<<
>>

Глава 11 ИБЕРИЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ

Несмотря на то что первому железному веку скорее всего незнаком типично гальштатский культурный тип, второй же­лезный век отмечен проникновением кельтских элементов на север и в центр полуострова.

К тому же времени битва при Ала- лии (535 г. до н. э.), преграждая дорогу фокейским колонистам, закрепила пуническую гегемонию в Западном Средиземноморье, провоцируя общее отступление греческого владычества к северу от «моста островов», раскинувшегося от Сардинии до Балеар­ских островов. Тем самым Карфаген утвердил монополию на ибе­рийскую экономику, за исключением восточного побережья, между Пиренеями и мысом Палое: в Эмпориях, Роде, Гемеро- скопейоне еще распространялось влияние Марселя. Кроме того, античные греческие колонии пришли в упадок или трансфор­мировались в пунические города. Доминирование Карфагена станет определяющим фактором в иберийской истории и ци­вилизации. Обладание Балеарскими островами, где уже в VII в. до н. э. осели финикийцы (остров Ибица), конкурировавшие с греками, еще больше укрепило это положение. Карфагенское вла­дычество опиралось на две основы: экономическое преоблада­ние, вытекающее из его монополии на богатые месторождения полезных ископаемых и на атлантическую торговлю, и военный и политический авторитет, который препятствовал любой ини­циативе, пресекал всякие попытки неподчинения со стороны местного населения. Греческое влияние, напротив, оставалось побочным, ограничиваясь деятельностью морских факторий и,

по-видимому, местной меновой торговлей. На самом деле про­дукты греческого ремесленного производства распространились почти до самой Атлантики — парадоксальный и значимый фе­номен, который не находит объяснения, если только не допус­тить, что сами карфагеняне были посредниками в этой торговле: не имея возможности конкурировать с греками при помощи соб­ственной продукции, но осознавая экономическую важность это­го торгового пути, они приняли решение, которое свидетельству­ет об их практическом мышлении.

Замечено, что эти аванпосты эллинизма в Испании, однажды остановив ионийскую экспан­сию, не ушли от внимания греческих историков. В V и IV вв. до н. э. центры интересов переместились: конфликт с Карфаге­ном вспыхнул с новой силой на Сицилии, тогда как на востоке персидский империализм спровоцировал мидийские войны.

Так внутренние народы оказались изолированными от моря береговой цепью опорных пунктов и зон иноземного влияния. Эта ситуация во многом объясняет этническое и культурное слия­ние, которое, как мы увидим, произошло на внутренних терри­ториях. Но в то время как греческие и пунические центры раз­вивались в связи и в соответствии с цивилизациями, у которых они брали близкие им начала, локальные цивилизации, исполь­зуя материальные достижения и тех и других, только значитель­но позже и только во внешних проявлениях пожинают плоды городского опыта, приобретенного иноземцами. Кажется, что в Испании греки лучше, чем их конкуренты, сохранили черты, при­сущие их цивилизации. О городской жизни, религии, институтах колониального города сообщают нам многочисленные археоло­гические данные: Эмпории, так же, впрочем, как пунические Ка­дис и Карфаген, известны нам лучше, чем Марсель. Раскопки по­зволили установить последовательность заселения, начиная с древнего ядра, где сегодня расположена деревня Сан-Мартин- д’Ампуриас и где обосновались первые колонисты, до нового города (Неаполис), построенного в середине 1-го тыс. до н. э. на континенте, и заканчивая римским городом, возвышающимся вблизи местного агломерата Индики. Некоторые находки свиде­тельствуют о запоздалом архаизме, что естественно для факто­рий, лишенных постоянного прямого контакта с метрополией; последовательное развитие греческого искусства, которое очень

хорошо представлено на Сицилии, впоследствии затрудняется. Впрочем, есть разница между продукцией факторий и импор­том, прибывающим из метрополии. Первые почти не создавали значительных произведений: они были прежде всего посредни­ками. Если местное ремесленничество было очень активно в об­ласти серийного производства, то предметы красоты, изделия высокого качества были привозными, в особенности крупные изделия из мрамора, впрочем, весьма редкие, и бронзовые стату­этки — некоторые из них обнаруживают влияние наиболее из­вестных скульпторов Греции.

Напротив, пуническая цивилиза­ция, изначально зависящая от восточных моделей, если и сохра­няла впоследствии зависимость по отношению к карфагенской метрополии, то часто подвергалась сильным локальным влияни­ям; но прежде всего она была эллинизирована. Ее архитектура оставила мало следов: в Карфагене сохранилось только воспоми­нание о публичном здании и сакральном месте. Тем не менее обнаружена часть некрополей в Кадисе и на Ибице, подземные гробницы которых в колодцах или уступах располагаются на хол­ме ступенями. В Кадисе влияние пунической среды со стороны Северной Африки проявлялось в греческих формах; на Балеар­ских островах искусство колеблется между архаическим ориен- тализированным эклектизмом, имитацией греческих моделей и чрезвычайно разнородными региональными формами, негармо­ничными в своих пропорциях, но выразительными, почти бароч­ными в излишке деталей, свидетельствуя одновременно о пуни­ческо-африканском, греческом, местном и кельтском влиянии. Соответствующий стиль обнаруживается в украшениях, широ­ко распространенных даже среди континентального населения. Монеты, наконец, повторяют греческие образцы.

