<<
>>

Глава 15 ЗАКАТ РИМА. ГОСПОДСТВО ВИЗАНТИИ

В эпоху, когда Тит Ливий писал «Историю Рима», империя, казалось, достигла апогея и утвердилась в своем положении уни­версального господства, не ограниченного ни во времени, ни в пространстве.

Но историк, произведение которого было вдохнов­лено провиденциальной концепцией развития римского народа, уже мучится мрачными предчувствиями: не пострадает ли эта впечатляющая конструкция от своего собственного величия? История поздней империи станет, действительно, историей упад­ка, логическим завершением серии сложных феноменов, много­численных аспектов которых мы коснулись в предыдущих гла­вах. Невозможно рассмотреть историю империи в целом, по­скольку если здесь и устанавливаются некоторые постоянные связи с логикой самого режима, то от эпохи Августа до эпохи Феодосия проблемы трансформировались до такой степени, что полностью перевернулись. Однако в V в., несмотря на упадок и, казалось бы, приближающийся закат, было достигнуто осозна­ние исторической роли Рима, не известное «золотому веку» им­перии. Чтобы подвести итог, достаточно лишь сравнить строки из Вергилия (Энеида, VI): Tu regere imperio populos, Romane, memento; I hae tibi erunt artes, pacique imponere morem I parcere subiectis et debellare superbos[25]— и фрагмент поэмы De reditu suo

(«О моем возвращении») Рутилия Намациана, галло-римлянина и префекта Рима (415 г.): Fecisti patriam diversis gentibus unam, / profuit invitis te dominante capi / dumque affers victis proprii con­sortia iuris / urbem fecisti quod prius orbis erat 1.

Эти тексты не нуждаются в долгих комментариях. Они представляют точку зрения на две различные ситуации, которые современники оценили, каждый по своим соображениям, как успех. В первой сквозит триумфальный дух тех, кто милостью богов покорил мир, тогда как вторая является в некотором роде признанием того, что весь мир был обязан Риму. В двух этих взглядах есть нечто общее: благо права, этого прочного фунда­мента, на который империя опиралась на всех этапах великого завоевания и наследия.

Теперь попробуем понять причины, по которым diversae gentes 2,составлявшие единое целое, в определенный момент до­стигли независимости. Отвергли ли они дух того города, который идентифицировался с миром? Или, напротив, они продолжили римский опыт? Именно этот важный вопрос встает перед исто­риком, погруженным в описание этих «ужасных лет», когда закат античного мира сменяется зарождением средневекового.

Дата 11 мая 330 г. является фундаментальной для истории древнего мира. Открытие новой столицы, города Константина, ознаменовало перемещение центра империи на Восток. По за­мыслу императора, вокруг этого центра при Флавиях должно было образоваться новое единство, что было равноценно пора­жению Запада и практически понижению статуса Европы. Кон­стантинополь, так же как столицы тетрархии, был искусствен­ной столицей в том смысле, что его выбрали по чисто функцио­нальным причинам стратегического и экономического порядка. Расположенный в точке соединения Европы и Азии, на среди­земноморской оси, он обладал преимуществом как командный пункт, близкий, насколько это было возможно, к наиболее важным

Для разноликих племен ты единую создал отчизну:

Тем, кто закона не знал, в пользу господство твое.

Ты предложил побежденным участие в собственном праве:

То, что миром звалось, городом стало теперь.

(Перевод М. Грабаръ-Пассек)

Различные народы (лат.).

фронтам: балканскому и переднеазиатскому. С другой стороны, восточные регионы были более богатыми, поскольку меньше ощутили экономический кризис, начавшийся в III в. Кроме того, они были наиболее благоприятны для монетной реформы Кон­стантина, заложившей фундамент для золотого солида і и обо­значившей упадок буржуазии и пролетариата к выгоде аристо­кратии, столь же могущественной, сколь узкой. С другой точки зрения, в плане религиозной политики, восточное окружение особенно устраивало Константина: на самом деле он осуществил революционный акт, признав христианскую религию и пожелав стать арбитром в вопросах веры.

