<<
>>

Глава 14 ЭПОХА ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

Средневековая цивилизация, которая должна была сменить цивилизацию поздней империи, уходит своими корнями гораз­до в более далекие времена. Всем известна неспокойная эпоха, именуемая «вторжениями варваров».

В действительности речь идет о последних эпизодах долгой, непрерывной серии этнических передвижений. Но, в отличие от предшествующих, они просле­живаются по археологическим данным и подтверждаются исто­рией. Таким образом, великое переселение не является, как счи­талось долгое время, характерным феноменом поздней империи. Оно составляет часть перемещений, которые происходили в тече­ние всей долгой истории континента и которые еще во многом требуют уточнения вплоть до вторжения кимвров и тевтонов в конце II в. до н. э., имеющего хронологический индекс.

Это вторжение, которое разорило Галлию и Северную Ита­лию, явилось одним из мотивов, которые подтолкнули римлян к созданию дерзкого плана завоевания континента на основе древней системы защиты, заключавшейся в отбрасывании источ­ников опасности как можно дальше. План провалился. Вместо того чтобы удалить опасность, римляне перешли к ее сдержива­нию протяженной фортификационной линией — лимесом; это было отступление от первоначальных основ римской военной доктрины. За территориями, непосредственно прилегающими к лимесу, начинался другой мир, о котором римляне почти ничего не знали, так что первые вторжения варварских масс привели к непредвиденным результатам. Механизм обороны, основанный

на использовании лимеса, мог, впрочем, быть по-настоящему эф­фективным. Для этого была необходима опора на внутренние об­ласти империи, организованные и единодушные, но их соперниче­ство и частые гражданские войны ослабляли защиту государства.

Еще один элемент, порожденный собственно романиза­цией, еще больше усложнил положение дел. Начиная с доисто­рической эпохи любое значительное изменение опиралось на на­селение, что в конечном итоге смягчало потрясение.

На самом деле в ту далекую эпоху перемещения кочевых племен или миг­рации (например, миграция гельветов) совершались в относи­тельно неплотной демографической структуре, между звеньями которой всегда можно было «просочиться» без каких-либо тя­желых последствий. Но постепенно население организовалось, племена прочно оседали на определенной территории, сплошь занимая земли, и возможности проникновения ограничились. История экспедиции кимвров и тевтонов в Галлию является тому свидетельством. Романизация противопоставила неопределенно­сти варваров крепкую непрерывную структуру, которая матери­ализовалась в рациональной сети дорог и городов и основыва­лась на юридическом сознании и комплементарной экономике. Эта средиземноморская цивилизация, характеризуемая поняти­ями государства и города, распространилась, как мы видели, пе­ресекая Европу до шотландского Северного моря, до устьев Рей­на и Дуная. По обе стороны лимеса ясно проявился контраст между двумя мирами. И именно этот контраст придал столкно­вениям между империей и народами, жившими по другую сто­рону лимеса, драматическую окраску, поразительную уже для историков того времени.

Если сегодня нам известно, что вторжения варваров пред­ставляли последнюю фазу обширного миграционного движения, то сведений о его истоках и первых направлениях у нас мало. Наши географические источники отражают только некоторые си­туации. В целом перемещения племен и групп по большей части ускользают из-под контроля историков, до тех пор пока те или иные группы и племена не вошли в контакт с Римской империей. Путешествие римского всадника, который нанес визит прибреж­ным племенам Балтики, о котором повествует Тацит, очевид­но, представляет собой исключение. Несмотря на продвижение

римского флота, который в эпоху Августа достиг Балтики, и на походы Германика и его легионов, достигших Эльбы, Северная и Восточная Европа оставались почти неизведанными.

Что сегодня известно о неримской Европе? Она также эво­люционировала: подобная мозаика различных культур существо­вала здесь в большей или меньшей степени только в доистори­ческий период; многие народности достигали того же или почти того же уровня благодаря распространению древних северных культур, в значительной степени затронутых галыптатскими и латенскими традициями.