Некоторые заимствованные детали в области религии по­казывают значительное греческое влияние в Испании в эту эпо­ху. Элементы греческой религии, возможно, были адаптированы в некоторых иберийских зонах. Так, был воспринят ионийский культ Артемиды Эфесской и Афродиты. Несомненно, Афродита скрывалась также под именем Астарта-Танит у пунийцев. Но до­стоверно известно, что иберы служили Артемиде в соответствии с греческим ритуалом, полностью исключая любую интерпре­тацию. Впрочем, натуралистические основы религии иберов,

почитавших Солнце, Луну и звезды, не противоречили некото­рым проявлениям греческой религии, которая была им более по­нятна, чем пуническая. Конечно, иберы восприняли только внеш­ние аспекты, а не этический смысл и эстетические ценности гре­ческого религиозного мира, тем более что эллинизированные культы, очевидно, восходили к высокому архаизму ионической Азии, а не к классической эпохе: греческие элементы иберийско­го наследия основаны прежде всего на хорошо сохранившихся пережитках архаического влияния.

Классический опыт, вопреки изобилию ремесленной и художественной продукции V—IV в. до н. э., прошел здесь, почти не оставив следов, так же как в не­которой мере это наблюдалось в Этрурии.

Таким образом, подтверждается выдающаяся роль, сыгран­ная Грецией в Испании, относительно более ограниченного эко­номического влияния пунийцев. Есть, однако, область, в которую и они внесли важный вклад, — это письменность. Именно им иберы обязаны ее появлением. Их алфавит произошел от алфа­вита финикийцев, хотя и содержит греческие заимствования. В иберийской письменности, следовательно, происходит слияние двух основных потоков, которые оказали внешнее воздействие на цивилизацию полуострова.

* * *

В III в. до н. э. общая ситуация в Средиземноморье изменя­ется в результате конфликта между карфагенянами и римляна­ми, который разразился на Сицилии. А полуостров испытал по­следствия этого. Завершение Первой Пунической войны (264— 241 гг. до н. э.), которая положила конец морской гегемонии Карфагена на западе, открыло совершенно новое средиземномор­ское пространство для свободной циркуляции. Для Марселя на­чалась новая жизнь, то же самое касалось других греческих или ставших греческими городов, таких как Сагунт. Но это была лишь передышка. С 237 г. до н. э. Карфаген поднимает голову и, перене­ся все свое внимание на Испанию, принимается за трансформа­цию своего экономического господства в настоящее завоевание. Кризис карфагенского превосходства не пошел на пользу грекам, совсем наоборот: энергичная политика Баркидов оттягивает их

влияние вглубь, а на побережье оживилось пуническое населе­ние, основавшее Акра Лёвке и Карт-Хадашт, Новый Карфаген — столицу новой пунической области в Испании. Эксплуатация ре­гиона регулировалась настоящим экономическим планом, кото­рый является шедевром организованного карфагенского влады­чества и который развивал сельское хозяйство наряду с торгов­лей и рудным производством. Греки подвергались опасности быть вытесненными за пределы Пиренеев; поэтому они обра­тились за поддержкой к римлянам, с протекторатом которых они были знакомы в реальности и которые попытались на Эбре остановить пуническую экспансию. Но греческая экономика была скомпрометирована, соглашение на Эбре (226 г. до н. э.) ограничилось регламентацией проблем, связанных с прибреж­ной зоной.

Последствия этой ситуации не замедлили сказаться: Испа­ния, занятая и организованная Ганнибалом, позволила ему реа­лизовать свои намерения. Она послужила базой для его экспеди­ций и предоставила ему солдат. Рим, шокированный своими по­ражениями в Требии и на Тразименском озере, вскоре осознал, что, если он действительно хочет одолеть противника, необходи­мо создать второй фронт в Испании, и в 218 г. до н. э. высадил свои войска в Апулии под командованием Сципионов. Последу­ющие кампании Публия Корнелия Сципиона, а затем Катона ук­репили и расширили империю Рима и на несколько десятилетий позволили ему твердо удерживать свои позиции на покоренных территориях. Это завоевание полуострова было условием побе­ды на суше, так же как победа на Сицилии была основой римской гегемонии на море. Римляне воспользовались экстраординарным воздействием Карфагена, которое сделало Испанию современной, прогрессивной страной, способной стать очень богатой. Но еще раз нужно подчеркнуть, что пуническое завоевание трансфор­мировало страну только в материальном плане: оно не уничто­жило ни традиций, ни потенциальных конфликтов внутренних народов, которыми оно успешно воспользовалось в своих соб­ственных интересах, так что римляне, победившие карфагенян, столкнулись с ожесточенным сопротивлением местных жителей. Полуостров — очаг множества воинственных племен — стал для римлян самой кровавой и жестокой ареной войны, до такой сте­

пени, что завоевание завершилось только в эпоху Августа. Перед лицом римской угрозы, во время неудачной попытки Вириафа, иберы организовали временное национальное единство. Лов­кая и гибкая политика Карфагена не трогала местные автоно­мии и обращалась к ним, только чтобы упростить набор наем­ников, но привела в конечном счете к тому, что эти иберийские автономии стали лояльно относиться к Карфагену и противо­стоять римлянам.

