<<
>>

ДРЕВНИЕ АРИИ: ПРАРОДИНА, ВРЕМЯ И ПУТИ РАССЕЛЕНИЯ

Выводы, сделанные на основе данных арийской мифологии, необходимо проверить на других материалах, которыми располагает современная наука по ранней истории индоиран­ских народов, сопоставить их с существующими мнениями о прародине и миграциях арийских племен.

Задача эта сложна и многопланова: она требует освещения большого числа самых разных вопросов, получивших в науке неодинаковые, а часто и противоречащие друг другу решения. Так называемая «арийская проблема» включает вопросы происхождения и расселе­ния индоиранских (арийских) племен со времени их выделения из индоевропейского племен­ного единства до распространения в странах, где они обитали в исторический период. Ее раз­работка основывается на исследовании материалов самого различного рода и зависит от выво­дов, к которым приходят лингвисты, археологи, историки и т.д.

Прежде всего это данные чисто лингвистического характера — о классификации, ге­неалогическом родстве и ареальных связях арийских языков как с другими индоевропейскими, так и между собой, об их контактах с языками иных семей (например, финно-угорскими, на­чиная с индоиранской эпохи, или дравидскими и мунда, характерными уже для периода пре­бывания ариев в Индии); это восстанавливаемые также с помощью лингвистики данные о жи­вотном и растительном мире, природных и климатических условиях, в которых жили индоев­ропейцы и арии; материалы о древних и даже современных географических названиях, осо­бенно по гидрономии. Очень важны сравнительные историко-лингвистические данные о хо­зяйстве, быте, культуре арийских племен, особенностях их социального и политического строя со времени обособления от других индоевропейцев. Ценным источником являются сведения об индоиранских племенах на заре их письменной истории. Большое значение имеют, конеч­но, и материалы археологии, хотя здесь, как и в других отраслях науки, мнения ученых часто не только не совпадают, но и кардинально отличаются друг от друга.

За полтора столетия развития «науки об индоевропейских древностях» накоплен поис­тине огромный материал, ученые пришли к принципиально важным выводам о культуре индо­европейских народов, опубликовано немало капитальных научных исследований о «прароди­не» индоевропейцев, происхождении и миграциях различных индоевропейских племен и на­

родов. Однако общая проблема первоначального ареала и расселения индоевропейцев, в том числе ариев, еще весьма далека от своего разрешения.

В немалой степени это связано с тем, что при высоком профессионализме конкретных работ они обычно страдают одним общим недостатком — односторонним подходом к исполь­зованию материала. Лингвисты, даже самые крупные авторитеты в области индоевропейского языкознания, при решении вопросов происхождения и расселения индоевропейцев и ариев, как правило, не касаются материалов археологии, либо ограничиваются ссылками на те общие выводы археологов, которые соответствуют их собственным лингвистическим построениям. Сходная картина наблюдается и в археологии: основываясь на выводах своей науки, археологи в лучшем случае упоминают об отдельных лингвистических теориях, но не обращаются к рас­смотрению фактов, лежащих в их основе. Однако только комплексный подход, сочетание дан­ных различных наук создает тот фундамент, на котором сегодня можно строить сколько- нибудь надежные выводы по «арийской проблеме». Такая методологическая установка по су­ществу определяется и комплексным характером самой проблемы.

Конечно, первенствующая роль здесь принадлежит языковым и сравнительным истори­ко-филологическим данным. Именно лингвистами был установлен сам факт близкого родства индоевропейских языков, которые засвидетельствованы на огромных территориях от Ирлан­дии до Индии, что потребовало научного объяснения этого феномена. Выводы лингвистов по­ставили и саму проблему происхождения индоиранских языков и их носителей; более того, без материалов лингвистики лишь по собственно историческим, археологическим, антрополо­гическим и т.п.

данным племена Северного Индостана и Иранского плато в первой воловине I тыс. до н. э. — времени преобладания там индоарийских и иранских языков не были бы при­знаны родственными не только индоевропейцам Европы, но, очевидно, и между собой. Уста­навливая родство индоиранских племен и степень их близости внутри арийской группы в це­лом, сравнительные историко-лингвистические материалы позволяют характеризовать кон­кретные черты материальной и духовной культуры, хозяйственного облика, быта, социального строя арийских племен; представляется также возможным расположить в хронологической последовательности некоторые из этих реалий и представлений, начиная с периода, когда предки ариев входили в индоевропейское единство, затем в собственно «арийскую эпоху», и, наконец, на протяжении их дальнейшей истории вплоть до появления на Иранском плато и Индийском субконтиненте.

