<<
>>

Глава 8 ЭЛЛИНИЗМ И ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ

В предыдущих главах, посвященных архаическому гречес­кому миру и его экспансии на запад Средиземноморья, мы под­черкнули роль греков в формировании европейской цивилиза­ции. Выходцы из Халкиды, Коринфа, Мегар или городов азиат­ского побережья, ионийцы занимали сначала первое место.

Но к середине VI в. до н. э. общая ситуация в Средиземноморье из­менилась. Ионийская экспансия была удержана, а затем останов­лена. Карфаген, наследник Тира, объединил финикийские коло­нии в однородное сообщество, которое он и возглавил. Этрус­ское государство достигло своего апогея. Колонизация, которая свободно распространялась, пересекая все пространство Среди­земноморья, несмотря на локальное соперничество, теряет свой первоначальный динамизм и плюралистический характер. Сопер­ничество между городами, которое, однако, непрерывно продолжа­лось у греков, теперь заменили более крупные конфликты. Вскоре выделились сектора, зоны влияния, отражающие новое разделе­ние претендентов на гегемонию.

Это изменение было вызвано событиями, неожиданно про­исшедшими на Востоке, которые демонстрируют достаточное единство средиземноморского мира. Уже в 574 г. до н. э. вавило­няне в ходе репрессивного рейда в Египет создали свою базу в Тире. Это означало потерю контроля Карфагеном и возможность реализации на Западе честолюбивых устремлений его колонии. Но более серьезный удар средиземноморскому балансу был на­несен несколько лет спустя экспансией персов. Выйдя к берегам

Эгеиды, они включили в свою империю ионийские города ази­атского побережья, которые испытали на себе то же, что Фини­кия. Большая часть греческих центров и финикийский центр Тир были фактически вычеркнуты из истории, главные опорные пун­кты стали не более чем морскими базами Персии, лишенными всякой возможности вести независимую политику. Но тогда как финикийские колонии без труда объединялись вокруг Карфаге­на, греческие колонии Понта, ситуация в которых была более шаткой из-за соседства с многочисленными скифскими племе­нами, были предоставлены своим собственным силам, а изоли­рованные и рассеянные ионийские фактории Запада не имели времени укрепиться перед лицом новой карфагенской мощи.

Группа фокейских переселенцев, которые попытались высадить­ся на Корсике, была остановлена пуническим флотом на просто­рах Алалии, и, несмотря на победное сопротивление, они вынуж­дены были уступить территорию. Соревнование в скорости меж­ду ионийцами и карфагенянами было выиграно последними. Ионийцы не смогли реализовать свой проект основания на За­паде новой Ионии, в то время как новая Финикия стала реаль­ностью. Прибытие фокейцев, выживших при Алалии, в Марсель не компенсировало их уход с Корсики. Уже к 550 г. до н. э. фо- кейский город примет раздел влияния в Западном Средиземно­морье, ограничивавший его экспансию в Испании. Тиски сжи­мались вокруг него в процессе карфагенской оккупации остро­вов: Балеарских, Корсики, Сардинии, не считая Сицилии, где другие греческие колонии также боролись против карфагенской экспансии, тогда как их метрополии демонстрировали слабое желание оказать им серьезную помощь.

Примечательный факт — упадок ионийской экспансии не сопровождался потерей влияния, которой можно было бы ожи­дать. Напротив, по большей части ориентируясь на дорийский полюс, города Великой Греции приняли, по образцу своих мет­рополий, некоторое количество культурных элементов ионий­ского происхождения, значение которых еще больше увеличилось с ионийским расселением в результате персидского завоевания. Самый знаменитый ученый Великой Греции Пифагор был самос­цем; ионийские скульпторы обосновались в Италии и на Сици­лии; храмы италиотов и сицилийцев, построенные в дорическом

стиле, также испытывают впоследствии это ионийское влияние, которому они обязаны своей величественной архитектурой и размерами. Под действием ионийской катастрофы противоречия и противопоставления, несомненно, ослабли и панэллинский дух одержал верх, но позже они возобновились в борьбе, которая противопоставила Сиракузы городам халкидского происхожде­ния. Ионийский престиж сохранился вне этих колоний, в Этру­рии, где, как мы видели, ионийские ремесленники обосновались рядом с ремесленниками коринфского происхождения, и в Ис­пании, культурная почва которой, «эллинизируя» иберийские народы, долгое время оставалась ионийской.

Это новое доказа­тельство того, что, вопреки установлению все более непреодоли­мой границы по политическим мотивам, культурная циркуляция сохраняла заметную свободу. Это касается в равной степени и торговой циркуляции, о чем свидетельствует повсеместное рас­пространение коринфской, а затем аттической керамики. Нужно еще раз отбросить идею, согласно которой распространение ком­мерческой продукции было четко ограничено зоной политичес­кого влияния центров производства. Однако торговля не могла не откликнуться в конце концов на встречные удары политиче­ских событий: монополия, которую карфагеняне установили на ресурсы Западного Средиземноморья, вынудила греков искать коммерческие выходы в Адриатике и долине реки По, где в по­следней четверти VI в. до н. э. были основаны крупные факто­рии Адрии и Спины. Проникновение греков в Адриатику было также следствием битвы при Алалии.

