. Уотсов а, ведший спою научную генеалогию от II. II. Наилова и В. М. Бехтерева, писал: «Задачей психологических исследований является — уста­новить такие данные и законы, па основании которых психология, наблюдая известный стимул, сможет установить, какова будет реакция, или ... имея известную реакцию, сможет установить ... имевший место стимул».

Эта позиция бихейворл.зма справедливо критиковалась с той точки зрения, что опа попросту упускает из виду все «промежу­точные факторы», в частности, все сложнейшие функции различ­ных механизмов мозга, которые далеко не однолинейно дают кар­тину «стимул — реакция». Однако сложные проблемы психо­физиологии лежат вне пределов компетенции гуманитариев. Нам прядется брать готовыми те данные, в том числе п статистического характера, какие нам даст наука психологии и в особенности экс­периментальная психология: отсюда нам надо брать в свое распо­ряжение достаточно дифференцированные данные о взаимодейст­вии различных психологических потребностей и об относительной способности одних потребностей в определенных условиях сти­мулировать или подавлять другие. По сами социальные стимулы и сами социальные реакции бесспорно лежат в пределах ведения историка и историка культуры.

Бели мы будем рассматривать именно с этой точки зрения раз­личные идеологические и особенно религиозные течения (а рели­гия всегда эмоциональна, тем она и действенна), мы, вероятно,

* Бихейворизм — направление в американской психологии, изучавшие поведение человека и животных. Бихейвористы находились под влиянием И. 11. Павлова.

3IKafeoH John В.Psychology from the Standpoint of a Behaviorist. Lip­pincott, 19І9, c. 10,

сможем объяснить, почему одни учения нашли большой отклик в историческом развитии общества, содействовали существенным историческим переменам, а другие быстро ушли в небытие. При­ведем один, конечно, чрезвычайно грубый пример, но который, по крайней мере, раскроет направление мыслей. Почему моноте­изм в чистом виде долго не мог получить широкого распростране­ния, и большей частью проявлялся в своем массовом вариапте как квазимонтеизм? Ведь и христианство никейского символа веры можно считать монотеизмом лишь с большими оговорками,. Почем у монотеизм или квазимонотеизм Э хна тона был обречеп на скорое вымирание, а квазимонотеизм Заратуштры или апостола Павла получил широчайшее и длительнейшее распространение? Отвечать, что общество при Эхпатопе еще пе созрело для моно­теизма значит не сказать ничего: в чем сказывается зрелость общества для восприятия монотеизма? Учение Эхнптона было не­жизнеспособно потому, что Эхпатоп пи у кого но будил положи­тельных эмоций, ему нечего было обещать людям.

Уже сейчас довольном ного известно об эмоциональной сто­роне работы человеческого мозга; поэтому помимо социально­психологических проблем мы уже умеем выделять и проблемы ме­ханизма становления определенной эмоциональной личности, вы­работки у нее определенных соотношений, скажем, между потреб­ностью познания и потребностью занятия стабильного места в социуме, потребностей сохранения навыков — и вооружения но­выми навыками, потребностью самозащиты — и агрессии. Если — когда-нибудь в будущем —мы сумеем правильно оценивать исто­рически слагающиеся социально-психологические ситуации, то мы, вероятно, в идеале сумеем ответить на вопрос, почему этой эпохе и этому народу понадобился или мог у лих возобладать — у од­них именно Чингисхан, а у других — Петр Пустынник, или Лю­довик XIV, или Эхнатон, или Хаммурапи.

Пока же, мне кажется, нужно переориентировать наши ис­торико-культурные исследования на познание социально-психо­логических причин и социально-психологических следствий раз­личных культурных явлений — прежде всего следствий эмоцио­нальных; мы должны нацеливать историко-культурные работы па изучение соотношения линии традиции и линий различных про­паганд в культурной истории; наконец, на ясное познание связи культурных явлений с социально-производственным субстра­том,— субстратом движущимся и всегда как-то осмысляемым и повторяемым в психике людей. Другими словами — не ясное познание связи с диалектикой производительных сил и производ­ственных отношений.

<< | >>
Источник: История древнего мира. Под ред. И. М. Дьяко­нова, В. Д. Нероновой, И. С. Свепцицкой. Изд. 3-є, исправленное и дополпепное. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989, [Кн. 3.] Упадок древних обществ. Отв. ред. В. Д. Неронова. 407 с. с карт. 1989

Еще по теме ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

  1. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  2. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  5. Заключение
  6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  8. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  9. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  10. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  11. Заключение
  12. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  13. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  14. Заключение
  15. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  16. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  17. Заключение
  18. ЗАКЛЮЧЕНИЕ