<<
>>

ПРОШЛОЕ

Этническое разнообразие при различии хозяйственных си­стем и форм материальной культуры способствовало созда­нию оригинальных локальных культур. Начиная с глубокой древности во всей степной зоне различные варианты межпле­менных археологических культур фиксируют те или иные эт­нические взаимоотношения и дают, таким образом, ответ на вопрос, поставленный выше: каким образом шло интенсив­ное развитие при относительно стабильном уровне техники и малом числе вариантов социальных структур? Полученные дан­ные позволяют сделать вывод, что ведущими противоречия­ми в кочевой культуре Евразии были противоречия между от­дельными племенами, отличающимися друг от друга хозяй­ственными навыками и способами адаптации к ландшафту.

За трехтысячелетнюю историю кочевой культуры племена то объединялись в разных комбинациях, то дробились на релик­товые этносы, то исчезали полностью, причем составляю­щие их люди входили в состав других племен24. В первом случае подчиненное племя принимало на себя функции по­датного сословия; во втором — возникало состояние социаль­ного застоя, что в аспекте географии определяется как этно- ландшафтное равновесие; в третьем случае инкорпорация ино­племенников вела к социальной перестройке принявшего их племени в союз племен или орду, т.е. специфическую форму военной демократии в кочевом обществе. Социальная исто­рия и этнография в историческом синтезе не подменяют одна другую, а освещают предмет в разных аспектах.

Установив этот принцип, вернемся к хуннам.

Для того чтобы уяснить себе положение и возможности восточной ветви хуннского народа, сделаем небольшой экс­курс в древнюю историю, подробно изложенную в книге «Хун- ну». Достаточно только окинуть прошлое взглядом, чтобы спокойно двигаться дальше, но обойтись без этого нельзя.

Сложение хуннских родов в державу произошло, по-видимо­му, в III веке до н.э., когда все кочевые народы Евразии испытали мощный подъем жизнедеятельности.

Но разложе­ние рода и образование классов у хуннов не наблюдались.

Энергичные и алчные родовичи оставались в системе рода, так как хуннское этническое мироощущение и связанный с ним отработанный стереотип поведения были таковы, что выход из рода рассматривался как самое большое несчастье. Поэто­му имущественного расслоения быть не могло: род продол­жал оставаться хозяином всех средств производства, и только обладание предметами личного потребления отличало хуннов между собой. Однако это не препятствовало отдельным ро- довичам стремиться к умножению богатств, т.е. военной до­бычи, так как пропорционально подвигам вырастало их вли­яние внутри рода, а гордость и тщеславие — не менее силь­ный импульс к деятельности, чем алчность. Таким образом составилась внутриродовая элита, с помощью которой шань- юи подчинили себе степи от Хингана до Тяньшаня. Это была фаза исторического становления.

До тех пор, пока военные действия развивались успеш­но, родовая элита множилась и сила Хунну росла, но когда Китай затеял жестокую войну, тянувшуюся с 133 г. по 97 г. до н.э., хунны начали нести сильные потери убитыми, ране­ными и нервно надломленными. В процентном отношении активная часть населения страдала больше, чем масса, так как в силу присущей ей ответственности она сражалась в пер­вых рядах и в самых опасных местах. В конце концов хунн- ские удальцы отстояли свободу своего народа, но два поколе­ния надорвались на войне, и восстановить растраченные силы не удалось. А массы в это время размножились на бескрайних пастбищах Халхи, вдали от набегов китайской конницы.

Как видно из политической истории, фаза исторического существования хуннского этноса была относительно корот­кой. Но это произошло не за счет пресловутой неполноцен­ности кочевого быта, а вследствие необходимости отстаивать свою жизнь и свободу от китайской агрессии. Поэтому, и только поэтому фаза исторического упадка хуннов наступила быстрее, чем у народов, находившихся в более благоприят­ных условиях.

В I веке до н.э.

благодаря борьбе партий, казням, эмигра­ции и т.п. падало сознание хуннского единства. Единство было нужно воинам для «господства над народами», а спокойные

кочевники могли пасти свой скот порознь. Конечно, для массы сильная власть тоже была полезна, так как обеспечивала бе­зопасность, однако мы не вправе требовать от неграмотных пастухов и их жен сознания государственных задач и перспектив. Рядовые хунны помогали своему правительству в меру своих способностей — не их вина, что способностей у них было мало.

Соперник Хунну — Китай — находился в совершенно иных условиях. Во-первых, сил у него было гораздо больше, во- вторых, китайцы не тратили пассионарный запас на попол­нение рядового состава армии. Туда шли «молодые негодяи», т.е. преступники, от которых страна должна была так или иначе избавиться. Потеря одной армии для Китая была поте­рей материальной, и за 30 лет регулярного поступления на­логов ущерб был возмещен.

А что было бы, если бы хуннское общество продолжало развиваться, если бы шелк китайских дипломатов и стрелы сяньбийских всадников не сокрушили империю Хунну и не раскололи ее на части?