Пуническое господство было слишком непродолжитель­ным, чтобы оставить следы: в иберийской цивилизации элемен­ты пунического происхождения стали не столь важными, как в период, гораздо более длительный, экономического преоблада­ния Карфагена. Роль греческих факторий, впрочем, очень быст­ро ослабла: на смену карфагенской монополии сразу же пришла римская и италийская, о чем свидетельствуют предметы, импор­тированные в первые века римской Испании. Но вероятно, про­должительные отношения с греческими элементами, исключи­тельно внешние, упростили италийское вторжение: в конечном итоге обширные регионы восточной и юго-восточной Испании быстро романизировались.

* * *

С проникновением карфагенян и последующей романи­зацией завершилось и усилилось превосходство средиземно­морских государств, влияние которых ощущалось сначала лишь по периметру полуострова. Внутри параллельно развивалась сложная ситуация, в истории которой еще трудно разобрать­ся, но которая проясняет довольно значимые особенности. Прежде всего, встает проблема отношений между кельтами и иберами. .

Гальштатские влияния, которые обнаруживаются в течение позднего первого железного века не в одной культуре, — послед­ствия тесных отношений с континентальной Европой при по­средничестве галлов, эти контакты возникли, скорее всего, до того, как кельтские группы проникли на север Испании. Позже уста­навливаются контакты с цивилизацией Ла Тен. Возможно, они восходят не только к периоду расцвета последней, то есть началу

III в. до н. э., но, вероятно, уже к V или IV в. до н. э., когда другие кельтские волны могли достигнуть Испании.

Связь центральной и северной Испании с кельтским ми­ром прослеживается по многочисленным данным: топонимиче­ским и ономастическим, по формам предметов, украшений и, особенно, оружия, следам погребальных обрядов и типичных кельтских культов. Название кельтиберы, которое впервые появ­ляется у Тимея, соответствует этнической классификации, ис­пользуемой греками. Оно могло обозначать смешанное населе­ние иберов и кельтов или просто кельтов, осевших в Иберии. Но в середине III в. до н. э. полуостров был назван Иберией. Пред­полагают, хотя это и требует подтверждения, что прошла серия войн, в ходе которых иберийская группа одолела кельтскую, вы­нудив ее покинуть Месету и вытеснив к Пиренеям. В IV в. до н. э. иберийское влияние уже достаточно сильно ощущалось в цент­ральной части полуострова, но поток, пришедший из Средиземно­морья, изменяет его облик, если не этнический, то культурный. Во всяком случае, сама природа этого края, морская организа­ция иностранных держав принуждают группы, перемещавшие­ся между Пиренеями, Атлантикой и Средиземноморьем, истреб­лять друг друга или смешиваться: Испания становится «ловуш­кой», из которой, как правило, не возвращаются. Поэтому кельтский элемент перестал сливаться с другими под давле­нием иберов, сохраняя оригинальные черты, которые позволяли ему осознавать некоторую индивидуальность. Кажется, что здесь никогда не было настоящих кельтских политических образова­ний, во всяком случае в эпоху, к которой относятся первые исто­рические сведения.

Собственно иберийская цивилизация, возможно, была на­следницей античного царства Тартесс. Действительно, она и раз­вивалась в течение V и IV вв. до н. э. именно в Судесте и не стала по-настоящему новым творением. Ее корни погружены в мест­ные традиции, и она начала оформляться, по крайней мере по свидетельству археологических данных, во время установления первых отношений с греками. Но пласт, образованный этими контактами, оставался на одном месте, как свидетельствуют ос­татки, до тех пор, пока не возникла иберийская цивилизация — по-видимому, благодаря приобретениям, принесенным греческой

и пунической колонизацией. Эта цивилизация единственная, если не считать цивилизаций древней Италии, достаточно рано создала на Западе архитектурные произведения и монументаль­ную скульптуру. Иберы, кроме того, заимствовали у цивилиза­ций Средиземноморья некоторые типы фортификаций и даже городские планы. Однако они не создали ни одной собственно городской цивилизации и, скорее всего, даже не достигли ста­дии крупных галльских племенных объединений: их более мел­кие структуры в этом отношении лишь продолжают структуры первого железного века. Когда пришел конец политическому и экономическому преобладанию тартезийцев, характер которого, впрочем, остается достаточно неясным, иберы вернулись к ста­рому племенному партикуляризму. Более или менее задетые кельтскими волнами, более или менее обогащенные за счет мор­ских связей, иберийские территории сохраняли свой традицион­ный культурный облик: множество народов (gentes),упоминае­мых в исторических источниках, иллюстрирует эту ситуацию. Каждая группа имела свой опорный пункт, и именно поэтому ни один римский полководец во II в. до н. э. не мог похвастать­ся, что взял несколько «городов» в ходе одной-единственной кампании. На самом деле речь идет о крепостях, построенных на возвышенностях и окруженных надежными стенами, кото­рые благодаря удачному естественному расположению сложно было захватить.

Партикуляризм был, таким образом, доминирующей ха­рактеристикой внутренних отношений. В случае войны, однако, допускались более или менее обширные племенные объедине­ния во главе с избранными временными вождями, наделенны­ми исключительно военными полномочиями, и лишь намного позже стало известно об их существовании и их имена: Инди- бил, Мандониус и Вириаф. Политические колебания перед ли­цом карфагенян и римлян показывают отсутствие единого на­правления в национальной политике. Не создается впечатления, что существовало, хотя бы в религиозном плане, единство, вы­ходившее на уровень межплеменных отношений, — поразитель­ный факт в сравнении с культурным единством, о котором сви­детельствуют археологические находки на большей части тер­риторий.