Новая столица оказалась цент­ром монархии династического и харизматического типа. Восток одержал верх в то же самое время, когда связи с римским про­шлым были разорваны. Вся восточная часть древнего мира сгруп­пировалась вокруг Константинополя, а римское единство стало лишь формальностью. Феодосий в 395 г. утвердил это положение, разделив империю между своими сыновьями. Однако — и это урок, из которого история должна извлечь выводы, — на поли­тически распавшемся Западе вскоре показались новые силы, тогда как история Византии представляла собой лишь долгую и мучи­тельную агонию.

Со времен Августа до эпохи Антонинов различия между Востоком и Западом игнорировались. Этот период, который на­зывали «апогеем империи», казалось, укрепил единство; однако причины распада становились все более очевидными. Они име­ли социальные и культурные, а не этнические корни. Кризис раз­разился в то же время, когда на границах усилился натиск варва­ров и парфян. Именно в этот момент нарушение равновесия меж­ду ценой войны и продуктивностью экономики, по выражению Р. Ремондона, проявлялось драматическим образом. Финансовый крах выразился в стремительном обесценивании монеты, что повлекло огромный рост налогов: за несколько десятилетий бла­госостояние большей части провинций оказалось сведено к нулю. Государственное регулирование экономики, навязанное Севера­ми, лишь частично исправило сложившуюся ситуацию, более того, примененные средства в глазах большинства выглядели как

1Солид — золотая монета, введенная в 314 г., равнявшаяся 25 денариям.

посягательство на свободу. В то же время власть приобрела во­енный характер, а легионы стали ее арбитрами. Впрочем, импе­рия со времен своего основания, несмотря на все компромиссы, покровительствовала сословию всадников, легионам, народу и провинциям, сталкивая новые силы с сенаторской аристократи­ей. Столкновения мнений и интересов, которые противопостав­ляли эти социальные слои, не регулировались; со временем рост сознательности отсталых слоев усилился под укрытием институ­ционального единства.

Несомненно, в 212 г. распространение права римского гражданства на всех свободных жителей импе­рии упразднило все юридические привилегии, но это право очень быстро потеряло свою ценность, поскольку экономический кри­зис допускал лишь формальную свободу населения. Общее обед­нение заставило колонов и мелких ремесленников смешаться в едином низшем классе, управляемом плутократической и бюро­кратической аристократией. Эта новая аристократия, которая вы­делилась в ходе реформ Диоклетиана, происходила из того сред­него класса, который одновременно был воспитан Италией и провинциями и в который со временем войдут варварские эле­менты. «Провинциальная империя» в III в., когда августы были, по сути дела, представителями военного класса, проводит черту между ранней либеральной империей и поздней империей абсо­лютной, харизматической монархии. В этом неуравновешенном сообществе доступ к высшей власти становился объектом ожес­точенного соперничества, это выражалось в появлении сторонни­ков независимого управления, таких как Оденат в Пальмире и Ла- тиний Постум в Галлии. Диоклетиан ясно осознавал эту ситуацию, когда разрабатывал систему тетрархии: децентрализация власти должна была решить двойную проблему защиты и сохранения единства империи. Его замысел политического и экономического обновления целиком ориентировался на принцип верности.

Но равновесие, достигнутое с таким трудом, оказалось не­прочным. К экономическим, политическим и военным трудно­стям добавились столь же серьезные идеологические и мораль­ные. Кризис, как это часто бывает, повлек за собой состояние длительной неопределенности, тенденцию к поиску спасения в иррациональности — религии и мистериях, что закрепило пер­венство Востока в духовной сфере, прежде чем завершилась