Вероятно, впрочем, что выбор этого нового пути отчасти был продиктован грекам перемещением к востоку от эпицент­ра кельтской экспансии, сначала располагавшегося между Бур­гундией и междуречьем Рейна и Дуная, а в связи с кельтами мы увидим, что в некотором смысле Адрия и Спина открывают один период, тогда как Викс завершает другой. Но возможно также, что этот новый путь обмена был открыт по инициативе Афин, наследовавших Ионии, и согласовался с интересами эт­русков севера.

Действительно, в течение многих десятилетий Афины рас­пространяли свою ремесленную продукцию и развивали коммер­цию, становясь все более активным конкурентом Коринфа: их

тиран Писистрат начал проводить жесткую внешнюю политику. В то время как сама Греция смело выступала против Мегар и гос­подства Пелопоннеса, Афины бросили вызов Персидской импе­рии, которая угрожала их первенству в Эгеиде и их интересам во Фракии. Но, однажды достигнув победы над внешним врагом при Саламине (480 г. до н. э.), Афины начали проводить политику престижа и гегемонии, которая вновь пробудила противоречия между дорийцами и ионийцами. Афинская экспансия опасно сблизила два полюса, в которых концентрировались основные противоречия греческого мира, так же как персидская экспан­сия сблизила полюсы другой антитезы — той, что противопо­ставляла греческий мир миру варваров.

Огромный авторитет, заработанный Афинами в результате победы над Персией, кото­рым через ловкую пропаганду они завоевали доверие панэлли­низма, служил основанием для экономического господства. Греки, и прежде всего афиняне, представляли мидийские войны как вой­ны идеологические, противопоставляя «свободных» эллинов ра­бам «великого царя»: в реальности это была прежде всего борьба за первенство, а афишируемое Афинами требование возвысить ионийское наследие было несколько похоже на провокацию. Для Афин победа была абсолютной необходимостью, условием их существования в качестве политического и экономического ге­гемона. В действительности, когда эта победа была одержана, Афины стали единственными, кто получил выгоду. Так как гре­ки, по-прежнему расколотые, оказались не способными выдер­жать войну на вражеской территории после победного сражения, данного на их территории, Афины сумели с удивительной быст­ротой организовать свою собственную сеть морских альянсов. Но этой попытке организации суждено было в конце концов по­терпеть неудачу. После образования конфедерации на базе ра­венства и совместных интересов Афины стали подчинять своей воле союзников: их внутренне противоречивая тактика вела к им­периализму, в то время как провозглашалась протекция свобо­дам. Перикл до самой своей смерти пытался создать эту афин­скую «империю», которая должна была разорвать рамки слишком тесного города. Он пробовал возвыситься там, одержав блестя­щую победу над персами и дорийцами. Его политика расширила горизонт Афин от Эгеиды до Средиземноморья. Но после двух

поражений — экспедиций в Египет и на Сицилию — все надеж­ды на реализацию этой грандиозной панэллинской политики го­родов были утеряны.

Экспедиция против Сиракуз (415—413 гг. до н. э.) ускори­ла падение Афин и ознаменовала один из решающих моментов Пелопоннесской войны. Несомненно, отчасти она объяснялась давним соперничеством в торговле, которое все время противо­поставляло Афины и Коринф. Сиракузы, основанные последним на юге Сицилии, после того как ионийцы заняли восточное по­бережье, во времена Гиерона и Гелона защищали греков на запа­де от Карфагена и этрусков. Гелон одержал победы в первых мор­ских сражениях в 480 г. до н. э. — при Гимере и при Саламине, и эти две победы праздновались по всей Греции как победа пан­эллинизма над варварами востока и запада. Затем Сиракузы, бла­годаря своей предприимчивости и военной организации, встали во главе сицилийских городов, объединившихся перед лицом пунической угрозы, а их империя расширилась в направлении Южной Италии. Являясь основным соперником этрусков, ко­торых они старались вытеснить из Кампании (474 г. до н. э.), в то время как Афины искали их содействия, Сиракузы вступили в войну на стороне пелопоннесцев. Но эта война, которая, по сути дела, противопоставила Афины и Спарту, была скорее полити­ческой, чем экономической, — настоящая борьба за первенство; однако она отражала также оппозицию между двумя системами, одна из которых основывалась на монопольном и тотальном рас­пространении коммерческих предприятий, а другая — на распро­странении сознательного образа жизни, одна — на эволюциони­рующей политической и социальной структуре, а другая — на архаичном, отсталом, неподвижном режиме древней сельской экономики и нелепой социальной организации. Внутри грече­ского мира возрождается антитеза, которой объясняли мидий­ские войны: принципы стали практически несовместимыми, борьба — беспощадной. Перед лицом этой драматической ди­леммы, в которой Афины и Спарта представляли две крайности и два исключающих друг друга решения, роль других сил сво­дится к второстепенной. Во время Пелопоннесской войны толь­ко Сиракузы продолжали вести умеренную политику. В их дей­ствиях, подобных тем, что позже принесли Фивам непрочную