Воинственный характер и военная структура племенных со­обществ засвидетельствованы многочисленными укрепленными сооружениями и количеством оружия, представленного в погре­бениях этих народов. Милитаризм и национализм были очень сильны у иберов, не способных уступать и мало поддающихся подчинению; в этом они похожи на кельтов, организация кото­рых была выше. Институт soldurii,или личной охраны, до самой смерти связанных с военным предводителем клятвой верности, имел скорее всего кельтское происхождение. Иберийская жизнь всегда была беспокойной, в меньшей степени из-за внешних вме­шательств, которые приобрели угрожающий характер только в III в. до н. э., — но больше из-за внутреннего соперниче­ства, разжигаемого духом мошенничества и, особенно, нерав­ным распределением ресурсов. Это касалось в особенности племен, обитавших западнее, например лузитанцев, которые периодически занимались грабежом центральных и восточных племен, более развитых и лучше обеспеченных. Практика парти­занской войны объясняется заселенностью и распределением политических объединений. Это была форма войны, адапти­рованной к географической разобщенности и размерам тер­ритории.

В целом к началу V в. до н. э. относят слияние галыптатско- го культурного типа с культурным типом второго железного века, который, как и первый, развивается на базе предшествующего опыта эпохи бронзы, а в некоторых случаях и неолита, а также относительно недавнего опыта, относящегося именно к пер­вому железному веку. В конце концов произошел синтез ло­кальных традиций и гальштатских привнесений, которые про­должали играть свою роль параллельно с развитием в конти­нентальной зоне цивилизации Ла Тен. Как не существовало исключительно гальштатской культуры, так не было и чисто ла- тенской культуры к югу от Пиренеев, и даже, возможно, типоло­гии и формы латенских зон меньше повлияли на данный реги­он, чем зоны Гальштата, которые им предшествовали; кроме того, у них не было времени, учитывая изменения исторической ситу­ации в течение III в. до н. э., чтобы смешаться и трансформиро­ваться в составную часть локальных культур. Культурные прояв­ления, возникшие в ходе внутренней переработки на различных

уровнях, обнаруживают, однако, фундаментальное единство про­цесса, который их вызвал, и общность причин и переходов. Та­ким образом, сложилась общая база, в недрах которой в то же время развились другие компоненты картины полуострова, ко­торые на этой базе сблизились, каждый внеся свой собственный вклад.

Иберийская экономика была, естественно, смешанной, ос­нованной на земледелии и скотоводстве, но отличалась также сильной индустриализацией и использованием полного метал­лургического цикла — от добычи минералов до готового изде­лия. Автаркия иберийской территории отчасти объясняется рас­пространением здесь минералов, так что подобное положение вещей значительно ограничивало необходимость импорта. Сущ­ность и скорость развития в этом отношении напрямую связа­ны с земельными и минеральными экономическими ресурсами. Именно в районах, лучше обеспеченных ими, цивилизация про­грессировала более интенсивно.

Экономика быстро перешла от родовой стадии к индуст­риальной, как показывает керамика — область, в которой руч­ное производство доисторических форм с рельефным декором уступило место гончарной продукции с геометрической и фигур­ной росписью. Железная металлургия повсеместно отличается высоким техническим развитием и достаточным разнообрази­ем, особенно в производстве различных видов оружия и орудий труда; в эпоху бронзы металлургия значительно ограничивалась в художественных ремеслах (вотивное искусство, украшения, предметы обстановки); текстильное производство, иллюстриру­емое находкой ткацкого станка, оставалось, возможно, все еще на родовом уровне.

В более позднее время, когда народы Иберийского полуост­рова включаются в историю античного мира, этническое взаимо­проникновение было уже предопределено и феномены осмоса проявились между различными элементами. Речь идет об опре­делении культурных аспектов, которые заметно варьировались от одной зоны к другой. Будет трудно разобраться в этническом смешении, столь сложном и уже укрепившемся. Зато можно ус­пешно заниматься поиском культурных аспектов, значительно изменявшихся от одной зоны к другой.

* * *

Следы, обнаруженные на юго-востоке и в Андалузии, сви­детельствуют о развитии начиная с IV в. до н. э. цивилизации, охватившей всю южную Испанию. Она характеризуется относи­тельно крупными поселениями, обеспеченными развитой систе­мой фортификаций. Существование больших святилищ, вклю­чавших многочисленные хранилища вотивных приношений, позволяет предположить, что религиозные связи преодолели пле­менной партикуляризм.

Район восточного побережья, изначально связанный с куль­турами Центра, стал впоследствии активно покоряться культу­рой Судеста, которая сочеталась с традиционными культурами или накладывалась на них. Так, например, расписная керамика иберийского типа сопутствует рельефной керамике доисториче­ского типа, а бронзовое оружие еще встречается наряду с желез­ным. На смену изначально рассеянным жилищам в центрах со временем приходит зачаточная сеть дорог, а пояса укреплений расширяются. Сами дома совершенствуются благодаря прогрес­су, происшедшему в технике каменного строительства. Много­численные поселения, особенно на юге Арагона, свидетельству­ют об этом переходе к предгородской стадии. Однако уровня южных провинций они никогда не достигнут, несмотря на силь­ное влияние, осуществляемое ими, и сравнимую в целом эконо­мику. Прибрежная арагонская культура не знала ни выдающего­ся искусства Судеста и Андалузии, ни расцвета религиозного ис­кусства и художественных ремесел.