Наконец, к этим широко распростра­ненным традициям добавились импульсы, пришедшие из Сре­диземноморья, а позже и из римского мира. С другой стороны, условия торговли сильно изменились по сравнению с предше­ствующими эпохами, когда средиземноморские центры распро­странения были расположены лишь на берегах моря. С тех пор континентальная римская цивилизация развернулась от Испании до Балкан, а центры производства и торговли сосредоточились в сердце континента, способствуя более глубокому и более быст­рому проникновению новых веяний. Многочисленные истори­ческие источники, касающиеся политических и военных отно­шений, гораздо более сдержанны в том, что относится к деятель­ности торговцев и экономических производителей, и еще меньше они затрагивают последствия этой деятельности, то есть приум­ножение богатств, которое установлено по археологическим дан­ным по отношению к большей части внутренней Европы с кон­ца I в. до н. э. Распределение римской монеты и продукции, кото­рое Эггерс представил на картах, всегда очень показательных, особенно поражает и помогает уточнить многие элементы, в пер­вую очередь связанные с коммуникациями и рынками сбыта.

Традиция больших ярмарок и периодически устраивающих­ся рынков, о которой мы говорили выше, однако, не угасла. Но мы не можем точно определить места, где собирались торговцы и где, возможно, «римляне» и «варвары» встречались вне непосредствен­ной линии лимеса, который, по-видимому, не был лишен «ворот». Можно с минимальной погрешностью прочертить дороги, связан­ные с торговыми передвижениями. Ситуация, обусловленная рим­ской системой организации, несомненно, изменила значение неко­торых частей внутриконтинентальной дорожной сети вследствие

нового распределения экономических центров. Дороги, по которым караваны следовали вглубь Европы, по большей части были еще старыми путями, использовавшимися с доисторических времен. Но мир доисторический и протоисторический не имел границ. Когда был построен лимес, хотя торговля между двумя частями конти­нента и не прекратилась полностью, линия укреплений, тем не ме­нее, препятствовала свободному использованию дорог.

Дорожная сеть романизированной Европы была, по-видимому, задумана и реализована исключительно ввиду потребностей каждой из провин­ций, связанных с Римом, — потребностей, которые по соседству с границей приобретали специфический военный характер. Нерим­ская Европа организовалась со своей стороны согласно собствен­ным потребностям; но если римская дорожная сеть нам известна до мельчайших подробностей, то, что касается территорий по ту сторону лимеса, мы можем только строить предположения на этот счет. Обе системы имели, однако, точки соприкосновения: что впол­не естественно, караваны стремились к основным ключевым точ­кам, каковыми являлись на западе Колония Агриппина и Могон- циакум (Майнц), в центре — Карнунт. Добавим важную деталь: предполагают, что наряду с римским дунайским и рейнским пу­тем традиционные дороги с востока на запад, так же как доисто­рическая дорога с юга на север, которая соединяла Адриатику и Балтику, должны были использоваться от начала до конца вне римской сферы влияния. В то время как морские коммуникации от Балтики до Северного моря активизировались, охватывая Скан­динавию и территорию современной Финляндии, континенталь­ные пути сходились в направлении Центральной Германии, не только от лимеса внутрь, но и поднимаясь от моря по рекам. Боге­мия в I в. н. э. играла важную посредническую роль; однако впо­следствии она была почти исключена из крупных потоков евро­пейской торговли. Вторая сеть этой системы коммуникаций свя­зывала Центральную Европу с Черным морем и русской равниной: бассейны Днепра и Вислы позволяли напрямую пройти от Азов­ского моря до Балтики. К востоку эта дорога достигала Каспий­ского моря и Центральной Азии, не имея ничего общего с дорога­ми на Западе: здесь понятия времени и пространства меняются коренным образом. Тем не менее она установила ту связь, значе­ние которой возрастет позже, и поэтому мы упоминаем ее здесь.

Известно, что гермундуры, которые в эпоху Тацита зани­мали регион, расположенный к северу от бассейна верхнего те­чения Дуная до Тюрингии, обладали абсолютной свободой тор­говли на обоих берегах реки и даже внутри провинций, до тех пор пока Марк Аврелий, скорее всего вследствие вторжения ква- дов и маркоманов, не установил точные места и дни для их тор­говых рандеву.