К сожалению, большинство лингвистов, обосновывая свои выводы о времени и путях распространения арийских племен, обычно не учитывают хозяйственные и социальные разли­чия, существовавшие в соответствующие эпохи на территориях, через которые они «заставля­ют» передвигаться индоиранские племена на их пути к Индии и Ирану (причем «арийские ми­грации» в различных лингвистических построениях занимают огромный диапазон времени — от IV до конца II тыс. до н. э.).

Однако на территориях от областей Европы, где обычно помещают родину индоевро­пейцев, до Ирана и Индии, куда проникла часть арийских племен, открыты и изучены архео­логические культуры, исследование которых позволяет вполне реально представить развитие протекавших здесь хозяйственно-бытовых, социально-экономических и других историко­культурных процессов. На археологической карте остается все меньше территориальных и хронологических пробелов, открыты новые памятники, расширяются и уточняются данные об уже известных культурах и их датировках. Несомненно, что роль археологии в разработке «арийской проблемы» будет постоянно возрастать, но, как уже отмечалось, лишь при условии конкретного соотнесения археологических материалов с историко-лингвистическими вывода­ми.

На упомянутых территориях теперь известны многие археологические культуры перио­да энеолита и бронзы, но нелегко назвать среди них такую, которая теми или иными учеными не связывалась бы с индоиранскими племенами. С ариями отождествляются, например, такие синхронные культуры, которые одновременно никак не могли бы принадлежать индоиран­ским племенам. Существование различных или даже взаимоисключающих гипотез по спорной проблеме само по себе, конечно, вполне допустимо, но часть из этих гипотез, если не боль­

шинство, не сопровождается историко-лингвистическими доказательствами того, почешу та или иная культура должна или может быть увязана с индоиранскими племенами.

Соотнося с ариями конкретные «доисторические» культуры, археологи часто исходят из того, что в историческую эпоху на тех же территориях обитало население индоиранской языковой группы. Однако такой подход никак не может служить серьезным аргументом: если к началу исторической эпохи племена индоиранской языковой принадлежности были распро­странены от низовьев Дуная до долины Ганга, от границ тайги до Аравийского моря, то в предшествующие периоды они, естественно, могли жить лишь на части этой территории (ра­нее, возможно, и за ее пределами). Для доказательства раннего обитания ариев в областях ука­занного ареала ученые нередко прибегают к ретроспективному методу: прослеживается пре­емственность культурных традиций от более позднего времени, когда в этих районах зафикси­ровано население индоиранской группы, до весьма отдаленных эпох, вплоть до энеолита, а то и ранее. Действительно, определенная преемственность «культуры» (включая отдельные «эт­нографические» показатели) нередко наблюдается, но этот факт лишь подчеркивает, что такая преемственность могла сохраняться и при появлении нового этноса и даже при полной смене этноязыковой принадлежности населения.

Если подобным ретроспективным методом пытаются аргументировать автохтонность арийских племен в одних областях, то для доказательства продвижения ариев в другие районы археологи привлекают данные о появлении или распространении новых черт материальной культуры: орнаментации керамики, формы сосудов, оружия и т. п. Но такие явления, даже если бы они указывали на новый этнос и миграции, могли происходить и происходили на тех же территориях задолго до проникновения ариев. К тому же нет никаких оснований обязательно приписывать указанные особенности материальной культуры именно индоиранским племе­нам. Конкретные изделия или распространение их форм могут учитываться лишь тогда, когда сами эти изделия для соответствующих территорий и эпох можно надежно увязать именно с арийскими племенами или непосредственно с их влиянием. Но такого рода данными ученые пока располагают, к сожалению, крайне редко.

При отсутствии в настоящее время более надежных археологических критериев целе­сообразно решать проблему в общем плане и исходить прежде всего из того, отвечает ли дан­ная археологическая культура по своим бытовым, хозяйственным, социальным и иным харак­теристикам историко-лингвистическим свидетельствам о культуре ариев или их отдельных групп в соответствующие эпохи. Подобная задача в общих чертах уже сейчас вполне разре­шима. Следуя такой методике, нельзя, конечно, с полной достоверностью отождествить кон­кретную археологическую культуру именно с ариями, но можно намного сузить ареал распро­странения археологических культур, носителями которых могли быть племена индоиранской группы. Если же появятся основания утверждать, что индоиранские племена отсутствовали на конкретных территориях в определенные эпохи, то это позволит внести важные территори­альные и хронологические коррективы в выводы лингвистов о расселении ариев.