ориентализация империи. Это массивное влияние проникло прежде всего в средние и низшие слои населения — филосо­фия, в дальнейшем также трансцендентная и мистическая, была уделом образованного меньшинства, — однако на Западе со­хранялись и локальные культы доримского происхождения, бо­лее или менее модифицированные interpretationВ обеих частях империи это был духовный реванш прошлого, которое казалось давно минувшим. Протоисторическим основам локальных ев­ропейских культов соответствовали очень древние пласты, про­шедшие через религии и восточные мистерии. Этому смеше­нию верований, которые давали беспокойным душам достаточ­но смутную надежду на бегство за пределы опасного, а иногда даже отвратительного настоящего, христианство противопо­ставило прозрачность своих догм и гуманистическую направ­ленность, намного глубже проникая в реальность и проблемы времени, разоблаченные без всякой двусмысленности христи­анскими авторами. Труды апологетов христианства, особенно западных, приобрели революционный оттенок. Мистические ре­лигиозные культы имели абстрактный и эзотерический харак­тер, тогда как христианское учение было основано на последо­вательной доктрине, открыто обращалось к менее благополуч­ным, презираемым слоям и отвечало социальным проблемам. Противопоставление града Божия и человеческой организации, утверждавшее истинность идеального бытия вне материальной реальности империи, объясняет то, что Константин, по-види­мому, нашел в христианской религии объединяющий фактор. Но в то же время, сделав христианство государственной рели­гией, он лишил его того революционного облика, который в предшествующую эпоху — героический период — составлял значительную часть притягательной силы и авторитета этой религии. Впрочем, в течение долгого времени в Азии и Африке, в Испании и Галлии различные «еретические» интерпретации христианской догмы приобрели окраску национальных притя­заний. Политика Константина была направлена на согласова­ние различных тенденций и устранение тех поводов для разно­гласий, которые сохранятся несмотря ни на что и приведут

Истолкованием, ийтерпретацией (лат.).

кЬхизмам ,одной из исторических особенностей христианства бькла, несомненно, возможность адаптации к потребностям раз­личных слоев: оно было настолько гибким, что многочислен­ные народы могли создавать каждый свое собственное христи­анство. Впрочем, этот факт скорее не причина, а следствие исторической ситуации, симптомы дезинтеграции накануне все­общего принятия христианства были уже очевидны. Культур­ное и идеологическое преобладание Востока начало проявлять­ся при Септимии Севере. Хотя история поздней империи не может ограничиваться своего рода восточным детерминизмом, он вызвал расслоение между двумя частями римского мира, ко­торое постепенно усиливается, по мере того как завоеванные народы, как на Востоке, так и на Западе, развиваются в осозна­нии самих себя благодаря возможностям, предоставленным за­висимостью от Рима.

Этот феномен, который мы затронули в отношении Ев­ропы, равным образом проявляется в Африке и на Востоке, где благодаря римской политике эллинизм наконец проник в среду, едва затронутую эпохой великих эллинистических монархий. Именно это культурное развитие, происходившее в течение многих веков, позже позволило разным народам подняться до ранга главных действующих лиц истории. Отныне они стано­вятся различными, по мере того как утверждаются присущие им черты. Вслед за нивелированием, характерным для полу­тора веков империи, проявилось общее стремление народов

1 Восточная схизма — конфликт, который привел к расколу христиан­

ской Церкви на Римско-католическую и Восточную (Православную). Первый раскол произошел в 863—867 гг. при патриархе Фотии. Окончательный раскол относится к 1054 г. Попытка примирения двух церквей в 1065 г. не привела к истинному единению. Западная (великая) схизма — конфликт, который раско­лол церковь и в ходе которого (1378—1417 гг.) римский престол одновременно занимали несколько пап. У истоков лежали двойные выборы 1378 г., когда вы­бору папой Урбана VI воспротивилось большинство неитальянских кардина­лов и избрали француза Клемента VII. Последний в качестве резиденции оста­новился в Авиньоне. Ситуация осложнилась, когда в Пизе был избран третий папа — Александр V (1409 г.), которому в 1410 г. наследовал Иоанн XXIII. На­конец, на соборе 1414—1418 гг. было принято решение о низложении трех пап, что спровоцировало созыв нового конклава и выбор единственного папы — Мартина V (1417 г.).

к собственной автономии. Дополнительным «ферментом», как мы видели, стали иммиграции, особенно в Европе и Африке. Но они заставали уже сложившуюся среду.