В имперскую эпоху батавы и фризы экспортиро­вали скот в рейнский регион. В районах нижнего течения, по эту сторону римской границы, впрочем нечеткой, начиная с III в. до н. э. сформировалась цивилизация терпенов. Она принадле­жала скотоводам-земледельцам, которые строили свои фермы на искусственных возвышениях. Они преданно охраняли локальные культурные черты и восприняли из пограничной провинции почти исключительно глиняную посуду (sigillata[24]) и небольшие бронзовые статуэтки, которые, возможно, были объектом суевер­ного поклонения. Ничего общего, таким образом, с блистатель­ным богатством знати, представленным в любсовской группе серебряными кубками с высококачественным тиснением, не было; такие кубки, изготовленные Хейрисофом, были обнаруже­ны в Хобю, в датской среде. «Группой погребений Любсова» на­зывают серию княжеских захоронений, иногда устроенных в мо­гильных холмах, где наряду с изделиями местного производства найдено множество предметов «романского» происхождения, прежде всего металлических кубков. Эти захоронения, не содер­жащие оружия, располагаются между бассейном Вислы, Одером и Эльбой; они обнаружены в Дании и Швеции. Эти предметы характеризуют не цивилизацию в собственном смысле слова, но только экономический уровень, достигнутый условным мень­шинством «знати», которая была захоронена в среде, верной об­ряду кремации. То, что в их могилах находятся эти предметы роскоши, свидетельствует об обогащении за счет монополии на морскую и сухопутную торговлю: торговый путь проходил от племени к племени, что было нормально для доисторической экономики, и каждое племя взимало плату за переход. Увеличе­ние богатства являлось следствием свободы торговли, не говоря

о подарках, подносившихся торговцами или римскими должност­ными лицами и офицерами. В течение I в. н. э. продукция, приве­зенная из римских провинций, одерживает верх над италийской. Предметы, восстановленные местными ремесленниками, свиде­тельствуют о высокой стоимости предметов импорта, иногда по­мещавшихся в захоронения намного позже их приобретения: боль­шая часть предметов из знаменитой сокровищницы Хильдешей- ма восходит к I в.

н. э., хотя один из них имеет выгравированную надпись, которая датируется эпохой правления Антонинов >.

В III—IV вв. мирные племена торговцев и торговых посред­ников уступают место иному обществу, возглавляемому военной аристократией и ее клиентелой: в погребениях вождей всегда обнаруживается оружие наряду с местной и иноземной продук­цией. Глубокое изменение коснулось германцев: агрессивная во­енная организация заменила хозяйственное сотрудничество. Впрочем, экзотические предметы добывались не только посред­ством торговли, но равным образом и в ходе набегов или пират­ских действий.

На торфяных разработках в Дании было найдено множе­ство предметов «романского» происхождения: оружие, утварь, одежда, ремесленные изделия, иногда помещавшиеся на корабли, которые затем опускались на дно, как в Хьёртшпринге и Нидаме. Это может объясняться обычаем посвящать добычу, включая плен­ных и скот, богам. Вероятно, что сокровищница, обнаруженная в торфянике Англси, также имела религиозный характер. Най­денная в Бьорке (Швеция) бронзовая ваза, относившаяся к по­гребальному убранству, носила посвящение галло-римскому богу Аполлону: по-видимому, она составляла часть добычи, захвачен­ной алеманнами, когда они прорвались через лимес в 213 или 260 г. Можно заключить, что в I в. и отчасти во II в. н. э. превали­ровали, за небольшим исключением, мирные отношения. Затем все изменилось: началась серия грозных вторжений, которая была открыта в эпоху Марка Аврелия маркоманами и квадами и со временем привела к разрыву лимеса.

1Династия Антонинов представлена шестью римскими императорами (Марк Ульпий Траян, Публий Элий Адриан, Тит Аврелий Антонин Пий, Марк Анний Вер Аврелий, Луций Вер и Луций Элий Аврелий Коммод), правившими с 97 по 192 г.