Изучение вопроса о происхождении и миграциях ариев и их отдельных групп не может ограничиваться исследованием материалов по отдельным областям и эпохам, а должно учиты­вать данные по проблеме в целом — от времени обособления ариев из индоевропейского единства до их проникновения в Иран и Индию. В этом требовании также проявляется ком­плексный характер «арийской проблемы».

Первый вопрос из общего комплекса проблем, связанных с ранней историей ариев, — это вопрос о локализации индоевропейского единства ко времени его распада. Обычно пола­гают, что индоевропейские племена обитали тогда на территории Европы, от Балкан до облас­тей к северу или северо-западу от Черного моря и Центральной Европы (некоторые ученые, например Г.Хирт, Ф.Шпехт и др., включали в этот ареал более северные районы до берегов Балтийского моря; однако такое мнение в настоящее время имеет все меньше последователей). Эта преимущественно лесная зона в природно-климатическом отношении была нормально­умеренной, с продолжительной и довольно холодной зимой. Позднее, по мнению ряда иссле­дователей (например, Ф.Шпехта), некоторые группы индоевропейцев, и прежде всего арии, продвинулись в более восточные, в основном степные, районы к северу от Черного моря, Кав­каза и Каспия; другие ученые (О.Шрадер и его последователи) полагают, что эти степные рай­

оны в очень ранний период входили в ареал первоначального распространения индоевропей­ских языков и племен.

В названных областях Юго-Восточной Европы арии еще продолжали сохранять связи с другими группами индоевропейцев, а затем, как полагают многие ученые, предки индоиран­ских племен продвинулись далее на восток: в Среднюю Азию, к Ирану и Индии. Однако время этого миграционного процесса определяется специалистами по-разному. По мнению одних ученых, арийские племена находились в Средней Азии и прилегающих районах уже в III ты­сячелетии до н.э. (В.Бранденштайн, И.М.Дьяконов, Эд. Мейер, В.Пизани и др.); согласно мне­нию других, движение ариев из Северного Причерноморья на восток относится ко времени около 2000 г. до н.э. (Т. Барроу, Ф.Шпехт и др.), к первой половине и даже середине II тысяче­летия до н.э. (В.Порциг, Р.Хаушильд и др.).

Расходясь в определении дат, большинство ученых считали, что предки всех индоиран­ских народов ушли на восток и обитали в Средней Азии и прилегающих областях еще до раз­деления на иранскую и индийскую ветви. Но было высказано и мнение, что это обособление началось еще в пределах Юго-Восточной Европы (Р. Хаушильд), Существует, наконец, и точка зрения о том, что индоиранские племена, хотя и распространялись из Юго-Восточной Европы к востоку, никогда полностью не покидали ее территорий; часть арийских племен продолжала обитать здесь вплоть до скифской эпохи (В.И. Абаев, Э.А.Грантовский).

Современные данные индоевропеистики говорят о раннем развитии у предков индоев­ропейцев земледелия и скотоводства и связанных с ними хозяйственных и бытовых традиций, колесного транспорта, о знакомстве с металлургией и т. д., а также о значительном прогрессе социальных отношений. У индоевропейских племен, включая предков ариев, уже далеко за­шел процесс социальной дифференциации: у них существовали весьма развитые имуществен­ные отношения и освященные традицией правовые нормы. Во главе племен стояли вожди, об­ладавшие важными прерогативами власти, уже наметилось деление среди полноправных сво­бодных членов общества (военная знать, жречество, «общинники»), имелись и другие группы населения — неполноправные, зависимые, находившиеся на положении рабов; появились не­которые виды профессионального ремесла, развивались обмен и торговля. Эта картина соци­альных отношений у «индоевропейцев» за последние десятилетия стала значительно более ре­альной и конкретной благодаря работам Э.Бенвениста, Ж.Дюмезиля и многих других исследо­вателей — лингвистов, мифологов, историков.