★к Ж

Вопрос Иллирии в эпоху Стилихона хорошо показывает, что восточная часть (pars Orientis)подчиняла своим интересам об­щие потребности в защите. Два мира отныне следовали каждый своей собственной дорогой, Восток по отношению к Западу осу­ществлял своего рода опеку. Таким образом, внутри усиливался раскол, первичные причины которого мы проанализировали. К этим причинам добавилось влияние новых элементов. Было бы исторической ошибкой приписывать тому или иному отдель­ному фактору упадок римского единства, будь то вторжение вар­варов, победа христианства, крах экономики, бессилие армии го­рожан или превосходство Востока. В реальности именно стече­ние многих обстоятельств объясняет данный исторический феномен.

Прежде всего, не следует переоценивать значения соб­ственно пережитков: на самом деле национальное государство, одновременно с этнической и языковой точки зрения, существо­вало только у кельтов Арморика. Оно представляло собой пос­леднее проявление единой кельтской цивилизации в наименее романизированной части Галлии. Армориканское государство обязано своей автономией, впрочем непродолжительной, чрез­вычайному расцвету кельтской культуры, которая равным об­разом задевала часть Британии и Гибернии (Ирландии). Его об­разование кажется, помимо прочего, связанным с кризисом цен­тральной власти в древнем галло-римском пространстве. Этот довод объясняет появление «королевства» Эгидия и Сиагрия, в котором сохранялась римская структура. Сиагрий, вероятно, был знаком с правом Византии; наиболее примечательный ас­пект его политики — попытка «культурного завоевания» гер­манцев и заключение соглашения между ними и галло-римля­нами, попытка, которая соответствовала эпохе и которой, воз­можно, воспользовался победитель Сиагрия — Хлодвиг. Но армориканское государство, так же как галло-римское государ-

ст^о Сиагрия, было анахронизмом: решающими стали новые исторические элементы.

Удивляет то, что никакая сила не смогла подняться в Ита­лии, для того чтобы попытаться исправить ситуацию. В этой стране, где в течение веков несоответствия сглаживались под влиянием римской цивилизации, ни одно проявление государ­ства не вызвало проблем, между цивилизацией и каждым горо­дом не возникло никаких промежуточных образований. Имен­но варварские группы впервые принесли в Италию концепцию территориального государства, которую реализовали готы в V— VI вв. То же самое было в Испании, древней романизированной провинции, которая проявляла ту же пассивность, столкнув­шись с вторжением вестготов, свевов и вандалов. Но в Испа­нии, как и в Италии, двойственность романизированных слоев и вновь прибывших сохранялась долгое время. В Испании, так же как в Галлии, в эпоху империи уже проявились национали­стические «ферменты» в местных интерпретациях, различные христианские конфессии и оппозиция официальной Церкви легко приобрели политический оттенок. Достаточно вспомнить донатизм, который свидетельствует, впрочем, о важности аф­риканской среды в цивилизации Западной Европы в период поздней империи. Но эти тенденции практически исчерпались, когда появились королевства, которые называют романо-гер­манскими: готов, бургундов и вандалов. Эти королевства поли­тически сохранили принадлежность к арианскому вероиспове­данию, со временем приняли римско-католическое, которое, разбитое имперским единством, все же станет «общим знаме­нателем» для римлян.

Наконец, новые события, вызванные Великим переселени­ем, поразят Европу в эпоху, характеризуемую скорее в культур­ном отношении, нежели в политическом, когда вот-вот должны были проявиться национальные тенденции; народы переселенцев и завоевателей объединялись, порой неожиданным образом, эти­ми тенденциями согласно собственным склонностям и органи­зовали соответствующие территориальные образования. Антич­ность знала только две формы государственного объединения: город и империю. Приблизительно к началу Средних веков мы относим рождение третьей формы — национального государства.

В этом участвовали многие факторы: понятие государства, кото­рое постепенно усвоили варвары, в своей основе было наследи­ем средиземноморских цивилизаций; что касается форм, они были заимствованы из недавнего прошлого Римской империи и в Константинополе. Их склонность к раздельному сосущество­ванию, противоречащему имперской универсальной концепции и эффективному нивелированию различий, была связана, напро­тив, с наследием континентального мира и новых германских племенных образований.