Еще один источник сведений — изучение найденных мо­нет. Кельты первыми ввели использование монеты в континен­тальную экономику. Римская торговля способствовала гораздо более широкому распространению денег, и римская монета вы­теснила локальные монетные системы. Согласно рассказу Таци­та, в конце I в. н. э. племена, жившие вблизи лимеса, использова­ли монету как средство обмена; у других преобладал простой обмен. Германцы предпочитали скорее серебро, чем золото, так как первое было более удобно для покупки товаров небольшой ценности. Более того, они питали недоверие к монете, которая начала обесцениваться при Нероне. В их глазах была важна дей­ствительная стоимость, а не номинальная. Циркуляция монеты продолжалась за рамками каждой официальной эмиссии, хроно­логия тайников и погребального имущества, включавшего моне­ты, остается неясной. Римская монета циркулировала от одного края Балтики до другого, но с запада на восток она постепенно теряла собственную ценность и рассматривалась скорее как ред­кая вещь. Золото было воспринято благосклонно начиная с IV в.; восточная монета распространилась в то время более широко. Германцы эпохи Великого переселения обладали значительными запасами золота в виде монет и поистине великолепных изде­лий. Причина этого была скорее политическая, нежели экономи­ческая; Римская империя платила золотом союзникам и федера­там, так же как за невмешательство — германским и восточным племенам.

Распространение римских торговцев и непрерывные от­ношения с Римом, мирные или нет, не привели к глубоким из­менениям в цивилизации внутренней Европы. Если некоторые виды привозной продукции были привилегией меньшинства — например, «нуворишей» Любсова, — то другие были доступны всем: один из типов бронзовой ситулы был назван «ситулой бедных». Материальная культура обогатилась, таким образом, некоторыми элементами, однако не изменившись в «романском» направлении. Нравы, институты оставались такими, каковыми они сложились в железном веке. То же можно сказать об инст­рументах. Эта «примитивность» поразила цивилизованных рим­лян: страницы Тацита, посвященные превосходству цивилизо­ванного человека перед варваром, не столь эмоциональны, как

восхищение моралиста своего рода «природным государством», в котором соединились те безмятежность и простота, которые утратил римский мир. Эти литературные рассуждения нарисо­вали совершенно достоверную картину, которая подтверждает­ся данными раскопок. В течение первых веков нашей эры пле­мена, наиболее близкие к римской границе, находились пример­но на том же уровне развития, что и галлы в эпоху Цезаря; по другую сторону Эльбы набеги народов, пришедших с севера и востока, вызвали нестабильность и прервали эволюцию, что привело к жесткой оккупации территории. Волны новых пере­селенцев, пришедших из этих краев и расположившихся на тер­ритории оседлых племен, повсеместно сохранили свой прото­исторический культурный тип.

Несмотря на относительную мобильность, каждое племя все же можно локализовать на некотором географическом про­странстве. Если абстрагироваться от малых групп, то картина, соответствующая двум первым векам нашей эры, могла быть следующей: между бассейнами Рейна и Эльбы расселились хав­ки, батавы и фризы; южнее жили сикамбры, осевшие в бас­сейне Рура, а в бассейне Среднего Везера — херуски, которые оказали наиболее энергичное сопротивление римской экспан­сии. Ближе к верховьям Дуная гермундуры сохраняли хорошие отношения с империей. К северу от Норика и Паннонии мар- команы, подчинявшиеся Марободу, объединились с квадами и карпами, что позволило им предпринять свой первый набег про­тив Римской империи. Завоевание Дакии оставило вне границ язигов, которые вместе с бастарнами заняли регион между Ве­ликой Германией, Germama Magna,и территориями народов востока, роксоланов и других степных кочевников, сарматов, которые вытеснили скифов, и, наконец, тех, что остались от скифских групп. Могущественные племена, часто напоминав­шие о себе вплоть до III в., впоследствии потеряли свою значи­мость, если не были поглощены новыми группами, выступив­шими главными действующими лицами в длинной череде со­бытий, которым суждено было привести к падению Западной Римской империи. Готы, герулы, бургунды, англы, саксы, лом­барды покинули свои исконные территории на севере; вслед за ними с востока двинулись аланы, гунны и, наконец, венгры.

Прочность лимеса и римские контрудары сначала заставляли некоторые из этих племен двигаться в направлении, противо­положном нужному. Так, например, готы, направляясь на вос­ток, захватили Северное Причерноморье в ущерб сарматам, но гунны вытеснили их оттуда; таким образом, они были вынуж­дены вновь повернуть на Запад, опустошив Южные Балканы и Иллирию. Параллельно саксы и англы достигли Британии, фран­ки пересекли лимес в низовьях Рейна, вандалы и бургунды вторг­лись в Галлию и Испанию.