Такой вопрос обычно не ставится в исторических сочине­ниях, и сама постановка его может быть сочтена ненаучной, но этнолог обязан случайности военного успеха отличать от закономерности развития (хотя часто случайности ломают закономерность). Этнос в своем развитии проходит опреде­ленные фазы, но он взаимодействует при этом с соседними этносами, и часто влияние соседей оказывается роковым: тогда закономерность развития нарушается и возникают формы урод­ливые и неполноценные, но всегда бросающиеся в глаза ис­торику. Подчас это настолько искажает закономерность, что вводит в заблуждение исследователя. Попробуем внести яс­ность, пользуясь этнологией как критерием.

Постоянное влияние сильного и агрессивного Китая все время исподволь деформировало хуннский этнос, но до вре­менного подчинения Китаю в I веке до н.э. это влияние ком­пенсировалось и затухало, не давая результатов.

Однако шести­десятилетнее соседство и взаимодействие с Китаем оставили глубокий след на быте и психологии хуннов. При этом нельзя забывать, что китайцы и кочевники — люди предельно раз­

ных этнических доминант, и поэтому китаизация кочевников всегда была связана с жестокой психической ломкой.

Восстановление державы Хунну в 1 веке н.э. показало, что хуннская культура выдержала испытание, но уже в 48 г. сказались последствия привычки подчиняться врагу: часть хуннов добровольно поддалась Китаю. Это было началом смещения этнической доминанты, закончилось оно в 93 г. сяньбий- ской военной победой. После этого самостоятельная история Хунну прекратилась, но этногенез продолжался: хунны де­лили судьбу тех культур и народов, к которым они волею истории прибились. Эта эпоха требует специального изуче­ния, но раньше мы вправе спросить: а не могла ли хуннская культура развиваться дальше? По нашему мнению, могла.

Единственной опасностью для Хунну была ханьская агрес­сия. Следовательно, если бы империя Хань развалилась на 20 лет раньше, что могло бы быть, если бы толковые китай­цы не прикончили узурпатора Ван Мана вовремя, в Степи оформилась бы хуннская культура и развилась бы хуннская цивилизация или фаза исторического существования25. Именно эта фаза является наиболее продуктивной. При становлении оригинальной культуры, когда кипят страсти, создаются оп­ределенный стиль жизни, способ взаимоотношений, ритм мироощущения и специфическое понимание идейных ценно­стей — красоты, истины, справедливости и т.п. В период «существования», когда страсти остывают, начинают выкри­сталлизовываться формы искусства, философии, законнос­ти и даже комфорта. Именно от этой стадии остаются следы для археолога и антиквара. Этой стадии хунны не прошли, она заменилась для них стадией обскурации — постепенного забвения традиций и бессмысленной борьбы за прозябание.

А ведь в Степи могли бы создаться поэмы — патетичнее «Илиады», мифы — фантастичнее «Эдды», рассказы — не хуже «1001 ночи».

Если по условиям климата не могла разви­ваться архитектура, развились бы ювелирное искусство и ап­пликации. Нет никакого основания думать, что письменность не может распространяться среди кочевников: грамотность была уже в VIII-IX веках широко распространена среди тюркю- тов, уйгуров и кыргызов; хунны не составили бы исключе­

ния. Могла бы развиться философия, народились бы есте­ствознание и история, если бы не кровавый разгром, погу­бивший гениев в утробах матерей.

У хуннов были все предпосылки для перехода к мирной жизни: китайские эмигранты насадили в Степи земледелие, согдийские — художества и ремесла, турфанцы — торговлю.

Разумеется, для того чтобы посеянные семена дали всхо­ды, нужно было время, а его-то у хуннов не оказалось.

Итак, если быть справедливыми, мы должны оплакать тот час, когда последний хуннский шаньюй упал, изранен­ный, с боевого коня и, подхваченный верными сподвижни­ками, умчался в никуда. Он сражался за неосуществившуюся цивилизацию с предателями (южными хуннами), захватчика­ми (китайцами) и жадными дикарями (сяньбийцами). И нет никаких оснований по одичавшим западным хуннам IV века судить об их рыцарственных предках.

Трехсотлетняя обскурация в Восточной Азии наступила не благодаря, а вопреки деятельности хуннов.

<< | >>
Источник: Гумилев Л.Н.. История народа хунну / Лев Гумилев. — M.,2010.-700, [4] с.. 2010

Еще по теме ПРОШЛОЕ:

  1. ИЗМЕНА ПРОШЛОМУ
  2. Из ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО села Эшера*
  3. Гордон Чайлд. Расцвет и падение древних цивилизаций. Далекое прошлое человечества 2012, 2012
  4. История как наука
  5. История как наука. Место истории России в мировой истории.
  6. ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ.
  7. 1. История как наука, ее предмет, источники, методы.
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ИСТОРИЯ КАК НАУКА. ИСТОЧНИКИ И МЕТОДЫ ПОЗНАНИЯ.
  10. История как наука
  11. Источники и историография древнего Египта
  12. Открытие Хеттов.
  13. От автора
  14. Либеральное и консервативное направления в российском общественном движении второй половины XIX в.
  15. Хронология древнейшего эгейского мира
  16. ГЛАВА XIX. ДРЕВНЯЯ ИНДИЯ
  17. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРИЕМЫ ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИХ ИСТОРИКОВ
  18. 1. История, как наука. Историческое знание и познание.
  19. Глава 4. Двуречье источники и историография Двуречья