Одним из наиболее заметных симптомов затянувшегося кризиса римской Европы является лингвистическая эволюция. Свидетельства, впрочем достаточно поздние, новых романских наречий показывают тем не менее, что начало этого процесса предшествовало миграциям. Официальная и литературная ла­тынь, как мы видели, никогда не была разговорным языком ни для жителей провинций, ни для населения Италии. Существова­ние художественной культуры, и особенно литературной элиты, контрастировало с недостаточным культурным развитием масс, долгое время остававшимся фактором разъединения. Литера­турный латинский язык еще сохранялся в школах, прежде чем действительно стал мертвым. С этой точки зрения искусство, особенно фигуративное, удивительным образом отразило эпо­ху через параллелизм и связь с исторической реальностью. Что касается литературных свидетельств, все они происходят из элит­ных кругов и школ. Художественные свидетельства, с другой сто­роны, несут на себе отпечаток экономических условий: вот поче­му они становятся редкостью в эпоху, когда они более всего не­обходимы нам в качестве ориентира.

ся незадействованными и способных возродиться. Исторически романизация привела к ускорению цивилизационных процессов у различных покоренных народов, предоставив им возможность развиваться и не принуждая их принимать заранее установлен­ные решения. В IV в. к последствиям этого процесса добавилось недовольство и общий беспорядок; теперь в небольших полити­ческих образованиях, подобных империи галлов, искали уверен­ность и безопасность, которые больше не находили в универсаль­ном организме.

Образовавшейся в результате расщепления римского мира Византийской империи вскоре суждено было стать государством скорее азиатским, чем европейским, и его языком будет грече­ский. По сути, «империя римлян» было лишь название. Ее гре­ческие основы на Западе осознали очень рано. Но не стоит забы­вать, что десять веков миновало со времен классической циви­лизации и что собственно эллинистическая традиция не была ее прямым продолжением. Присутствие в империи азиатских со­обществ и групп, древние традиции которых были пробуждены длительными контактами с восточной цивилизацией парфян и Сасанидов, изменило жизнь. Греческий язык и эллинистическая культура зачастую позволяли только внешне скрыть мир, остав­шийся глубоко чуждым. Тем не менее культурные проявления — можно сказать, культурные привычки — были многочисленны, развиваясь в основном в крупных центрах, каковыми по-прежне­му были города. Религиозные войны, которые долгое время по­трясали византийское государство и отличались невиданной на Западе жестокостью, свидетельствуют о сближении в христиан­ской среде эллинистического рационализма, одновременно логи­ческого и демагогического, и восточного детерминизма. Древняя восточная концепция господства божественного права должна была проникнуть в христианскую империю: как только появи­лась возможность допустить, что монарх имеет божественное происхождение, он стал главой церковной организации и арбит­ром в религиозных вопросах. Константин подал тому пример, созвав в 325 г. Никейский собор. Верховенство светской власти над духовенством было закреплено в момент иконоборческого кризиса. Константин хорошо представлял доводы, действовавшие в пользу восточной столицы, но он, конечно, не предвидел, что его

политика, направленная на объединение, разрушит романское единство. Возвращение к децентрализации после смерти Феодо­сия I привело к окончательному разделению, которое день за днем становилось все заметнее. Отношения между восточной и запад­ной частью империи (pars Orientisи pars Occidentis),которая фор­мально еще провозглашалась единой, были не намного проще, чем отношения между двумя империями или разными страна­ми. В действительности Константинополь рассматривал запад­ную часть как зависимое пространство и использовал для ее ослабления соперничество между предводителями варваров, став­ших решающим элементом как во внутренней, так и во внеш­ней политике. Перемещение на Восток политического центра ввергло Запад в анархию, тогда как прежняя столица приняла на себя новую роль идеологического центра западного христианства. В то время как на Востоке иерархия Церкви была подчинена мо­нархам, на Западе отсутствие действительной политической вла­сти повысило авторитет римского епископа.