гегемонию, практические цели доминировали над идеологиче­скими; во всяком случае, никакая идеологическая пропаганда не выступала на первый план, чтобы скрыть истинные амбиции. Как бы то ни было, ни одно из последующих направлений не имело универсального значения; Греция — прежде всего Афины, — которая оставила нетленное культурное наследие, кажется, так и не смогла в политическом плане освободиться от своих сепа­ратистских концепций. В этом обнаруживается еще одно проти­воречие греческого мира: если бы в Греции один полис смог одер­жать бесценную победу, в то же время его структура, концепция свободы, на которой он был основан, привели бы города к вза­имному ослаблению, невзирая на прочие условия. Вот почему любая проблема притягивалась в Средиземноморье: образ жиз­ни, влияние и конфликты классической Греции касаются толь­ко прибрежных регионов континента. В V—IV вв. до н. э. грече­ское влияние на внутриконтинентальных территориях заметным образом ослабевает: между морской и континентальной зоной устанавливается настоящий разрыв. Контакты больше не были такими же актуальными для обеих сторон, как в эпоху архаики. Противоречие между эллинами и варварами стало отражаться на общей ситуации. Все еще воздействуя с необычайной энерги­ей на внутренние территории, греческий мир перестает распро­странять свое влияние вовне, а греческое влияние, которое еще наблюдалось в континентальных цивилизациях, было либо пе­режитком старого наследия, либо результатом посреднических потоков.

Что, таким образом, представляет собой классическая Гре­ция для Европы и древнего мира? Греческая цивилизация была цивилизацией городской. Нужно будет дождаться по крайней мере конца Средневековья, чтобы увидеть города, сопоставимые с ней как с политической и экономической точки зрения, так и с духовной и художественной. Греческий город не был простой агломерацией людей, объединенных общими потребностями, он имел сложную структуру, где материальная и духовная жизнь образовали неразрывное целое, живой организм, способный не­прерывно развиваться. Это развитие не было повсеместным ни в ту эпоху, ни в момент ее окончания. Каждый греческий город, однако, заключал в себе равные возможности, за исключением,

возможно, консервативной Спарты. Кроме того, поражает поли­тический и, в некотором роде, религиозный детерминизм, делав­ший полис обществом индивидов, одинаково ответственных и за свою собственную судьбу, и за судьбу города. Исключитель­ная открытость, которая позволила в Афинах и других полисах, история которых напрямую зависела от них, воплотить совер­шенную демократию, не была тем не менее безграничной: она не выходила за пределы муниципальной организации. Eleutheria, соответствующая у нас понятию «свобода», не могла «экспорти­роваться», то есть переноситься в другие структуры; можно было организовать другие города по греческой модели, но невозмож­но было выйти за эти жесткие рамки. Древний мир знал только три системы организации: племенной тип, или, можно сказать, континентальный, полис греческого типа и абсолютная монар­хия восточного типа. Кроме того, полис развивался на базе пле­менной организации и в некотором отношении представляет последующее ее усовершенствование, но, упраздняя привилегии каст и заменяя их ответственными классами, он тем не менее сохраняет сепаратизм. Только римляне нашли решение пробле­мы, создав систему городов-государств, основанную на совершен­но ином понимании города, свободы и классовых отношений.

Внутренний динамизм, который нарушал порядок в грече­ских городах, а иногда и разрушал их, постоянно принимает осо­бый поворот, привлекая к обычной собственно политической борьбе все человеческое сообщество: политические и экономи­ческие распри трансформировались здесь в идеологические и теократические. Именно в этом одна из черт, которые удивитель­ным образом приближают греческую городскую жизнь к нашей. В этих дебатах логическая связь берет верх над практическим планом. Отсюда неспособность полисов, вопреки политическим достижениям, осуществить какую-либо продуктивную соци­альную акцию. Исследуя проблемы греческого города, мы откры­ваем постфактум общественный характер некоторых из них. Но от современников этот аспект совершенно ускользнул, он пред­полагает потребности, которых они не имели: абсолютная демо­кратия оставалась тимократической и скрывала неравенство, ко­торое никогда и не исчезало. Все это ограничивалось теорией. Каждый политический глава имел склонность к навязыванию