Археологические открытия последних десятилетий намного удревнили дату возникно­вения и распространения земледельческо-скотоводческого хозяйства в тех областях Европы, где обычно помещают прародину индоевропейцев. Эти новые материалы, к сожалению, не всегда учитываются историками и лингвистами. Локализуя в Европе родину индоевропейцев (в том числе ариев), иногда характеризуют их общество как гораздо более примитивное, чем оно было, судя по современным историко-лингвистическим данным, а более развитые черты социального строя признаются лишь для той части ариев, которая продвинулась в области древних культур Востока — на юг Средней Азии, Иранского плато и пр. (такова точка зрения известного советского специалиста по истории, культуре и языкам Древнего Востока И. М.Дьяконова). Или, напротив, исходя из тезиса о весьма высоком уровне хозяйства и соци­альных отношений у индоевропейцев, помещают их прародину в Западной Азии, вблизи ос­новных очагов цивилизации Древнего Востока (теория о прародине индоевропейцев в этом регионе разрабатывается в настоящее время крупными советскими лингвистами Т.В.Гамкрелидзе и Вяч. В.Ивановым). Последняя точка зрения основывается также на лин­гвистических данных о связях индоевропейских языков с такими языками, как семитские, картвельские и др. Однако само существование подобных языковых связей отнюдь не проти­воречило бы традиционной локализации родины индоевропейцев в эпоху, предшествовавшую распаду их языкового и племенного единства. Такие связи, как не раз отмечалось индоевро­пеистами (например, О.Шрадером), не исключают поисков более ранней «прародины». Впол­не допустимо, что в Европу проникли этноязыковые группы, принявшие вместе с местными племенами участие в сложении будущих «индоевропейцев» и их языка. Но главное — данные о связях индоевропейского с семитским, угро-финским и другими языками как и отдельные

индоевропейские лексические соответствия с этими языками являются частными в сравнении с совокупностью бесспорных системных связей внутри самой индоевропейской семьи.

Некоторые структурные сходства или отдельные общие элементы словарного фонда могли бы восходить и ко временам задолго до эпохи индоевропейского единства. Если следо­вать гипотезе о «ностратическом» родстве индоевропейской и ряда других языковых групп, распространенных от Центральной Африки до Северо-Восточной Азии (работы В.М.Иллич- Свитыча и др.), то связи этих языков должны относиться к очень раннему времени, видимо еще к верхнему палеолиту (и, как полагают, территориально — на северо-востоке Африки и в Передней Азии), т. е. к периоду, отделенному от индоевропейской эпохи многими тысячеле­тиями. Понятно, что за этот длительный период также могли осуществляться контакты «пред­ков» индоевропейского и некоторых других языков.

Становление «производящего» хозяйства в Европе (первоначально на Балканах) шло при воздействии, а вероятно, и при проникновении туда групп населения из Передней Азии. Подобные влияния могли иметь место и позже, но в целом на Балканах, в соседних областях Северного Причерноморья и Центральной Европы между VI-III (II) тыс. до н.э. происходило самостоятельное развитие культур. Эго привело к значительному прогрессу в земледелии и скотоводстве, металлургии, иных областях производства, а соответственно и в общественных отношениях, хотя здесь, конечно, не был достигнут уровень древних цивилизаций Передней Азии. Вообще протоисторические культуры Ближнего и Среднего Востока по многим соци­альным, хозяйственным и культурным показателям не соответствуют упомянутым культурам Европы и обществу индоевропейцев, реконструируемому по историко-лингвистическим дан­ным.

Помещать предков индоевропейцев на Переднем Востоке нельзя еще и потому, что их прародина, безусловно, составляла единую обширную область глотто- и этногенеза. Между тем в областях от восточных районов Малой Азии, Сирии и Палестины до Западного Ирана (включая Закавказье, Армянское нагорье и, естественно, Месопотамию) аборигенное населе­ние принадлежало к различным неиндоевропейским языковым группам. Это хорошо известно по конкретным свидетельствам клинописных источников III-I тыс. до н. э. О том нее говорят результаты современных исследований ранних этнолингвистических связей различных неин­доевропейских групп в пределах указанного региона: о связях языков хурритского и урартско­го с восточнокавказскими (нахско-дагестанскими) языками, протохаттского — на северо- востоке Малой Азии — с северо-западными кавказскими, эламского — с протодравидским языком (большая роль в разработке этих проблем принадлежит И.М. Дьяконову). Проникшие в этот регион представители индоевропейской языковой семьи принадлежали к уже отдельным, обособившимся ее «ветвям», и появились они здесь много позже «индоевропейской эпохи». Так, основные известные по имеющимся источникам «индоевропейцы» этих областей — за­падные иранцы и армяне — замещают старое местное население уже собственно в историче­скую эпоху (не относилось к индоевропейскому и древнейшее местное население востока Иранского плато, юга Средней Азии, долины Инда). И лишь в ряде районов Малой Азии воз­можно очень рано обитали отдельные группы индоевропейских племен, но эти районы при­мыкали к индоевропейскому ареалу Европы.