Восточный характер Византийской империи полностью проявился в результате долгого развития. Но в эпоху Юстиниана агрессивная политика, направленная на то, чтобы отвоевать тер­ритории, потерянные на Западе, приобретает вид настоящего завоевания. Речь шла не о восстановлении Римской империи, но об утверждении главенства Византии. Знаменитые памятники Равенны, не имея прямого отношения к локальной традиции, хорошо это показывают. Кроме Италии, новая «романизация» Запада затрагивала только более или менее ограниченные при­брежные регионы. Восточная империя, которая не смогла поме­шать падению Западной империи в 476 г., а также направила в Италию Теодориха іи его готов, слишком поздно осознала опас­ность западной ситуации. Попытка взять реванш у варваров за­кончилась поражением. Внутри компактной структуры империи наиболее слабые западные образования были покорены, особенно в Италии и Африке, где интеграция происходила медленнее в силу римской традиции. Варварские королевства, с другой сторо­ны, консолидировались. С политической точки зрения история

' Теодорих — король остготов (493—526), под предводительством которо­го они уничтожили государство Одоакра и завоевали Италию

Византийской империи — это история длительной инерции. Тогда как Запад был организован на базе национальных госу­дарств, а Италия была почти полностью разорена вследствие пе­реселений лангобардов, на Балканах продвигались славяне и бол­гары, так что Константинополь вынужден был уступить терри­тории, и его европейское значение свелось к роли европейской столицы азиатского государства. Византийская империя после длинной полосы успехов и поражений просуществовала до XV в. Она до конца оставалась экономическим посредником между Европой и Азией, что объясняет ее благополучие. Что касается ее политической роли в Европе, она имела лишь второстепенное значение. Даже перед общей опасностью, которую представляло движение арабов, двум частям континента не удалось прийти к согласию. Конфликт между ними, впредь непримиримый, был связан с совокупностью причин, одновременно политических и религиозных: «великая схизма» на Западе действительно разде­лила на две части сразу и христианство, и Европу. Временное един­ство образовалось в империи, основанной Карлом Великим (768—814), который воспротивился, хотя и не явно, восточному единению с Константинополем. Первенство Востока, таким об­разом, оказалось довольно недолгим, пока это владычество было действительным и на Востоке, и на Западе.

Византийская империя играла роль наследницы Римской империи в эпоху, которая предшествовала ее распаду. Это тео­кратическое, бюрократическое и космополитичное государство в реальности было поздней империей, которая в течение десяти веков использовала историческую ситуацию, давшую ей начало. С точки зрения права Константинополю предписывалось быть легитимным хранителем наследия Римской империи. Юстиниан I ярко продемонстрировал это своим законодательством, которое, наряду с построенными им памятниками, представляет, несом­ненно, наиболее заметный результат его правления. Поскольку Восточная империя, по крайней мере до коронации Карла Вели­кого в 800 г., представляла для Запада центр законности, фунда­мент власти, западные властители смотрели на Константинополь, понимая его превосходство. Даже его прямые противники, на­пример болгары, ценили наследие этой традиции власти, в кото­рой религиозная харизма смешалась с юридическим смыслом.

Но римское право Константинополя было перенесено на осно­вание, корни которого уходили в восточные традиции; в реаль­ности древний, одновременно практичный и религиозный ха­рактер римского права был противоположностью утонченно­му духу греческой среды. Проявляя глубокую политическую мудрость, Рим всегда позволял народам эллинистической куль­туры править по их собственным законам. Византийский мир способствовал крайним последствиям некоторых неявных тен­денций римского права: praxis,внешняя сторона, одержал верх над истинным юридическим сознанием, формализм — над кон­кретностью. Именно поэтому «византийской» называют вводя­щую в заблуждение манеру, которая формам уделяет внимания больше, чем сути.