Побережье Каталонии демонстрирует постепенное обедне­ние иберийских культурных форм; этот факт не означает, что здесь имело место ослабление или прерывание международных отношений, поскольку иберийская продукция обнаруживается вплоть до Ансеруна, а формы культуры Ла Тен распространяют­ся к югу от Пиренеев. В то же время интенсифицируется ввоз эллинистической продукции при посредничестве Эмпорий, то­гда как на местах вновь принимаются за производство пла­стической керамики, что свидетельствует о некоторой эволюции. Население значительно возрастает, образуются густонаселенные центры, расположенные на возвышенностях. В северной Ката­

лонии местная ремесленническая продукция достигала грече­ского города в портах, где до II в. до н. э. существовали местные группы.

Вторая культурная сфера полуострова, которая связана с кельтиберами, включает центр, север с верхним и средним тече­нием Эбра и большую часть западного склона. Постгальштат- ские культуры Месеты и культуры соседних зон испытали ко­лоссальное внутреннее развитие в V—IV вв. до н. э., и этот взлет выражается в интенсивном заселении, о котором свидетельству­ют крупные некрополи, расположенные на параллельных путях, и их внушительное движимое имущество: железное оружие, се­ребряные и бронзовые украшения, керамика с геометрическим декором. Верность галыптатским формам со временем допуска­ет вариации. Исследователи различают влияния, исходящие из пунической и греческой среды, а также с юга и запада континен­та. В португальских Алгарве и Алемтехо (Baixo Alemtejo) обнару­живается тройное влияние: пуническое, греческое и андалузское. В кастильский регион влияния приходят в основном с юга, как показывают формы художественной керамики с геометрическим декором, тогда как железное оружие, а именно мечи, свидетель­ствует о сложной внутренней эволюции: к традиционным типам добавляется изогнутый меч греческого происхождения — фал- ката, некоторые экземпляры которого содержат, кроме того, мест­ные особенности. Что касается предметов украшения, то они представляют явную смесь разнородных элементов: фибулы типа Чертоза и Ла Тен и т. д.

Смежное северное пространство (Астурия, Бургос) во мно­гих аспектах обнаруживает влияние Центра, но в совершенстве владеет тисненой керамикой; оружие произошло от гальштат- ских типов. Из небольших областей, изолированных в предгорь­ях Пиренеев, происходит тот же культурный тип, что и по сосед­ству на юге Франции. На западе и северо-западе часто встречают­ся характерные укрепленные сооружения — castros.Эта зона каструмов подверглась андалузскому влиянию, убывающему с юга на север. Бурги, окруженные защитными стенами, имеют неправильные очертания, а круглая форма каменных построек вы­дает архаичный характер этой культуры. Криволинейные мотивы декора в основном восходят к тому же стилю, что и иберийская

керамика и бронзовые изделия центральной части и севера: и в декоре, и в архитектуре проявляется один и тот же бесфор­менный стиль. На юге каструмы имеют прямоугольные дома, что свидетельствует об иберийском влиянии, а керамика, современ­ная северной керамике, изготавливавшейся вручную, произво­дится при помощи гончарного круга. Движимое имущество, как всегда, включает большое количество оружия и декоративных предметов гальштатской традиции, соответствуя типологиям, распространенным почти по всему полуострову. Наиболее харак­терными являются торквесы из золота и бронзы. В IV в. до н. э. отмечают присутствие иберийской керамики по образцам и из материалов, которые были привезены из пунических центров. На самом деле именно через южную зону каструмов проходил тор­говый путь, связывая долины Гвадалквивира и низовья Тахо, путь, используемый с доисторических времен, по которому распро­странялись греческие и пунические материалы, особенно в юж­ном иберийском пространстве.

Их распространение со временем связывает центральную и южную Каталонию с прибрежной зоной, образуя почти уни­кальный культурный тип. В III в. до н. э. зона Ургела, многочис­ленные центры которого объединяются с культурными типами Эбра, оказывается затронутой эллинистическим и иберийским импортом и импульсами, исходящими от культуры Ла Тен, кото­рая в обедненных формах продолжает существовать к северу от реки. Более вариативными являются культурные типы верховий Эбра, где равным образом активно распространяется греческий импорт. Здесь локальные формы сохраняются и развиваются, в то время как на побережье обедняются; однако формы и декор были иберийского происхождения. Среди поселений выделяется Азайла со своими мощеными улицами. Иберийское влияние про­никает, искажаясь, в южную Месету, где крупная религиозная скульптура с точки зрения качества менее развита, чем на юге, и, вероятно, обусловлена импульсами, пришедшими из Андалу­зии и Судеста. Это замечательное искусство, но оно игнорирова­ло человеческую фигуру и интересовалось только анималисти­ческими и фантастическими формами. На Западе в рамках куль­туры каструмов развивается иберийский культурный тип, истоки которого, возможно, нужно искать в импорте крашеной керамики

без декора и локальных модификаций. Наконец, в верховьях Ду- эро, среди множества поселений отсталого уровня, выделяется и растет центр Нуманция, один из наиболее известных и древ­них, восходящих к энеолиту. Новому уровню соответствует куль­тура, производная от постгальштатской и отмеченная иберий­ским влиянием. И лишь в более поздний период ее существова­ния города организуются в соответствии с планом, имитирующим классическую схему прямоугольных улиц. Нуманция, возможно, единственный центр, который действительно можно квалифици­ровать как город в силу его значимости и структуры: значимость заключалась скорее всего в обеспечении необходимой защиты, и это сделало Нуманцию последним бастионом антиримского со­противления. Цивилизация Нуманции, об эклектизме которой свидетельствуют многочисленные привнесения, впрочем, не ме­нее основательно связана с культурной традицией Центра.

