<<
>>

Булавы

Кметательным орудиям дробящего действияпримыкают булавы, часть которых, по справедливому замечанию В. В. Генинга [137, с. 96], могла не насаживаться, а привязываться к рукояти, становясь «ударной частью оружия типа цепа/кистеня».

Относяськинсигниям власти, булавы (модификация древних дубин) являются вместе стемидревнейшим видом сугубобоевогоимаптческогооружия, тогда как все остальные из рассматриваемых здесь могли служить также для охоты и других хозяйственных (и магических) надобностей.

Многие исследователи склонны рассматривать стрелы, а также топоры, булавыи др. виды оружия в погребениях как бесспорные свидетельства «усиления военной верхушки встепных обществах эпохи бронзы» [870, с. 103]. Между тем, следует сначала вскрыть их семантику в погребальном обряде, а затем уж судить о социальном статусе покойников, а тем более о принадлежности общества квоенной демократии или иному периоду развития. Примеры жертвоприношений у хеттов могли уже убедить нас в том, что даже наконечники в костях погибших — не обязательное свидетельство военной схватки; пример же Пспкинского кургана [855, с.17 и др.], что и военные схватки не лишены были элементов жертвоприношений в виде отчленения голов и пр. К тому же следует учитывать присущую древним, а тем более первобытным культурам амбивалентность оружия — его одинаковую, в обшем-то, предназначенность и к разрушению, и к созиданию, его отношение как к (владеющему им) человеку, так и к (действующему черезнего) божеству. Изэтнографии известно, что оружие представляется одновременно и магическим средством переселения в иной мир, преобразования и перерождения; этоотчётливо представлено варийской ваджре [294, с. 131— 132]. Следует согласиться с Й. Н. Морозом, что семантика оружия отнюдь не ограничивается военно­социальными и охотничьими представлениями, что оно выступало «как классификатор переходных состояний от хаоса к космическому порядку, ОТХИЗНИ к смерти, от одного мира к другому, от одного социального статуса к иному, от засухи к плодородию, от мира к войне и пл.* [527, с.

63]. Одна из задач главы — показать развитие соотношения двухэтихсторон оружиявстепях Восточной Европы на протяжении энеолитам бронзы.

Первые образцы булав представлены вместе с остатками ранних прашей и луков Чатал-Гуюка Vll тыс. до н. э. (1055, с. 21]. Поэтому не удивительно, что, попав в IV тыс. дон. Э. вЮго-Восточную Европу, они предстают здесь уже тиггалоп ічески сложившимися и семантически развитыми. Сущность этих изделий слабо изучена и сводится к констатации булавыкакинсигним выдающихсяпогребённых, «объединявших в своём

лицетрадиционнуюсветскуюисакральнуювласть» [320,с. 82]. Наиболее продвинувшаяся визучении семантики булав из подкурганных захоронений 3. П. Маринанепошладалее выводаотом,что6улава являл ась«символомнестолькосветской,сколькорелигиозной власти» [461, с. 67—68]. Нам предстоит выяснить, что же означал этот символ? Какие представления и мифы стояли за ним?

Историябулаввкультурахэнеолитаи бронзы Юго-Восточной Европы распадается на два слабо связанных между собой периода (коррелирующиеся, как будет показано ниже, с двумяжспериодахшистории топоров). Первыйизнихсвязанспредшестауюпхими новоданиловскому типу позднейшими захоронениями развитой днепро-донецкой культуры, второй начался в позднеямный период и окончилсяв начале железного века (реминисценции же сохранились до нового времени). Важно то, что если второй период может рассматриваться как порождение влияний кавказских и балканских культур, входяшихввосточносредиземноморский ареал распространения булав [181, с. 18; 198. с. 51; 219, с. 34,68; 457, с. 130; 476, с. 271], то во времена д непро-донецкой культуры булав в указанных регионах практически не было — и объяснить наличие их весьма специфических типов в этой культуре можно лишь её непосредственной СВЯЗЬЮ C ближневосточными цивилизациями. Такое предположение находится в соответствии, с одной стороны, с выраженным восточносредиземноморским антропологическим типом днепро-донсикой культуры, а с другой — с возникновением у бейлской культуры.