своей личной концепции и прежде всего заботился о своих мате­риальных интересах и интересах своей партии. Между этой пози­цией и позицией художников, поэтов, философов, стремившихся предложить каждый свое собственное видение человека и мира, нет никакой разницы; речь идет о различных аспектах фундамен­тальной концепции; то, что логическое рассуждение способно убедить, является прямым следствием; главное, чтобы это рассуж­дение — логос — было облечено в слова или образы. И разумеет­ся, согласно этой концепции, человек должен был действительно стать центром вселенной и мерой вещей, прежде чем создать богов в своем воображении. Это отделяет греческий антропомор­физм от всех прочих. У греков представление богов в человече­ском облике имело целью материализовать концепцию божества не через понятные и четкие образы, но в наиболее совершенной форме, какая только возможна: человеческая фигура передавала абстрактное посредством выбора, который отсеивал любые слу­чайности, то есть через идеализацию. В этом процессе, так же как в выработке доктрины антропоцентризма, поэты и худож­ники намного опередили философов.

Софисты доведут до крайности последствия принципа, который сделал человека мерой всех вещей, рискуя подменить абстрактные образы древних критическим сознанием, которое консервативная среда и Аристофан изобличают как циничное действие ниспровержения. Во всяком случае, это философское движение, способствовавшее росту динамизма, стремилось при­дать еще большее значение человеку, ставшему поистине цент­ром вселенной. Поощряемые софистами индивидуалистические тенденции, которые позже утвердятся в эллинизме, заставили гре­ков выйти за пределы идеализации их традиций через космопо­литический идеализм, который делал горожанина гражданином мира, а не одного определенного города. Несмотря на свою ари­стократическую и лакедемонскую характеристику, идеальный город Платона также был формой возвеличивания человека и города, который тоже был идеализирован в тот самый момент, когда его историческая роль близилась к завершению.

Но этот комплекс концепций и теорий остается практиче­ски недоступным тому, кто не был греком, всякому человеку и вся­кой среде, которые не принимали непосредственного, всесторон­

него участия в историческом течении этих процессов. Неэллинские народы — например, этруски — не были способны по-настоя­щему проникнуться классическим духом, познать его глубинную сущность. Они ограничились заимствованием внешних форм, воспользовавшись лишь результатами. Исследователи утвержда­ют, что до эллинистической эпохи влияние классицизма прояв­лялось только в области искусства. Заметим, что прежде всего оно представлено иконографией, иногда даже при заимствова­нии моделей не улавливался логический процесс, который при­вел к созданию оригинальной формы. Вот почему классицизм, по-видимому, имел менее продолжительное и менее глубокое влияние, плохо поддающееся локальным интерпретациям, и ар­хаичное койне ионийского происхождения заменило ориентали- зацию начиная с VI в. до н. э. Это подтверждается распростране­нием ремесленной продукции. Греческая продукция могла быть только принята или отвергнута, она никогда не имитировалась. Локальные формы, возникшие в результате ее распространения, приближаются к оригиналу лишь технически. Это относится, как мы увидим, к греко-скифским ремесленникам из колоний Понта. Периферийный греческий мир создал собственный классицизм, который отличался от классицизма метрополии, как показыва­ют вариации дорического стиля в Великой Греции, а особенно на Сицилии. Отметим равным образом отсутствие у сицилийцев и италиотов истинной классической скульптуры, способной срав­ниться со скульптурой Пелопоннеса или Аттики.

Мы упомянули в связи с ионийским влиянием о двойствен­ности греческого искусства, колеблющегося в поиске высшего равновесия между двумя фундаментальными тенденциями и противоположными по сути дорическим и ионическим стиля­ми. Хотя и тот и другой в целом антропоцентричны, что отделя­ет их от натурализма, унаследованного с Востока или из древней Эгеиды, они различаются концепциями, происшедшими от раз­личных, более или менее консервативных традиций и тенденций, которые сохраняли в дорическом искусстве статичный аспект, более абстрактный, в некотором отношении более геометрический, тогда как ионическое и аттическое искусство эволюционировало в сторону более пространных форм, более чувственной и живой гармонии. Аттическое искусство синтезирует эти две тенденции

и создаст основу эллинистического искусства, с ионическими пе­режитками и репризами. Но классическое искусство сохранит не меньшую двойственность, о чем свидетельствуют между прочим предпочтения некоторых классических консерваторов эллини­стического периода, от Фидия до Поликлета: первый выражал идеал более атлетический и человеческий, второй подчеркивал духовное величие божественного существа. Как бы там ни было, отход от дорической архитектуры отметил истощение пелопон­несской культуры. Аттическо-ионический идеализм обладал бо­лее богатым человеческим зарядом по сравнению с математиче­ским рационализмом пелопоннесцев не только в области архи­тектуры, но и в области образного искусства.