Искусство сублимировало эту манеру. Конкретная класси­ческая форма, соответствующая человеческому измерению, ус­тупает место метафизике символов. Хорошо известно, что в оп­ределенный момент византийский мир столкнулся с иконобор­ческим кризисом. Византийское искусство, по большей части религиозное, могло отстраниться от создания образов. Оно про­являет такую силу в своей способности к абстракции, что при­водит к отказу от иконографических изображений, — талант ху­дожника и возвышенность тем позволяли это сделать. В опреде­ленном смысле не имело значения, представлять ли великое божество в образе Пантократора, Владыки Вселенной, или через большой золотой крест, усыпанный драгоценными камнями. Это образ метафизический, выходящий за пределы человеческой си­стемы координат. Разумеется, на протяжении долгой истории византийское искусство обращается и к реализму, особенно в нарративных формах, более или менее связанных с потребностя­ми культа и народных масс, которым нужно было доступно, через образы, передать содержание священных книг. Такой сложный мир не мог на протяжении десяти веков находить отражение в одних и тех же формах. Абстракция развила тенденции, возник­шие в результате синтеза восточных влияний и популярных те­чений, характерных для поздней империи, которую называют поздней Античностью или Spatantike — немецким термином, ставшим общепринятым у археологов. Византийское искусство развивалось вокрут двух полюсов — придворных и клириков.

Таким образом, речь идет об элитарном искусстве; оно было на­родным лишь в той мере, в которой популяризировало понятия и способы выражения, упомянутые выше.

Одной из наиболее примечательных черт византийского искусства является отсутствие скульптуры. Его основные фор­мы — архитектура и живопись. Зачастую они дополняли друг друга: большая часть шедевров византийской живописи представ­лена фресками и мозаиками, выполненными на стенах монумен­тальных зданий: фигуры «на престоле» Пантократора или Бого­родицы, Богоматери, являются только в вышине небесного свода купола или в глубине апсиды, завершая вместе с тем архитек­турные линии и ансамбль живописного декора. Интерьер здания ставит и в то же время решает проблемы пространства и цвета. С этой точки зрения византийское искусство развивает искусст­во Spatantike.Однако отказ от классической формы, склонность решать изобразительную задачу при помощи линии и цвета, фронтальность, наконец, столь же характерные для этого искус­ства, отражают преобладание восточных влияний. Впрочем, это лишь ясное свидетельство исторической ситуации.

В связи с византийским искусством часто говорят о насле­дии, или ренессансе, эллинизма, но, возможно, не всегда доста­точно глубоко понимают значение собственно эллинистическо­го искусства. Разумеется, искусство Византии является отчасти эллинистическим, но так же можно сказать, хотя и в разной сте­пени, обо всех художественных проявлениях, последовавших за III в. до н. э. Эллинизм представляет собой общее достояние, которое принесло пользу всему миру, но не стоит связывать с эллинистическим ренессансом иконографическое наследие, ко­торое восходит лишь к эпохе Антонинов, — в тот период изме­нилась фундаментальная концепция искусства.

Литературная деятельность, так же как искусство, остава­лась привилегией меньшинства. Византийский двор явил мно­гочисленные примеры, очень редкие в других странах, принцев и принцесс — писателей, ученых и поэтов. Наряду с тем, что можно было бы назвать культурой государства, довольно высо­кого уровня благодаря монастырям достигла религиозная куль­тура. Именно византийским ученым принадлежит заслуга сохра­нения большей части античного литературного наследия Греции

и эллинизма. Именно образованным кругам, интеллектуальной элите, принадлежат формы искусства, которые, по-видимому, за­имствовались из эллинистических источников. Византийцы, особенно в области ремесла, широко использовали также опыт варварского мира, который, как мы видели, пробудил на Западе интерес к полихромной бижутерии и который уделял больше внимания богатству материала, чем художественной обработке, и декору — больше, чем образным изображениям. Со временем эти тенденции привели к чрезвычайному изяществу в технике, благодаря которому византийский ремесленник занял одно из первых мест в истории древних цивилизаций. Необходимо доба­вить, что, хотя Запад никогда полностью не примет византий­ские художественные формы, византийская ремесленная продук­ция, однако, очень широко распространится не только в славян­ском пространстве, которое сохранило это наследие до новых времен, но и во всей Европе.

На Балканском полуострове, как в Иллирии, так и в Болга­рии, византийское искусство подарило нам наиболее значимые шедевры Средневековья. То же самое произошло на Руси. Визан­тийские ремесленники в период иконоборческого кризиса внес­ли свой вклад в западное искусство и, более того, в искусство мусульманских государств. Влияние Византии ощущалось непре­рывно, даже в период упадка, уже в названных областях и, более того, в мусульманской среде, так же как у коптов Верхнего Египта и Эфиопии.