Прежде чем детально излагать события, которые развора­чивались в III—IV вв., на мой взгляд, нужно осветить отноше­ния римского мира с миром варварским.

Существование варваров у ворот империи среди прочих про­блем поставило военную проблему, которая со временем услож­нялась. История III в. изобилует оборонительными и наступатель­ными операциями, растянувшимися на тысячи километров, ко­торые насчитывал лимес.

Сама тетрархическая структура империи, пытаясь создать более эффективные механизмы обороны, адаптировалась к на­сущным потребностям, но это повлекло за собой огромные рас­ходы и тяжелым бременем легло на экономику римского мира; это был порочный крут, который делал любое решение практи­чески невозможным. Однако время не ждет, нужно было любой ценой отбросить волны завоевателей.

Римляне испробовали еще одну систему, которая заключа­лась в противопоставлении одних варваров другим: для этого нужно было либо заручиться их дружбой или обеспечить их ней­тралитет, заплатив им, либо поселить союзные племена (федера­тов) на границах империи и закрепить за ними землю, которую они должны будут защищать. Август подал тому пример, пере­местив убиев в район будущей Колонии Агриппины и приняв их под римский протекторат.

Последней мерой стало привлечение целых отрядов варва­ров на военную службу, так что римским в армии осталось толь­ко название и военачальники. Это положение вещей восходило, впрочем, к очень древней традиции: римские и италийские леги­онеры всегда разделяли свою участь со вспомогательными вой­сками, рекрутировавшимися в провинциях и даже за границей;

«специальные должности» каждой армии всегда занимали нерим­ские элементы Кризис империи своими корнями уходит в наи­более плодотворный процесс романизации — уничтожение со­циальных и национальных барьеров. Формирование римской ци­вилизацией провинций сопровождается сокращением древних кастовых привилегий: в основном империю всегда представля­ли, в противовес сенату, колониальная буржуазия, народ, провин­ции, армия. Несмотря на формы и риторику, в течение трех ве­ков периферийный римский мир привыкал к сосуществованию с варварами. В некоторой степени, и в степени немалой, этот мир сам по себе содержал варварский компонент. С III в. провинциа­лы долгое время занимали ключевые имперские позиции. Если римский мир игнорировал происходящее внутри германских и восточных земель, то внутриконтинентальньге народы, напро­тив, очень хорошо представляли условия жизни римского мира и ощущали его привлекательность. Миграции утратили харак­тер движения к неизвестному, что было свойственно им в доис­торический период. В отличие от конфликта между римлянами и парфянами, который столкнул две имперские доктрины, вой­ны между империей и варварами имели целью интеграцию. Не случайно конец долгой эволюции социальной истории, отмечен­ный эдиктом Каракаллы, распространившим на все провинции право римского гражданства, совпадает по времени с тем пере­воротом, в ходе которого контроль над империей был передан де-факто в руки военных. Последние, осознав свою определяю­щую роль, не видели больше никакой преграды своим притяза­ниям, тем более что сами являлись арбитрами высшей власти. Постепенное проникновение варваров в армию открыло им до­ступ к гражданству, карьере и более высоким чинам. Со временем формируется непреложная солидарность варваров, несмотря на со­перничество, которое противопоставляло различные племена и вне этнического сознания. Империя успешно использовала в своих интересах разногласия между потенциальными соперниками,

1Автор не вполне прав Служба в ядре римской армии, в ее легионах, все­гда была привилегией римских граждан Вспомогательные войска, в которых слу­жили представители покоренных народов, имели гораздо более низкий статус Варваризация же римской армии, возможно подготовленная в правовом отно­шении эдиктом Каракаллы 212 г, фактически стерла эту разницу