Разрыв, наблюдавшийся в интеллектуальном и художе­ственном развитии собственно Греции и периферийного грече­ского мира, проявлялся и в области политики. Обрабатывая не­которые идеи, подсказанные афинской демократией, колониаль­ная среда в большинстве своем продолжала быть отсталой в своих архаичных традициях. Именно в колониях распространились смешанные конституции, которые были в большом фаворе в эпоху эллинизма и вслед за Аристотелем рассматривались тео­ретиками как совершенные с функциональной точки зрения. Практический дух, который всегда отличал эту среду от колони­стов, проникал в идеологию, а позже это влияние обнаружится в политике и обществе эпохи эллинизма. Тогда как в метрополи­ях тирания почти повсеместно уступает место более или менее демократичным режимам, она устанавливается в некоторых го­родах Малой Азии, Понта и Великой Греции, где символом про­свещенного правителя стал Дионисий. Софистика, скорее всего, являлась здесь философией познания. Платон при Дионисии объявил Аристотеля наставником Александра.

Кризис полиса, который начался в Греции внутри самого полиса, внешне приобретает драматические размеры. Ни рефор­ма Перикла, ни спартанский пример не решили проблему инте­грации городов в органическое сообщество, оказавшееся более обширным, чем нужно. Лиги и конфедерации, которые к середи­не IV в. до н. э. восстановились в уменьшенном масштабе, были лишь тенью древних образований, объединявших основные го­рода прежде всего как попытки организации сверхгорода. Они

вновь сталкивались в основном с теми же трудностями и теми же противоречиями. Хиосский мятеж в 356 г. до н. э., направлен­ный против возрождающегося афинского империализма, воспро­изводит мятеж Лесбоса против первой конфедерации. Греки не сумели найти выхода из этой поистине трагической ситуации. Это привело к тому, что в эпоху римской экспансии пришли племена с континента: тотальная невозможность достичь соглашения предала греков в руки иноземного владычества. Но это не была Персидская империя. Во время Пелопоннесской войны и после эмиссары «великого царя» практиковали политику равновесия между воюющими сторонами. Ловкий оппортунизм в реально­сти был лишь проявлением бессилия: роль арбитра, которой до­бивалась Персия, скрывала неспособность вмешаться и перейти в наступление. Она не только не вмешивалась, но и сама не смогла, несмотря на свое мастерство, избежать катастрофы. Однако на огромном панэллинском фронте греки потерпели неудачу: Кумы и другие города Южной Италии пали от рук самнитов и луканов, колонии Понта вынуждены были согласиться платить дань скиф­ским племенам, Карфаген практически уничтожил или захватил несколько греческих центров Южной Испании и Сицилии и, не­взирая на борьбу, возглавляемую Сиракузами, укрепил свои по­зиции.

* -к к

Тем временем непосредственно на периферии самой Гре­ции, население которой еще не было полностью организовано в города, искусные монархи старались, однако, вновь объединить его властью оружия и отстранением крупных феодалов от овла­дения его сознанием. Эти полуплеменные структуры расценива­лись греками как иноземные, полуварварские. Название «филэл- лин», пожалованное одному из предшественников Филиппа И, хорошо это показывает. Македонцы, впрочем, не испытывали чувства панэллинской солидарности; они недавно заключили союз с мидянами. Территория, которую они занимали, между полуостровной и континентальной частью Балкан соответствова­ла промежуточному культурному пространству между Грецией и Центральной Европой. Если македонские принцы ссылались

на Ахилла и мифологическую Грецию, это не мешало устраивать царские захоронения под курганами. Но можно сказать, не иска­жая реальности, что македонское доминирование ознаменовало вступление континентальных сил в историю греческого мира. Именно через усиление, энергичное и настойчивое, Македонское царство политически положило начало эллинизму. Филипп II, царь-полутрек, который был воспитан на военном искусстве Фив, был новым человеком, его мышление не подпитывалось ни од­ной теорией, он не владел ни одной из распространенных докт­рин, хотя и не был чужд культуре. Практическое мышление и склонность извлекать выгоду из обстоятельств, этот реализм хо­лодного расчета позволили ему за какие-нибудь двадцать лет от­бросить иллирийцев и создать обширное территориальное госу­дарство за счет Фракии и прибрежных государств северной Эге- иды, а затем организовать свое царство на двойной основе — урбанизации и сельскохозяйственного развития. После этого, используя то раздоры между городами, то их общий страх перед постоянной персидской угрозой, Филипп II постепенно захваты­вает всю Грецию.