Что представляется наиболее значимым в цивилизации иберов — это чувство архитектуры. Культ зачастую локализован в определенных местах; поэтому обнаруживаются крупные свя­тилища — Сьерра-де-лос-Сантос, Эльче, Деспеньяперрос, с их священными приношениями и жертвенными статуями. Наличие последних показывает, что речь идет о следах греческой культу­ры, поскольку вотивные приношения, которые должны были свидетельствовать о присутствии верующего вблизи божества, присущи греческому культу в эпоху архаики, которая отражает­ся иберийской ситуацией. Эллинизация объясняет также строи­тельство священных зданий из прочных материалов, что не ха­рактерно для Западной Европы.

Более живым и ярким свидетельством сосредоточения много­численных внешних компонентов на древней локальной основе Иберийского полуострова является искусство, возможно, самой крупной фигуративной цивилизации Центральной и Западной Европы. Это искусство, которое развивалось почти одновремен­но с культурой Ла Тен, распространяется на более ограниченном пространстве. Но, что отличает его от кельтского искусства, сво­им формированием оно обязано участию гораздо более сложных и многочисленных элементов, связанных одновременно с кон­тинентальными традициями и влияниями Средиземноморья и Ближнего Востока и пришедших либо по морю, либо через

евро-азиатскую степь; в Иберии морские потоки, за некоторым исключением, берут верх над кельтскими волнами. Формирова­ние искусства здесь является локальным феноменом, который, повторим это, не распространялся за географическими предела­ми Испании, охватывая, однако, Южную Галлию. В конечном счете это было результатом событий, которые разворачивались в Средиземноморье. Можно было бы привести в сравнение гене­зис этрусского искусства, но с осторожностью, ибо иберийское искусство не имело той творческой энергии, которая позволила этрусскому утвердиться и обновить, перед греческим искусством, свою индивидуальность.

Хронология большей части монументальных произведений остается сомнительной.

Иберийское фигуративное искусство, за исключением ке­рамики, является, по сути дела, религиозным, идет ли речь о круп­ной скульптуре или небольшом вотивном изображении. Но в рамках этого узкого взгляда собственные концепции в Иберии выражаются с ясным убеждением в особой значимости скульп­туры. В действительности она не была просто эманацией деко­ративной традиции и не ограничивалась воплощением в мону­ментальной скульптуре художественных мотивов или декоратив­ного искусства экс-вото. Скульптура передает новую потребность в образном выражении, которая, бесспорно, возникла под влия­нием греческого искусства, и именно в связях с греческой средой скорее, чем в пуническом посредничестве, нужно искать истоки антропоморфизма местного культа. Иберийские скульпторы де­монстрируют знание культуры и владение замечательным тех­ническим опытом: они не копируют и не заимствуют в полном смысле слова ни типологии, ни иконографии. У Великой Богини из Сьерра-де-лос-Сантос, массивной по структуре, имеющей форму колонны, жизнь остается только в лице: ее одеяние, гео­метрически драпированное спереди, подчиняется строгой сим­метрии. Это напоминает о греческом архаизме, но религиозный акт приношения передается одновременно экспрессивно и ин­дивидуально через эту ритмическую связанность, которая со­единяет длинные косы и серьги с прической и одеждой. Арха­ичность этого произведения свидетельствует о том, что грече­ские влияния, если можно так сказать, были представлены

локально и долгое время оседали в определенной среде, прежде чем подвергнуться очень медленной переработке: они претворя­лись во внешних формах в эпоху, когда в греческой среде были не ко времени. Именно здесь объяснение того, что эти произве­дения не были имитациями, — напротив, они показывают безу­коризненную цельность, соответствуя восприимчивости и куль­турному уровню народов и времени, в которое они появились. Тенденция организовать объем в геометрическое целое еще бо­лее отчетлива в небольших скульптурах того же происхождения и в изображениях, которые производны от них: мотив женщины в капюшоне развивается в более абстрактных формах, где изо­бражение фигуры сводится к простому наброску. Этот процесс доказывает, что греческий «урок» был полностью усвоен, что крупная скульптура задала тон малой и что возвышенное искус­ство развивалось наряду с народным, как показывает скульптур­ная группа «Супруги». Многочисленные скульптурные головы из Сьерры свидетельствуют о внутренней эволюции иберийского архаизма: контур, который ограничивает объемы, сочетается с графизмом деталей. В иберийской скульптуре фигура включает­ся в ансамбль, пропорции которого определялись внутренними связями: она не создавала органичного целого и, следовательно, не обладала внутренним синтаксисом. Она ограничивается по­верхностью, где ритм объемов воплощается в своеобразной кал­лиграфии. В сущности эта концепция напоминает античное ионическое наследие или, по крайней мере, формальное знание, которое проникло извне в иберийский дух во времена отноше­ний с фокейцами. Ибо и для иберов греческое искусство оста­лось неподражаемым и непонятным в своей основе. Это прояв­ляется также в «блокированном» стиле, фронтальности, которые обнаруживаются в кельтиберийских быках из Гвизандо — яркий пример северной иберийской пластики, а также в воинах из Ги­мар, представленных в цилиндрических формах. Животные преж­де всего изображаются в рельефных формах, которые делают мас­су средством выразительности. Это также могло быть подсказа­но опытом и стилем ионийцев. Сходство одной из голов из Сьерры со скульптурами из Антремона подтверждает тезис об иберий­ском влиянии на искусство Южной Галлии. Эллинизированные скульптуры, например «Сфинкс» из Агоста, как раз показывают