грунтовые могильники которой содержали несвойственные Ближнему Востоку вытя­нутые и окрашенные к тому же охрой захоронения [444, с. 49—50]. По-видимому . Мариупольский и Нальчикский могильники отразили внедрение днепро-донецких племён Юго-Восточной Европы в ту налаженную уже в V-IV тыс. до н. э. систему этнокультурных связей кавказского региона с формирующимися цивилизациями Ближнего Востока, которая констатируется ныне многими археологами и др. [23, с. 46. 55—56; 272; 297, с. 34; 411, с. 51 и др.; 445, с. 5—10; 823, с. 21—26]. (Другие связи днепро- донепких и последующих племён пока не затрагиваем, поскольку они обнаруживаются на иных категориях источников.)

шж в подкурганных захоронениях эпохи энеолита и бронзы Юго-Восточной Европы Р07]. Немал оважнотообстоятельство.чтоФ. Б. Я. Кейпервыявилвдакше глубинное, родящее в подсознание (в «пренатальную» или «эмбриональную память») родство с •сновным мифом Ригвсды, главным персонажем Ktyroporo является Индра СМужн-тменнмй' от ‘Ядреный’, «происходящий из (мужского)яйца»), поражающий ■фяду с многочисленными змеевидными врагами также своего отца (Дьяуса-’Небо’ жжи др.) [PB IV.18.12; 799, с. 534).

Известно, что уходящий в «каисцхкятЬииее прошлое Дьяус вооружён был дубиной и представлялся обычно быком. Эти признаки стали характерны д ля Индры, чжчём дубина-взджра, ставшая орудиемпреобразованиямира, обнаруживает сходство с бычьим фаллосом, а иногда отождествляется и с целым быком: «Бык—твоя взджра, _ бык—оружие» (PB Il. 16.6]. Индра раскалывает ею изначальный холм-скалу Валу и выпускает изнего «четыре потока» и др. количества космических вод (в соответствии с чем ваджра чаще всего представлялась крестообразной), коров-лучи новогоднего солнца, и огонь-Агни, дающие начало новому миру, его возрождающие [294, с. 121—131]. Послед нее обстоятельство в совокупности с местоположением и крестооб- разностью рассматриваемых наперший булав соответствует индоарийскому заклятию для облегчения родов [АВ 1.11.2 и др.]:

Четыре стороны у Неба, Четыре также у Земли: Боги вместе вызвали к жизни зародыш.

Да раскроют они (роженицу) для родов!

Не только булавы и условия их нахождения, но и развитие обряда связанных с ними захоронений Мариупольского могильника вполне отвечают вышеочерче иной мифологической схеме. Соответствия начинаются с фаллической символики крестообразных булав, нач гомы ужеобратили внимание. Но надодобавить, что у конца рукояти на тазу п. Vlll находилась одна из двух найденных в могильнике фигурок быка, сопровождавшаяся ножевидной пластиной и подвеской изстворки морской раковины. Этот комплекс моделировал, очевидно, Океан и Тельца, потусторонний и небесный миры, а их сочетание с ножом и булавой отвечало идее расчленения, убийства, а также образу и основнымдеяниям Индры. Образ потустороннего мира (и Вритры?) наиболее явственен взмеевидном, составленномиз раковин и кабаньих клыков поясе, в который упиралась рукоять булавып. XXIV. Форма ее навершия отходит от огневой, солярной и небесной символики креста и может трактоваться как подражающая зародышу, приближённая к яйцу. Да и само захоронение, откуда происходит это уникальное изделие, обрело вдругскорченное, «внутриутробное» положение, отличное от всех пре­дыдущих, вытянутых захоронений. Более того, в соответствии с ведическими образами Праяйпа (Золотого зародыша) и Валы обособленную могилу покрывают — опять же впервые в обширном могильнике — каменным закладом. А следующее, предпоследнее в могильнике захоронение XXI устраивают уже в довольно очевидном соответствии с сюжетом о Вале, освобождаемом и раскалываемом Индрой: двух скорченников помещают в подобие каменной гробницы, перекрывают антропо­морфной стелой и сжигают на ней третьего покойника. Булавы в этом и. XXI нет, но есть крайне редкие для могильника стрелы (в виде которых тоже иногда представ­лялась ваджра Индры и которые, как видели мы при рассмотрении комплексов ката­комбного времени, семантически близки булавам, но более тесно связанно огнём).