Борьба, противопоставившая в Афинах Демосфена и Эсхи­ла, иллюстрирует драму, в которой автономия греческих городов пошла ко дну. Разворачивая панэллинское реваншистское знамя против Персии, Филипп заставил греков принять свою програм­му, которую реализует Александр. Этот реванш был взят ценой свободы — той самой элетерии, которая была разумным обосно­ванием существования полисов. Компактной и централизованной структуре Персидской империи могла противостоять, действитель­но, лишь структура такого же типа: именно это Филипп понял и пытался силой навязать грекам. Одной Македонии, этому госу­дарству крестьян-воинов, не хватало духовного авторитета, чтобы представиться борцом за панэллинизм: нужно было соединить силу и сплоченность македонцев с традицией и цивилизацией греков. Александр оживил сознание, выступив в качестве гомеровского героя и подкрепив свой авторитет детерминизмом божественной инвеституры. Спартанский авторитаризм уже прельстил некото­рых афинских авантюристов, таких как Алкивиад, и философов, в частности Платона. Также уже «поход десяти тысяч» позволил смутно ощутить, поверх корыстной авантюры, привлекательность

восточного миража. Поражает то, с какой скоростью греки присо­единились к точке зрения Александра: рационализм утратил свое значение в то же время, когда города потеряли свою роль; он со­хранится только в культурном плане.

Предприятие Александра не было только утверждением македонского господства, как выглядело в реальности, или реван­шем панэллинов над варварами, как убеждала пропаганда: Евро­па предприняла попытку завоевания Азии. Это было организо­вано цивилизационным фактором невероятного значения — гре­ческим опытом.

Нужно сразу определить, что подразумевается здесь под Европой и Азией. Вспомним сначала, что древние, несмотря на недавний прогресс, имели лишь ограниченные знания об этих частях света и понимали их в любом случае не так широко, как мы: Египет для них был частью Азии. Европа, о которой здесь идет речь, — эллинистическая Европа, связанная с македонской политикой. Она ограничивалась сначала южной частью Балкан до Дуная и Эпира. Азия между тем была затронута эллинизмом до Евфрата и Инда, а завоевание Александра распространялось также на Египет. Эллинизм является, таким образом, прежде всего восточным феноменом. Бесконечное азиатское пространство, ставшее внутренними территориями греческого мира, где древ­няя Иония вновь получила ведущую роль, по крайней мере в экономическом и культурном плане, отвлекло внимание греков от Запада и Европы. И если исключить попытки, сделанные Ар- хидамом II, Александром Молосским и Пирром, эллинистическая область не выходила на западе за пределы линии, проходящей от Пелопоннеса до Кирены. Западные греки остаются во многих отношениях оторванными от эллинского мира. Если в Сираку­зах «цари» Агафокл и Гиерон II пробовали проводить эллини­стическую политику, то колонии, как правило, очень быстро ас­симилировали новое культурное койне, не меняя ни своих пред­ставлений, ни традиционной манеры поведения. Эллинизм там остается внешним и проявляется только в городских и муници­пальных трансформациях и художественных формах. Участие Запада в культуре и жизни эллинского мира, вероятно, было спо­радическим. Можно сказать, что западное крыло греческого мира осталось инородным. То же относится к колониям Северного

Понта, которые регрессировали гораздо больше, чем кажется. Кроме того, скорость, с которой периферия древнего греческого мира адаптировалась в новых условиях экономики, показывает силу влияния компактного сообщества центров — источников эллинизма, нового импульса, который получили их отношения, в том числе торговые. Так же как в предшествующие эпохи, цир­куляция культурных и экономических благ выходит за рамки политических отношений, которые в очередной раз совсем ос­лабли. Эллинистический мир, мир великих азиатских царств и городов стал свидетелем первого конфликта между Римом и Кар­фагеном, хотя в этом были замешаны интересы многих городов, в том числе греческих или эллинских. Только страх перед втор­жением римлян на балканскую арену в конце III в. до н. э. заста­вил Филиппа V заключить военный союз с Ганнибалом. Ни одно греческое государство не пришло на помощь греческим городам в бассейне Адриатики, подвергшимся опасности иллирийского вторжения. Там, кроме того, присутствовали еще и римляне, ко­торые представлялись, так же как в Марселе, защитниками гре­ческих сообществ.

В эпоху эллинизма проблемы и политические отношения перестали быть исключительно морскими. Они сосредоточились на азиатском континенте, перенесенные на необъятные терри­ториальные пространства. Теперь речь шла не о захвате портов, но о завладении территориями. Когда Селевкиды и Лагиды 1 по­сле смерти Александра Завоевателя боролись за его наследие, они стали на старые дороги войны между Египтом фараонов и азиат­скими государствами. Происходящее имело огромные масштабы, охватывая территории собственно азиатские и восточный бас­сейн Средиземноморья. Новый динамизм повсеместно охватил свободные города и завоеванные территории. Однако грандиоз­ная попытка Александра создать единую необъятную империю за счет компромисса, одновременно политического и культурно­го, основанного на насаждении концепции высокой власти, реа­лизовалась только на несколько лет. Соперничество, которое не­когда существовало между городами, вскоре противопоставило

1 В русской историографии общепринят иной вариант названия этой ди настии — Птолемеи