зависимость от архаического греческого искусства. Их линейный характер обнаруживается в многочисленных рельефах группы из Осуны, имеющих нарративное свойство. Аналитическое и описа­тельное изображение деталей одерживает верх над фигурной ком­позицией, или же достигаются «экспрессионистские» эффекты, как, например, в «Акробате» или фрагменте «Поцелуя», и к этому до­бавляются архаические черты, как, например, в изображении го­ловы молодого человека с кошкой. Некоторые другие рельефы из Осуны не попадают в это течение: здесь вновь используются и адаптируются эллинистические образы. Эти рельефы, возмож­но, принадлежат уже «романской» среде.

Самое известное произведение иберийского искусства, Дама из Эльче, не отступает от этих характеристик, несмотря на изо­бражение лица почти в соответствии с канонами классического искусства: композиция остается геометрической, и если и есть соблазн увидеть здесь барочный стиль, это связано только с де­кором. Дама из Эльче не является ни финальной, ни начальной ступенью, это лишь частная интерпретация тенденции скорее архитектонической, нежели пластической.

Популярное искусство, не подверженное или же почти пол­ностью подчиненное влиянию иностранного искусства, свобод­ное от всякой стилистической заинтересованности, в противо­положность крупной каменной скульптуре, представлено в не­больших бронзовых статуэтках. Эти произведения, достаточно близкие в своей совокупности к экс-вото всего неэллинистиче­ского средиземноморского пространства, стремятся к непосред­ственному изображению, как показывают экс-вото из святили­ща в Деспеньяперросе. Среди них многочисленны изображения животных — натурализм, исполненный жизни, — а также бога­тая серия человеческих фигурок, которые передают многочис­ленные стилевые вариации: от относящихся к типу куроса и коры до воинов, представленных с реализмом, который с IV в. до н. э. и до IV в. н. э. в прорисовке мельчайших деталей вооружения всегда отличался обостренным восприятием объема. «Всадники» из южной Испании в своей экспрессионистской манере прибли­жаются к описательному стилю в рельефах Осуны. Отметим осо­бенно реалистичный характер обнаженной женщины из Ла Луз (Мурсия), которая, правда, относится к более поздним работам.

Отметим, что это искусство бронзы часто проявляет стилевое сходство с пластикой обожженной глины.

Керамика предоставляет нам очень широкое поле для ис­следований в художественном и документальном плане. Мы уже затронули некоторые аспекты, обозначая общую картину куль­турного пространства полуострова второго железного века. Уточ­ним здесь, что широко использовались формы, отличные от ти­пологических греческих форм, и что в их декоре фигуративный элемент дополнял геометрическую основу. Отметим, с другой стороны, что использование рисованного декора, эффектов по­лихромии, которые представлены многочисленными примера­ми, обращает нас собственно к живописи, которая, по-видимо­му, была неизвестна в Испании. Нефигуративный декор ваз из Cabecico del Tesoro (Вердолай, Мурсия) или из Эльче основан либо на растительных элементах, явно стилизованных, либо на часто встречающихся в Средиземноморье мотивах, таких как двойная спираль, полосы, круги и полукружья, мотивы, которые обычно распределены на зоны. В художественном плане наибольший интерес вызывает именно фигурный декор, например компози­ции изолированных, отдельных фигур, которые составлены из птиц или птичьих голов, на некоторых вазах Арчены (Мурсия). Фигурные изображения на фрагментах, найденных в Эльче, вклю­чаются в декоративную ткань, где они связаны с растительными или геометрическими элементами, не выделяясь и не индиви­дуализируясь, как в кельтском искусстве. Вазы, украшенные фан­тастическими существами, например из Вердолай и Эльче, напо­минают по стилю архаическую ионическую и коринфскую кера­мику, вплоть до эффектов полихромии, свойственных всей иберийской керамике. Декоративные мотивы составляют с фи­гурными мотивами плетеные узоры, воплощающие богатую фан­тазию и выполненные почти в ориентальном стиле. Стилизация как декоративная виртуозность порождает постоянную перера­ботку, по существу интеллектуалистическую, которая напомина­ет кельтское и венетское искусство.