Эпоха формирования, развития и распада индоевропейского единства была весьма дли­тельной; постепенно среди племен, составлявших эту общность, складывались группы, кото­рые явились предшественниками основных исторически известных языковых семей. Среди них находились и предки ариев (индоиранцев); в тот период они еще продолжали сохранять тесные контакты с другими индоевропейскими племенами. На основании лингвистических данных ученые полагают, что наиболее тесными были связи протоариев с протогреками и протоармянами (В.Порциг, В.Георгиев, Р.Бирве, Т.Я.Елизаренкова и др.) или с предками сла­вян и балтов (К.Цейс, А.Кун, Г.Хирт, А.Мейе, Г.Арнтц, Т.Барроу и др.). Эти языковые связи, безусловно, отражают реальные контакты, хотя они могут относиться и к разным историче­ским периодам.

Подобные данные позволяют помещать ариев на востоке индоевропейского ареала, скорее всего в районах к северу от Черного моря и Кавказа. Об этом свидетельствует и прин­ципиально важное наблюдение о хозяйственных и экологических различиях, устанавливаемых

для ариев, с одной стороны, и большинства остальных индоевропейцев — с другой: если дан­ные большей части индоевропейских языков указывают на сохранение «лесных» традиций и отсутствие «разрыва» в продолжении этих традиций по сравнению с условиями общеиндоев­ропейской эпохи, то для ариев характерно значительное отклонение от такого экологического (и соответственно хозяйственного) фона. Выводы о различных для разных групп индоевро­пейцев хозяйственных и природных условиях, подразумевающих «контрасты леса и степей» (О. Шрадер), должны указывать на зону контактов в областях к северу от Черного моря, т. к. именно там проходили границы лесного ареала со степным.

В арийских языках широко представлена связанная со скотоводством терминология индоевропейского происхождения, и вместе с тем данные арийских и других индоевропейских языков говорят о значительных расхождениях в земледельческих традициях. Отсутствие в ин­доиранском языке ряда земледельческих терминов, общих для большинства индоевропейских языков, ученые приводили в качестве аргумента для обоснования точки зрения о том, что предки ариев будто бы покинули индоевропейский ареал еще до возникновения или широкого развития земледелия (В .Георгиев, В.Бранденштайн и др.). Отмеченный факт получал, однако, и иную трактовку: арии утратили земледельческие термины во время своего расселения, но предки индоевропейцев, включая ариев, занимались как скотоводством, так и земледелием (Г.Хирт, В.Вюст и др.). Действительно, новые историко-археологические данные показывают, что скотоводство на ранних этапах производящего хозяйства развивалось вместе с земледели­ем. Что же касается арийских языков, то в них сохранились такие слова индоевропейского происхождения, как названия отдельных злаков (ср., например, арийск. yava-, хеттск. eua-), жернова и пр.; в арийском языке обнаружены следы бытования общеиндоевропейского корня «сеять», слова «молоть» (иного, чем во многих других индоевропейских языках, но находяще­го соответствия в греческом и армянском); выявлены в них и некоторые другие индоевропей­ские термины, связанные с земледельческим хозяйством (работы А.Мейе, Э.Бенвениста, П.Тиме, Т.Барроу и др.).

Но все же в сравнении с арийским большинство других индоевропейских языков дейст­вительно имеют более тесные связи в области земледельческой терминологии. Однако это не значит, что арии со временем целиком утратили старые земледельческие традиции. Кроме то­го, имеются собственно арийские — общие как для индийского, так и для иранского — терми­ны, говорящие о развитии земледелия у самих ариев. Но особое значение у них, бесспорно, приобрело скотоводство. Об этом свидетельствует многочисленная детализированная обще­арийская терминология, указывающая на интенсивное развитие скотоводства, на новые прие­мы и методы ведения скотоводческого хозяйства, спецификацию его продуктов и т.д. Сравни­тельные историко-лингвистические реконструкции на основе изучения древнейших иранских и индийских памятников словесности показывают, что скот считался главным мерилом богат­ства и основной добычей в межплеменных столкновениях; большая роль придавалась крупно­му рогатому скоту. Особо следует отметить значение коневодства, получившего у ариев ши­рокое развитие, что нашло подробное отражение в мифологических представлениях и поэти­ческих формулах религиозно-эпических сочинений.