делая невозможным всякий компромисс. Процесс ассимиляции, который мы набросали в общих чертах, породил новую ситуа­цию и проблемы, решение которых больше не могло отклады­ваться. Зарождение на границах самой империи владычества гуннов усугубило происходящее. Натиск на Запад этого дикого, отсталого народа, возглавляемого вождями насколько предпри­имчивыми, настолько же и жестокими, привел к подчинению оседлых и кочевых групп и племен Восточной и Центральной Европы. Гунны создали настоящую территориальную империю и беспрестанно грабили римские земли, требуя выплаты тяже­лой дани золотом и препятствуя набору наемников из варваров. Впервые, хотя это положение было зыбким, варварский мир пред­стал компактным, сильным и грозным противником. Закат гунн­ского господства не решил проблемы; напротив, этот упадок со­ответствовал кризису, который противопоставил, практически разделив внутренние территории Европы на две части, сторон­ников и противников интеграции варваров, которая казалась единственной альтернативой ассимиляции. Военачальник Аэций, который оттеснил Аттилу на Запад, на самом деле был одним из защитников варваров; военные были ярыми сторонниками по­литики интеграции, как чуть раньше Стилихон, тем более что сами предводители племен, опиравшиеся на свои армии, были необходимы империи и вот-вот должны были начать играть пер­вую роль в ее политических и военных делах. История IV—V вв. изобилует именами и лицами этих предприимчивых, ловких предв'одителей, которые занимали главные посты в обоих мирах одновременно. Каждый вел личную политику, которая не обяза­тельно соответствовала политике того или иного народа, но спо­собствовала аннулированию практически всякого различия меж­ду «внутренним» и «внешним» — понятиями, ставшими чисто формальными. В самой структуре поздней империи, направлен­ной на то, чтобы свести все проблемы к узкой среде двора, на уровне высоких сфер государства проявилась оппозиция варва­рам. Она связывалась с потоками, благоприятствующими возвра­щению к греко-римской культуре и классицизму, отныне лишен­ному всякого внутреннего смысла. Так, ссора по поводу статуи Победы странным образом смешалась с усилиями, направлен­ными на вытеснение варваров. Старая сенаторская аристократия

начала борьбу против новых элементов, которые искали опоры, с одной стороны, в христианской идеологии, а с другой — в силе варваров. Впрочем, политика Константина I практически разру­шила низшие классы к выгоде высших классов, крупных собствен­ников и сановников, и трансформировала римское общество, не­когда очень разнообразное, в сообщество подчиненных, управля­емых тесным меньшинством, во главе которого стоял император. Именно в недрах этого меньшинства нужно искать непосредствен­ных виновников ситуации, которая ускорила распад империи, по крайней мере западной ее части. Вопреки названию invictissimi которым любили похваляться императоры, большая часть Евро­пы оказалась во власти варваров, под одновременным воздействи­ем внешнего давления и внутренней политики военных предво­дителей. Дата 476 г., — когда Одоакр во главе многообразного фор­мирования заставил последнего императора Западной империи сложить регалии и провозгласил самого себя rex gentium,королем варваров, которые обосновались на Апеннинском полуострове, — остается ценным ориентиром в истории древнего мира.

В IV и V вв. — в ситуации настолько смутной, что страда­ния затмили все основные линии, прорисовывается, однако, фундаментальная черта: мы впервые оказываемся перед исто­рией унитарной Европы, если не Евразии. Проблемы империи и варваров основывались на единоначалии и дворе в Италии и Константинополе, остававшемся долгое время объектом споров, борьбы и притязаний. Возможно, никогда еще Римская импе­рия не была столь значима в качестве центра континента, как в эпоху своего заката. Это осознавали все, хотя для одних им­перия была врагом, которого нужно сразить, для других — про­странством для оккупации, для третьих — традицией, которую еще нужно было защищать. Крайности противопоставления «варвары — римляне», характерного для всех древних авторов, сближаются. Европа осознала факт, что отношения между раз­личными географическими регионами и события, которые там происходили, тесно обусловлены друг другом. Отныне нельзя было оставлять без внимания то, что происходило в отдален­ных регионах, то, о чем классический мир мог лишь смутно

Превосходная степень от лат.invictus — «непобедимый».

догадываться или же вовсе не знал. История стала «унитарной» в смысле взаимного познания и взаимных влияний. Географи­ческий горизонт расширялся тем же способом, что и полити­ческий. Более отдаленные образования, например славяне, ко­торые частично вытеснили германцев на центральном восточ­ном и северном европейском пространстве, быстро освоили динамику перемещений; в начале VII в. их племена уже появля­ются в древней Паннонии. Они были западной ветвью того огромного сообщества, которому суждено было занять важное место в истории Восточной Европы и которое характеризова­лось тесным лингвистическим и культурным родством и ролью посредника между Европой и Азией.