10 4-200

Следует остановитьсяинасемэнгикевыпадающейизэтоготипологическогордда булавы из Никольского могильника, аналоги которой известны в Тель-Халафс и др.

[765, с. 310]. Её можно c*∏9Phnih∣kckπ⅞. с п.XXI Мариупольского могильника, поскольку ода оказалась обожжена и преднамеренно разбита (а затем в виде двух обломков помещена у ног п. 25 и п. 26). Её оригинальная форма (тар с бороздкой- перехватом внизу), как и условия находки могут быть объяснены на основании иного мифа — распространенного уже не у ариев, а у хурритов, а потом и хеттов. Речь идёт о приводившемся уже (в связи с острыми кремнями у рукоятей пестов и топора позднекатакомбных п. 11и п. 13 к. 1— Ll возле Каир) теогоническом мифе окаменном фалл осообразномчудовише Улл икумме, взращённом хтоническимбогомКумарби на погибельсвоему сыну-сопернику, богу громаТешубу. Считается, чтоперипетии этого очень древнего мифа изображены на чаше из Хасанлу—IV началараннежелезного века [219, с. 82—87; 406, с. 38—41; 457, с. 144—145]. Жезл в руках вестника, направленного Кумарби кбогамспросьбой отнести Улликумме на «Темную Землю» и поместить «как меч» расти направом плече морского гиганта, представляет собой булаву, типологически близкую Никольской. По-видамому, этоследствие неслучайногосовпадения, а стойкой традиции, где перехват внизу шаровидного навершия символизировал перерезание (каменным ножом, которым некогда Землябыла отделена от Неба) «корня», губительное для Улликумме и спасительное для Тешуба. Элементы (зарождения?) этого мифа, черты Улликумме прослеживаются во всех вышерассмотренных булавах: в п. Vdl и п. XXIV это раковина, ножевидная пластинаипояс (символизирующие водную пучину и т. п. 1. в которые упираются концы рукоятей, в п. XXXI в этом месте положили кремневый нож (долженствующий, очевидно, «отрезать корень»), над булавой из п. 25—26 учинили расправу (соответствующую, впрочем, гибели не столькоУлликумме, сколько Валы)— Реминисценции хтонической семантики, а может и мифа о Кумарби прослеживаются по крайней мере до конца Il тыс. дон. э. Так, бронзовые булавыизп. 57 и п. 227Тлийского могильника кобанской культуры были украшены символами вод: рыбами и псами с рыбьими плавниками [778, с.
110—113].

Объяснение столь тесному переплетению индоевропейских, индоиранских, хурритских мотивов следует искать в решении проблематики картвело­индоевропейского ареального союза, которой занимаются лингвисты и археологж [42, с. 177—179; 133, с. 891—899; 446, с. 138—139 и др.]. На основании.обнаруженных схождений с основным мифом Ригведы можно было бы предположить, что в рамкж этого союза и началось выделение индоиранской языковой общности, но. l-Λ показал анализ каменных конструкций, стел и др. древнейших курганов ∣Старогорожено, бл изкие соответствия указанному мифу складывались и в про» ив я контактов древнейших носителей ямной и кеми -обинской культур [975, с. 132— 1;ж 978]. Так что выделение индоиранцев или ариев из индоевропейского масс- м носило более сложный характер: многоконтактный, полиэтничный и охватывал пив значительную территорию. Рассмотренный пока что объём фактических данныхв позволяет конкретизировать вышеочерченную схему. Но заметим то важней ιля обстоятельство, что сходные мифологические представления (соответствуюмяяЦ данном случае основному мифу арийской Ригведы) могли формироваться и различной этнокультурной среде (мариупольского типа и ямной культуры) и в значительном хронологическом и территориальном удалении друг от друга ('¼J упольского грунтового могильникам C MiKCTjpaxeMJCtMt курганов). Лакуны mc?J

ними можно заполнить (материалами Григориопольского, Ас(икіжисхи».∙ uu*wκ⅛..їм уровне духовной культуры онаначинаетапеллироватькподсознанию, ивозбуждённаятаким образом «пренатальная память» порождает сходные мифологические образы и сюжеты (змиеборческогохарактера),которыексренятсявчеловсческоместествеивосновесвоей практически не зависят от этноса, традиций и даже уровня развития общества (находящегося в пределах данного антропологического типа)... По-видимому, в разработке этого направления и будет вскрыт тот κyτ¼ryp∙χ^∙αγcun ft механизм, который наогромныхтерриториях менял вдруг способы оформлениямогил,положений покойников, типов посуда и проч., порождая днепро-донепкую, ямную, катакомбную, срубную и др. культурно-исторические общности.