Уже давно высказывавшееся в науке мнение об обитании предков ариев в период рас­пада индоевропейского единства в областях к северу от Черного моря и Кавказа согласуется с новыми археологическими материалами из Северного Причерноморья и соседних областей, относящимися ко времени, начиная с IV-III тысячелетия до н. э. У носителей ямной, катакомб­ной, полтавкинской и других культур указанного ареала особую роль играло скотоводство, но оно сочеталось с земледелием; наблюдался заметный прогресс и в других отраслях производ­ства, в том числе металлургии, а также в общественных отношениях. Весьма примечательны полученные советскими археологами новые данные о весьма широком и раннем (не позже IV тысячелетия) распространении в областях к северу от Черного моря коневодства, игравшего, как известно, весьма большую роль в жизни арийских и других индоевропейских племен.

В научной литературе ариев нередко называют кочевниками, «номадами». Но это опре­деление не является правомерным. Сам факт широкого расселения ариев по громадным терри­ториям еще не указывает на кочевое хозяйство и быт; подобно кельтам, славянам, германцам, которые также распространились по обширным пространствам, индоиранцы использовали

лошадей и крупный рогатый скот в качестве транспортного средства. Это хотя и увеличивало их подвижность, но еще не делало их кочевниками. Арии были скотоводами-земледельцами, жившими в долговременных поселениях или ведшими полуоседлый образ жизни. Показатель­но, что сравнительные историко-лингвистические данные об индоиранцах рисуют у них при­мерно тот же тип хозяйства и быта, что и археологические материалы степных культур III-II тысячелетия до н. э. (та и другая группа данных показывают, в частности, что удельный вес крупного рогатого скота в составе стада у индоиранских племен в указанный период был зна­чительно больше, чем позднее — в «кочевую» эпоху). Вместе с тем нельзя не признать, что пастушеско-земледельческое хозяйство и образ жизни арийских племен способствовали их широкому распространению по обширным территориям.

К началу исторической эпохи племена этой этноязыковой группы засвидетельствованы на огромных просторах: в Северном Причерноморье, евразийских степях, в Средней Азии, в Иране и Северном Индостане. В эпоху же арийского единства и начальных этапов расселения индоиранских племен они не могли быть распространены на столь обширных пространствах. Сами же эти территории не были однородны по своему хозяйственно-культурному и социаль­ному типу. Здесь четко выделяются две крупные зоны: 1) области более северных степных культур; 2) области, входившие в состав древнего земледельческого ареала Ближнего и Сред­него Востока и включавшие Иранское плато, юг Средней Азии и северо-запад Индостана. В этом ареале, начиная уже с VII-VI тысячелетия до н.э., распространились оседло­земледельческие культуры, внутреннее развитие которых закономерно вело к возникновению в IV-III тысячелетии центров протогородских, а затем и городских цивилизаций; Хараппская цивилизация в долине Инда процветала еще в первых веках II тысячелетия до н. э.

Позже в северо-западных областях Индостана складывалась «Ригведа», а на территории Афганистана, Средней Азии, Восточного Ирана — «Авеста». Географический горизонт этих древнейших памятников словесности индоариев и иранцев, по мнению ряда исследователей, подтверждает будто бы вывод о раннем обитании ариев в Средней Азии, на востоке Ирана или даже в Индии. К сходным заключениям приходят нередко и археологи: соотнося с индоиран­скими племенами те или иные показатели конкретной археологической культуры, прежде все­го типы керамики, они помещают арийские племена на востоке Ирана и в соседних областях в III — начале II тысячелетия до н. э., а иногда и ранее. Так, например, иранские племена, исто­рически засвидетельствованные и начала I тысячелетия до н. э. на западе Ирана, часто отожде­ствляют с носителями культуры так называемой «серой» керамики, распространенной в то время на этих территориях; ей приписывается происхождение из более восточных областей Ирана, откуда поэтому «выводят» и иранские племена. Исходя из того что «серая» керамика (культуры Гиссара-Горгана) была распространена на северо-востоке Ирана в III тысячелетии до н.э. или даже несколько ранее, предполагают обитание там иранцев или других групп ариев уже в тот период (Т.Кайлер Янг, Ж.Дейе, Р.Гиршман и др.). Существует также точка зрения о связи ариев с культурами расписной керамики юга Средней Азии и соседних районов Иран­ского плато (культуры типа Анау-Намазга и др.). Сторонники этой точки зрения полагают, что арии продвигались оттуда в другие районы Ирана и в направлении Индии (В.М.Массон, И. Н.Хлопин и др.). Если это так, то нужно признать, что арийские племена находились на юге Средней Азии и в примыкающих областях Иранского плато в III тысячелетии до н.э. и даже раньше и были связаны здесь с оседло-земледельческими протогородскими культурами.