Отныне лишенное своего традиционного смысла в том, что касается общей политики, противоречие между «внутрен­ней» и «внешней частью» империи долгое время сохраняло свое значение с культурной точки зрения. Варвары еще находились на протоисторической и племенной стадии; их королевства, даже самые могущественные, продолжали оставаться стойбищами кочевников, управляемыми военной аристократией. Именно в этом их сила: исторические источники иногда переоценивали численность варварских народов в эпоху переселений. Однако, какой бы она ни была, эти племена представляли угрозу и пока сохраняли свое единство; из-за территориальной разрозненно­сти они утратили силу, их потенциал ослаб, тем более что ника­кой другой стимул, кроме воинственной природы и личного ав­торитета предводителей, не толкал их на эти предприятия, если исключить стремление избавиться от преследования более силь­ных групп и расположиться в удобном жизненном простран­стве. Возможно, стремление войти в мир, организованный им­перией, — очевидное по некоторым следам и рассматриваемое некоторыми современными историками как основная причина попыток прорвать лимес — было порождено самой римской по­литикой, филоварварской тенденцией, в связи с которой на гра­ницах империи обосновались многочисленные группы и в ар­мию проникли иностранные элементы. Но это недостаточное объяснение. Варвары довольно рано, еще до появления нацио­нального сознания, смогли оценить свою силу и свою роль пе­ред лицом господства империи, становившегося номинальным.

«Ошибка» Феодосия I, который санкционировал разделение Римской империи, усугубила положение. Богатый Восток мог к тому же подкупить предводителей и группы, чередуя уплату дани и контрнаступления; Запад, экономически ослаблен­ный, отныне стал территорией, открытой для завое­вания. Любые политические компромиссы и улов­ки были бесполезны в эту эпоху, возможно са­мую смутную и тяжелую в истории Европы.

<< | >>
Источник: Цивилизации древней Европы / Гвидо Мансуэлли в соав­торстве с Раймоном Блоком; пер. с фр. Е. Абрамовой. — Екатеринбург,2007. — 560 с.. 2007

Еще по теме Глава 14 ЭПОХА ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ:

  1. Глава II “ГУННСКИЙ” ЭТАП ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ
  2. Глава V ЭТНОНИМИЯ ПЛЕМЕН ЭПОХИ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ
  3. Глава 12 ЭПОХА ВЕЛИКИХ ВОЙН И ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕМЕН (КОНЕЦ Vl - ПЕРВАЯ ЧЕТВЕРТЬ V BB. ДО Н. Э.)
  4. Эпоха великих реформ (60-70-х гг. XIX в.)
  5. «Великое переселение народов» и его влияние на этнополитическую картину Северного Причерноморья и Кавказа.
  6. Буданова В.П.. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. - М.: Наука,2000. - 544 с., ил., 2000
  7. Глава 6 «ТЕМНЫЕ ВЕКА» И ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ (XI-IX BB. ДОН. Э.)
  8. ГЛАВА II ЭПОХА МЕТАЛЛОВ НА ПИРЕНЕЙСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ
  9. ГЛАВА IV ИБЕРИЙСКАЯ КУЛЬТУРА И ЭПОХА “ВЕЛИКИХ” КОЛОНИЗАЦИЙ
  10. Глава 23 КРИЗИС Ill в. ЭПОХА СОЛДАТСКИХ ИМПЕРАТОРОВ (235-284 ГГ.)
  11. 3. Киевская Русь. Принятие христианства и его последствия. Три периода: - эпоха первых киевских князей; - период расцвета; -эпоха Ярославичей.
  12. Глава 9 ВЕЛИКАЯ СРЕДИЗЕМНОМОРСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ (Vlll-Vl BB. ДО Н. Э.)
  13. ГЛАВА З ВЕЛИКИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ
  14. ГЛАВА 4 ГОСУДАРСТВО ВЕЛИКИХ МОГОЛОВ в ИНДИИ
  15. 44. Итоги и уроки мировой и Великой отечественной войны. Вклад Башкортостана в Великую Победу.
  16. Глава 5. Модернизация страны: реформы Петра Великого. Создание и развитие империи в XVIII в.
  17. Германцы в преддверии Переселения народов
  18. Переселение дорян. Колонии (1100 г. до Р. X.)
  19. Между переселением и расселением