государства диадохов. Что изменилось, так это непомерно увели­чившийся масштаб, теперь это касается всех проявлений поли­тической и экономической жизни. Ни один классический город, даже самый процветающий, никогда не знал ни подобной кон­центрации богатств, ни сходного демографического развития. Филипп, Александр и их преемники дали мощный импульс ур­банизму: от Македонии до дельты Нила и Инда огромное коли­чество новых фундаментов рассыпались от побережий до внут- риконтинентальных городских структур. Они соответствовали совершенно новой концепции города, реализующей комплексный синойкизм и урбанистические планы в невиданном ранее мас­штабе: больше не ограничивались возведением религиозных мо­нументов и отдельных публичных зданий, город целиком стал объектом грандиозной архитектурной программы, где каждый элемент должен был соответствовать ансамблю. Речь идет о част­ных зданиях, построенных новой военной и бюрократической аристократией и новой индустриальной и финансовой буржуа­зией по модели царских резиденций. Нивелирование архитектур­ных программ, которые не допускали выделения какого-либо элемента в городском плане, — одна из отличительных черт эл­линистической цивилизации: это следствие нивелирования по­литической жизни, которая практически свелась к решению ад­министративных проблем, и упадка религии, утратившей свое содержание и ограничившейся формами и внешним блеском. Возрастающий интерес к домам, свидетельствующий о новой автономии индивида, которого уже не удоволетворяет классиче­ское жилище, чисто функциональный.

Равным образом эволюция городов проявляется в полити­ческом плане. Синойкизм повсеместно расширил рамки города. Те, что не зависели от крупных монархий, объединялись в кон­федерации, где каждый город отказывался от части своей поли­тической автономии в пользу федерального организма, как было, например, в Этолии и Ахайе. В лоне монархии они находились под контролем правителя, который ограничивал некоторые про­явления их автономии. Свободно организованная политическая жизнь, не имея иных ограничений, кроме собственных законов каждого города, оказалась здесь в тесных рамках или ограничи­валась административной деятельностью. Даже в независимых

городах, таких как Рода, конституции приняли функциональный характер, как смешанные конституции колониального происхож­дения, которые, как мы знаем, восхвалял Аристотель. Цари уве­личивали число этих функциональных структур, что позволяло им организовать контроль и избегать идеологических дебатов. Морские выходы составляли нервные узлы демографической сети внутренних территорий, а города перестали быть свободными и автономными сообществами, чтобы стать, по сути, экономи­ческими центрами, жизнь в которых была более преуспевающей. Доступные варварам так же, как грекам, они больше не являлись тем элементом, тем диалектическим пределом, противопоставив­шим цивилизацию и варварство, как в классическую эпоху.

В культурном плане Аристотель, которого можно считать теоретиком эллинизма, хотя он и был учеником Платона, в исто­рическом поиске ориентировался на изучение человеческих дея­ний и, вместо анализа и интерпретации современных событий, обратился к изучению более общих сюжетов, чтобы установить универсальную хронологию, привлекая эрудицию и географиче­ские и этнологические исследования.

Расширение мира спровоцировало в науках, имевших тен­денцию сводиться к науке о логике, новые открытия, которые выразились в развитии естественной истории, географии и ас­трономии. Литературная история, основанная Аристотелем, принимается за критическое изучение греческого прошлого, на­меченное в общих чертах и начатое гомеровскими поэмами. Эллинизм подводит в некотором роде итог всему предыдущему опыту Греции, результаты которого были осознаны. Этот гума­низм, распространенный в различных панэллинских кругах, выразился в философских доктринах, прежде всего посвящен­ных проблемам человека и человеческому предназначению, ра­зумеется в общем смысле, независимо от времени и места: фи­лософия, подвергшись влиянию натурализма научного проис­хождения, оказалась ближе к морали, чем к метафизике. Сам Александр оставил изучение мифов и политических систем ради проблем человеческой души. Лисипп противопоставил концеп­ции Поликлета свою концепцию личного понимания сюжета. В то же время Лисипп и Апеллес создали в искусстве направле­ние, которое привело к разрыву с классической формой, хотя сами

они целиком были классиками. Что касается Гермогена, этот архи­тектор, влияние которого было огромно, вновь ввел в обраще­ние ионийский опыт, противопоставив новые методы жесткой дорической системе.

Так положено начало универсальному космополитическо­му духу, который стал кульминационной точкой греческой ци­вилизации и который можно объяснить лишь длительной раз­работкой. Греческому языку суждено было стать языком всей восточной части древнего мира. Происшедший по сути из ионий­ского и аттического языков, употребление которых преобладало при дворе Александра и на большей части Эгейского сектора, греческий язык стал лингвистическим койне — смесью диалек­тов — нового греческого мира. Этот процесс отбора, влияя в це­лом на цивилизацию, позволил исключить все, что не соответ­ствовало потребностям новой исторической реальности. Имен­но благодаря этому эллинистический опыт приобрел свойства, которые сделали его доступным для всех.