Однако сторонники указанных концепций часто допускают возможность бытования арийских групп и в более северных районах — в степной зоне. Но такая трактовка неизбежно предполагает очень раннюю или исконную связь разных групп арийских племен с двумя со­вершенно различными историко-культурными зонами. Но и предположение о том, что разные группы индоиранских племен жили в совершенно различных историко-культурных и хозяйст­венных условиях, недопустимо для времени, когда шло формирование общеарийских языко­вых особенностей, тех социальных, хозяйственных и культурных черт, которые, безусловно, были характерны для индоиранцев в целом, т.е. в эпоху арийского единства.

Для индоиранцев, предков и ариев Индии, и племен иранской группы, характерен еди­ный культурно-хозяйственный и социальный тип, глубокое, даже в деталях, сходство в быте, хозяйстве, обычаях, общественном строе, культуре, религии и т. п. Это достаточно хорошо из­

вестное положение не нуждается в специальной аргументации. Бесспорным представляется также существование индоиранского («арийского») единства как реального этнокультурного комплекса, возникшего на основе интенсивных связей и общего развития на определенной и единой в хозяйственно-культурном отношении территории. Отсюда в свою очередь следует, что из двух синхронных, но разнородных по общему культурному и социально­экономическому облику типов, которые представляют собой древние земледельческие циви­лизации юга Средней Азии и Иранского плато, с одной стороны, и северные степные культу­ры — с другой, арии по своему происхождению могли быть связаны лишь с одним из указан­ных ареалов.

Независимо от выводов о локализации индоевропейской прародины, о времени выде­ления из нее индоиранцев и путях их расселения имеются надежные данные, свидетельст­вующие об обитании последних в северной степной зоне. Судя по материалам исторических источников и ономастики, в Северном Причерноморье к началу «исторической эпохи» (еще до скифо-сарматского периода) находилось ираноязычное население. Эти сведения уводят нас по крайней мере к концу эпохи бронзы, к рубежу II-I тысячелетия до н. э., когда часть иранских племен еще обитала в европейских степях. О более древнем периоде свидетельствуют сравни­тельные лингвистические данные о многочисленных и системных ареальных (не являющихся общеиндоевропейскими) связях арийских языков с рядом индоевропейских языков Европы, об ареальных связях с «европейскими языками» иранских языков в целом (но уже без индоарий­ского) и, наконец, лишь некоторых иранских языков. Особенно показательны установленные в недавнее время по материалам осетинского языка многочисленные изоглоссы со «среднеевро­пейскими» языками (предшественниками кельтского, латинского, германского, балтийского и др.), что определенно указывает, в частности, на контакты в пределах II тысячелетия до н.э. (работы В.И. Абаева). Эти данные хронологически примыкают к свидетельствам «историче­ской эпохи», позволяющим говорить об ираноязычном населении на юге Восточной Европы в конце II — начале I тысячелетия до н.э. В целом же упомянутые лингвистические материалы показывают, что племена индоиранской принадлежности не покидали полностью европейской части степной зоны, а постепенно расселялись оттуда отдельными группами.

К тем же выводам приводят свидетельства о связях индоиранских языков с финно­угорскими. В последних выявлено много индоиранских заимствований, в том числе опреде­ленно общеарийского и иранского происхождения. Данные исторической фонетики позволяют надежно выделить из общего фонда этих заимствований группу слов, воспринятых именно из иранских языков, в которых уже произошел ряд характерных звуковых изменений сравни­тельно с «общеарийским состоянием». Упомянутые языковые контакты общеарийской, а за­тем и иранской эпохи, очевидно, происходили на границах лесной зоны от Поволжья до За­уралья.