Роль христианства среди таких же сложных проблем тре­бует отдельного разговора. Миланский эдикт 313 г. устранил опас­ность раскола христианства, который, казалось, наметился рань­ше. Вне всякого сомнения, христианство, широко распространив­шись в менее развитых кругах, противопоставляло свой по существу демократический дух государственной организации империи, тогда как его культура, обращенная к массам, сталки­валась с аристократической языческой культурой. Христианская культура концентрировалась не на знаниях и формальном поис­ке, но на насущных проблемах. После 313 г. это оригинальное наследие отчасти исчерпалось. Отношения между государством и христианством, которые установил Миланский эдикт, уже не были отношениями гонителей и гонимых. Экономические аспек­

ты этого длительного противостояния исчезли, а Церковь офи­циально стала представлять собой экономическую силу и центр власти. Однако появились новые причины для оппозиции, кото­рые касались взаимной автономии двух структур или, точнее, доминирования одной над другой. В сущности их контрастность была абсолютна, христианский идеал отличался от идеала импе­рии, так же как духовная жизнь отличается от материальной, христианская универсальность не знала границ. Политический, культурный, экономический и религиозный разрывы меж­ду Востоком и Западом дополняли друг друга, соответ­ствуя различным, но тесно связанным сторонам многогранника, объединяющим различные ас­пекты и причины упадка античного мира.

<< | >>
Источник: Цивилизации древней Европы / Гвидо Мансуэлли в соав­торстве с Раймоном Блоком; пер. с фр. Е. Абрамовой. — Екатеринбург,2007. — 560 с.. 2007

Еще по теме Глава 15 ЗАКАТ РИМА. ГОСПОДСТВО ВИЗАНТИИ:

  1. ГЛАВА XLVI БОРЬБА РИМА С КАРФАГЕНОМ ЗА ГОСПОДСТВО В ЗАПАДНОМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ.
  2. § 5. Падение этрусского господства и конец царского периода в истории Рима.
  3. Глава 12 ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ ДРЕВНЕГО МИРА
  4. ЗАКАТЫ (греч.Zaκdτat) - алано-сарматское племя Азиатской Сарматии, разме­щалось к северо-западу от Каспийского моря восточнее р. Танаис (совр. Дон). Предполагают, что закаты во II в. н.э. размещались на левом берегу Нижнего Дона. Другие формы и вариант
  5. Глава 5. Двуречье в период господства Аккада и Ура
  6. Глава 8. Рим в господстве над средиземноморьем. Крах эллинистических государств
  7. ГЛАВА XLVIII ПОДАВЛЕНИЕ НАРОДНЫХ ОСВОБОДИТЕЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЙ. ЗАКРЕПЛЕНИЕ РИМСКОГО ГОСПОДСТВА НА ВСЕМ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ
  8. Глава 12 ИТАЛИЯ И СТАНОВЛЕНИЕ РИМА
  9. Глава 22 АРХИТЕКТУРА ИМПЕРАТОРСКОГО РИМА
  10. Закат и падение
  11. Глава 18 ВОЗВЫШЕНИЕ МАКЕДОНИИ И РИМА
  12. ГЛАВА XXXIX ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ РИМА
  13. ГЛАВА XLVII НАЧАЛО ГЕГЕМОНИИ РИМА НА ВОСТОКЕ
  14. ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ VII—IX вв.
  15. 143. ТОРГОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ ВИЗАНТИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ ЭПОХУ
  16. ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ КОНЦА IX-XI вв.
  17. ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ В ЭПОХУ ПЕРЕХОДА ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ
  18. Часть 2 ГОРОД И ГОСУДАРСТВО В ВИЗАНТИИ В ЭПОХУ ПЕРЕХОДА ОТ АНТИЧНОСТИ К ФЕОДАЛИЗМУ
  19. § 1. Десятилетие господства сулланцев (70-е годы).