Можно задаться вопросом, действительно ли и всецело Античность приняла классицизм? Существует большое искуше­ние усомниться в этом. Эллинизм своей эрудицией и мыслью, своим особым художественным видением реорганизовал клас­сицизм, установив шкалу ценностей и учредив некую иерархию поэтов и философов, скульпторов и художников, государствен­ных и военных деятелей. Она также подтвердила концепцию клас­сицизма, которая только в наши дни — можно с уверенностью сказать — была заменена более приемлемой точкой зрения в ре­зультате современных исторических, археологических и философ­ских изысканий. Мы так превозносили классицизм, особенно в его художественных проявлениях, что считали эллинизм декадан­сом греческой цивилизации. Именно эллинистическая критика провозгласила это негативное суждение, и — повторим — толь­ко в наши дни мы узнали истинную историческую роль элли­низма. Устойчивое противоречие в греческом сознании — одно из потрясающих открытий этой цивилизации — иногда приво­дило к довольно жесткой фиксации категорий. Но в конечном счете эллинский дух скорее представлен эклектическими попыт­ками в области искусства и философии примирить традиции и различные опыты стараниями, которые прилагались с целью

найти новый язык. Возможно, в вопросе эстетики и умозритель­ных построений результаты были порой достаточно скромны­ми, однако достоинство подобных усилий не стоит недооцени­вать. Это проявляется в наивысшем достижении эллинистиче­ского искусства — фризе знаменитого алтаря в Пергаме, где многочисленные заимствования были интегрированы и идеали­зированы в оригинальном индивидуальном видении. Мифоло­гическая эрудиция здесь частность, а ставка сделана на исполь­зование космической концепции, которая возвышает старую тему войны гигантов над всеми второстепенными эпизодами. В це­лом это можно считать величайшим достижением греческого искусства.

Еще одно замечание: эллинизм, несмотря на избыток поэтов и мифографов, в большей степени воплощался через образы фи­гуративного искусства, чем через образы поэзии. Этот космопо­литичный мир возвращал к архаичным взглядам и признавал, что язык форм легче воспринимается, чем язык слов.

При сопоставлении фактов и проблем, связанных с циви­лизацией, история царств диадохов представляется вторичной, так же как соперничество греческих полисов было в свое время общим фоном для классической эпохи. Их судьбы похожи: и те и другие были истощены в бесплодных войнах за главенство. Два разных государства, римлян и парфян, в итоге были уничтоже­ны, и их место в борьбе за первенство на Ближнем Востоке было занято. Тем не менее если иранский натиск и повлек за собой упадок эллинистических государств, то он не уничтожил на Вос­токе культурной традиции, введенной эллинизмом. Что каса­ется римлян, их роль была на самом деле иной: именно они проделали работу по распространению эллини­стической цивилизации на Западе, сначала в Сре­диземноморье, а затем на значительной части континента, по мере его завоевания.

<< | >>
Источник: Цивилизации древней Европы / Гвидо Мансуэлли в соав­торстве с Раймоном Блоком; пер. с фр. Е. Абрамовой. — Екатеринбург,2007. — 560 с.. 2007

Еще по теме Глава 8 ЭЛЛИНИЗМ И ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ:

  1. Глава 7 ЭКСПАНСИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  2. Глава 10 КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ ЭКСПАНСИЯ. КЕЛЬТЫ
  3. ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ЭЛЛИНИЗМА (СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕ­СКИЕ ОТНОШЕНИИ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ РАБОВЛА­ДЕЛЬЧЕСКИХ ОБЩЕСТВ ВОСТОЧНОГО СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ В ПЕРИОД ЭЛЛИНИЗМА)
  4. Глава 7. Эллинизм
  5. Глава 24 ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО ЭПОХИ ЭЛЛИНИЗМА
  6. ГЛАВА XXXVIII ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА
  7. Глава 23 НАУКА, ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИЯ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ эпохи
  8. Глава 22 СТОЛИЦЫ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИХ ЦАРСТВ
  9. Глава 21 ПОЛИСЫ И МАЛЫЕ ЦАРСТВА ПРИЧЕРНОМОРЬЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ ЭПОХУ
  10. ГЛАВА XXXVI ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЕ ГОСУДАРСТВА
  11. ГЛАВА XXXVII СЕВЕРНОЕ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ ЭПОХУ
  12. Глава 20 ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ ВОСТОК И ЗАПАД. РАСПАД И ПОПЫТКИ ОБЪЕДИНЕНИЯ
  13. Глава 8. Рим в господстве над средиземноморьем. Крах эллинистических государств
  14. ЭПОХА ЭЛЛИНИЗМА
  15. ВОЕННАЯ И ТОРГОВАЯ ЭКСПАНСИЯ НА ВОСТОК В ЭПОХУ ИМПЕРИИ И "ГЕОГРАФИЯ" ПТОЛЕМЕЯ
  16. НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИИ ЭЛЛИНИЗМА В ВАВИЛОНИИ