Но вернёмся к булавам.

Традиция развития булав Мариупольского и Никольского могильников днепро- донецкой культуры угасала к началу формирования курганного обряда; позднейшие находки — случайны [112, с. 103]. В конце позднеямного периода возникла другая традиция, с предыдущей, насколько можно судить по имеющимся источникам, не связанная. Эта двухэтапность объясняется, вероятно, усилением ближневосточных влияний (где традиция крестовидных булав не прерывалась), опосредствованных кавказским, а затем балканским ареалами. Однако представляется, что главная причина коренилась в очередном накале исторической обстановки, всплескепорождаемогоею шаманизма и уж как следствие — булав и др. его атрибутов.

Один из возникших в позднеямный период шаманских атрибутов мы уже рассмотрели—это лукбез стрел, лук-бубен. И неслучайно рядом с ним на Натальевском идоле изображена не стрела, а именно «булава» [190, с. 83; др.], которая вполне могла быть и колотушкой. На Керносовском идоле она как бы продолжает (сламывая) вложенную в лук стрелу—переходя, в свою очередь, в кинжал и разнотипные топоры [391, с. 44, рис. 1:11. Такие колотушки—деревянные, костяные и каменные, которыми могли служить и подлинные булавы, изредка фиксируются археологами [508, с. 109].

Наиболее интересное, костяное навершие колотушки происходит изспешіально сделанной для неё культовой ямки к. 6—1 у с. Соколово Орельско-Самарского меж­дуречья. 3. П. Марина [461, с. 68] обнаружила среди нанесеных точками изображений «сложный мифолоп іческий сюжет... с изображением человеческих фигур, птицы, лука и звездообразных знаков». Эти определения можно уточнить на основании фотографий из архива В. Н. Даниленко (см. мою прорисовку на рис. 35 в приложении). Ключевым знаком для понимания сюжета является довольно реалистическая фигура шамана с бубном в левой и колотушкой в правой руке, поднятой к небу. Там же, на небесах, левее и выше бубна расположена фигура божества, напоминающего более поздний (скифо­античный) канон змееногой богини. (Небеса, следовательно, хтонические: ночные или же зимние.) Между этой богиней и шаманом расположено 4 +-образных звезды, состоящихв общей сложности из 4+(5x3) точек, что позволяет предположить их связь ιc многолетнимсаросом. Следующая комп озициянапоминает антропоморфную фигуру в окружении вертикально стоящих собак, тоже, вероятно, созвездий (по которым

странствует-перевоплогцается шаман?). Его антиподом является третья (или вторая - четвертая) штрсосмсДОик фигура - женская, судя по подобию юбки; составленная преимущественно из четырех вышеотмеченных, но значительно расширенных крестов. Б отличие от шамана, она обращена к земле, на что указывают и чере­пахоподобное созвездие(?) над её головой, и воткнутая в землю крестообразная стрела(?); крестообразный предмети левой руке, скорее всего, означает лук. В целом сюжет можно расшифровать как уподобление шамана жертвенному титану Пуруше, который, трансформируясь в своих небесно-календарных странствиях, становится подобием Вирадж-’Сияния’ [PB Х.90].

В качестве шаманской колотушки следует рассматривать и «булаву» из основного в к. 3 у с. Атманай (Нового) Акимовскогор-на Запорожской области позднеямногоп. 25, которое сопровождалось чрезвычайно сложными Mtpτ⅞C

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме Булавы:

  1. Топоры
  2. Скипетры, жезлы и посохи
  3. Изобразительные мотивы и их мифологемы
  4. ОГЛАВЛЕНИЕ
  5. 5. Стрелы и луки
  6. К ИСТОРИИ КУЛЬТА ЖЕЛЕЗА И КУЗНЕЧНОГО РЕМЕСЛА (ПОЧИТАНИЕ КУЗНИЦЫ У АБХАЗОВ)*
  7. Природные условия
  8. Шассе и Фор Арруар
  9. Обоготворение царя
  10. Восточные Альпы
  11. КАМЕНЬ