Но не только художественное оформление составляет язык иберийского искусства. Если оно не.использовало мифологиче­ский репертуар — ни тот, который могли дать местные леген­ды, ни тот, что мог быть заимствован из иноземных культур, —

зато проявляло живой интерес ко всему, что касалось семейной жизни, повседневных занятий человека. Именно в этом состоит сходство, каковы бы ни были различия во времени и в стиле, с искусством ситулы, о котором мы говорили в предыдущей гла­ве. Натурализм проявлялся в изображении животных, например рыб и коз, которые украшают вазу из Вердолай. Этот натурализм придает произведениям более популярного характера особую жи­вость. Человеческая фигура также широко представлена: воины, всадники, музыканты, танцоры, женщины, совершающие свой туалет или занятые домашними хлопотами, живописными вере­ницами украшают бока ваз из Оливы и Лирии. В этих фигурах, намеченных легкими штрихами, иногда сводившихся лишь к об­щим очертаниям, отражено стремление к непосредственному вы­ражению, воплощавшееся с замечательной естественностью и вдохновением. Эта продукция представлена, по правде сказать, в двух видах: один более утонченный и декоративный, фигуры окружаются фантастической сетью растительных и геометричес­ких элементов; другой — более популярный и выразительный, здесь фигуры и их группы составляют сцены охоты и рыбалки, свободно располагаясь поверх фона. Насколько изысканны сво­им каллиграфическим характером изделия первого ряда, настоль­ко фигуры второго лишь слегка обозначены, но их стиль, воз­можно идентичный, так же как техника, которая выделяла фигу­ры, нарисованные поверх фона, явно напоминает архаический стиль черных фигур. Некоторые расписные вазы из Лирии дохо­дят почти до абстракции, так же как упомянутая италийская ке­рамика северной Адриатики.

В Азайле (провинция Теруел) обнаружена особая керами­ка, в основном декоративная, выполненная в роскошном стиле, который в конце концов придает барочность мотивам, в особен­ности растительным и геометрическим. Эта керамика, впрочем, относится к достаточно поздним эпохам, и ее производство про­должается до полного завершения периода романизации.

В кельтиберийской культурной зоне керамика Нуманции происходит напрямую от иберийской керамики юга и юго-восто­ка. Иногда она отражает еще более явную тенденцию к линейно­сти, каллиграфической виртуозности, которая выражается в более абстрактных, но не разъединенных формах. Однако нарративные

темы встречаются в популярной серии из Лирии наряду с изоли­рованными мотивами, напоминающими (судя по вазе из Аркоб- риги) беотийскую керамику.

Так же как в керамике, фигуративный стиль обнаружива­ется в золотых и серебряных украшениях, например в чеканной золотой «диадеме» из Рибадео (на самом деле это поясная застеж­ка) и в колье из Чао де Ламас (Португалия). Но большая часть золотых изделий и кельтибернйской металлургической продук­ции выполнена в геометрическом стиле, с манерой, подчеркива­ющей эффекты полихромии, как, например, в кинжалах и нож­нах с насечками из Лас Коготас, Авилы, Миравече, Барселоны, Ла Озеры. Напротив, репертуар иберийской продукции из золота центрального запада и юго-востока, более богатой и вариативной, не геометрический: в поясных застежках это растительные и фи­гурные мотивы (Ла Озера, Гормаз и Изана, Сориа, Толедо) и поли­хромия редкого качества, примером которой является застежка из Тойи, Пеал де Бечерро (Хаэн). Насечка узоров используется на­ряду с техникой чеканки для украшения серебряной посуды. Так, например, патеры из сокровищницы Тивизы (Таррагона) укра­шены одна завитками и рыбами, а другая — сценой охоты и фан­тастическими существами. Кроме того, в декоре великолеп­ных украшений использовался метод зернения (вероятно, привезенный из Италии), так, серьги из сокровищни­цы Сантьяго де ла Эспада (Хаэн) украшены ма­ленькими чеканными фигурками, напоми­нающими по стилю бронзовые экс-вото.

<< | >>
Источник: Цивилизации древней Европы / Гвидо Мансуэлли в соав­торстве с Раймоном Блоком; пер. с фр. Е. Абрамовой. — Екатеринбург,2007. — 560 с.. 2007

Еще по теме Глава 11 ИБЕРИЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ:

  1. Глава XV ПИРЕНЕЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ
  2. ГЛАВА IV ИБЕРИЙСКАЯ КУЛЬТУРА И ЭПОХА “ВЕЛИКИХ” КОЛОНИЗАЦИЙ
  3. ГЛАВА I ПИРЕНЕЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ В СИСТЕМЕ ДРЕВНИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ ЗАПАДНОГО СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ
  4. Глава II ВЫСТУПЛЕНИЕ ГАМИЛЬКАРА НАЧАЛО БОРЬБЫ ИБЕРИЙСКИХ ПЛЕМЕН ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ
  5. ГЛАВА III ПИРЕНЕЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ В ЭПОХУ СТАНОВЛЕНИЯ РАННЕКЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА
  6. 4. ИБЕРИЙСКИЕ ДРЕВНОСТИ
  7. ІІІ.З. Становление иберийской культуры
  8. Г л а в a II ИБЕРИЙСКИЙ РОД И ЕГО ЭВОЛЮЦИЯ
  9. § 1. Апеннинский полуостров; его географические особенности.
  10. Полуостров Индостан в древности.
  11. IV.3. Греческий ареал иберийской культуры
  12. Часть вторая ФОРМИРОВАНИЕ ИБЕРИЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
  13. IL3. Пиренейский полуостров в раннем железном веке
  14. Пиренейский полуостров д системе международных отношений Средиземноморья
  15. Глава I ПРОБЛЕМА ПРО ИСХОЖДЕНИЯ ИБЕРОВ
  16. Глава V РИМСКАЯ АДМИНИСТРАТИВНАЯ ПОЛИТИКА В ИСПАНИИ
  17. Глава 3 ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОРОТ
  18. Глава IV ЗАВОЕВАНИЕ ИСПАНИИ И УСТАНОВЛЕНИЕ РИМСКОГО ПРОВИНЦИАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ
  19. Глава 4. Западное Средиземноморье