Итак, есть все основания утверждать, что в течение длительного периода индоиранские племена находились в европейских и примыкавших к ним азиатских степях. Поскольку до эпохи распада общеарийского единства они жили в одинаковых культурно-хозяйственных ус­ловиях, а индоиранские языки определенно были распространены тогда в степной зоне, то не­избежен вывод об обитании племен в указанную эпоху именно в этих районах.

Такой вывод вполне согласуется с заключениями об общеарийских истоках мифологи­ческих представлений индийцев, иранцев, скифов, рассмотренных в нашей книге. «Северный цикл» общеарийской мифологии свидетельствует, что индоиранцы в эпоху общеарийского единства обитали в степных районах Юго-Восточной Европы до Поволжья и Зауралья. Отсю­да они постепенно распространялись к востоку и к югу вплоть до границ Индии и Ирана, рас­селяясь по обширным территориям Казахстана и Средней Азии; возможно, индоиранские племена проникали в Иран и Переднюю Азию также и через Кавказ.

К какому же времени можно относить различные этапы процесса расселения арийских племен с их «степной» прародины?

Самые ранние из дошедших до нас памятников словесности индийцев и иранцев — «Ригведа» и «Авеста» — датируются концом II — первой половиной I тысячелетия до н. э. Ис­ходя из большой языковой близости этих текстов, их словарного фонда, грамматической структуры, поэтических приемов, традиционных образов и т. п., исследователи обычно относят

распад индоиранского единства ко времени не ранее начала II тысячелетия до н.э. или в пре­делах 2000-1500 гг. до н.э.

К древнейшим свидетельствам об индоиранских языках относятся группа слов, целый ряд имен (людей и некоторых богов), социально-культурные термины (прежде всего связан­ные с коневодством и колесничным делом) арийского происхождения, которые зафиксирова­ны в ближневосточных текстах с середины II тысячелетия до н.э. Этот «словарный фонд» при­надлежал языку некой арийской группы, появившейся в Передней Азии в пределах второй четверти II тысячелетия до н.э. (судя по имеющимся данным письменных источников из Пе­редней Азии более раннего времени, события, связанные с проникновением ариев, происходи­ли после XVIII — начала XVII в. до н. э.). Он отражает хронологически более раннее состоя­ние, чем то, которое представляет язык «Ригведы». Исследователи по-разному определяют ме­сто переднеазиатского арийского диалекта в общей системе индоиранских языков. В настоя­щее время большая часть ученых полагает, что он принадлежал племенам, близкородствен­ным предкам индийских ариев (а не иранцев). Но более веские основания для такого вывода заключаются скорее в фактах культурно-исторического характера, указывающих на опреде­ленную близость переднеазиатских и индийских ариев. Так, засвидетельствованное в источни­ках перечисление богов (Митра, Варуна, Индра, Насатьи) характерно для раннеиндийской традиции (а высший ведийский бог Варуна не известен в иранской традиции). Бесспорные же лингвистические данные об отнесении переднеазиатского арийского диалекта к собственно индоарийской стадии развития отсутствуют (некоторые слова, известные в индоарийском, яв­ляются лишь признаком диалектного различия). Поэтому можно полагать, что перед нами один из диалектов индоиранского языка в завершающий период существования арийского языкового единства.

Вопрос о времени распада арийского единства может быть также рассмотрен и в свете данных археологии. Имеется возможность сопоставить археологические материалы с террито­рии, где могли обитать индоиранские племена в общеарийскую эпоху, с данными о тех осо­бенностях их хозяйства и социального строя, которые отражены и в индийской и в иранской традиции, т.е. восходят к арийской эпохе. Одна из таких общеарийских «реалий» — боевая конная колесница, с которой в индоиранской традиции тесно связаны обычаи и институты, лежащие в основе многих общих социально-политических и мифологических представлений, образов религиозно-поэтического языка и пр.

Некоторые ученые полагают, что из всех арийских племен более высокого социального уровня достигли лишь предки ведийцев и той части иранцев («авестийцев»), которые распро­странились в районах развитых цивилизаций юга Средней Азии и Иранского нагорья; при этом они считают, что ранее арии не знали колесницы (боевая конная колесница, по их мне­нию, была изобретена в Передней Азии или в ее окраинных горных районах) и познакомились с ней, уже проникнув в указанные области. Но хотя сторонники подобного мнения утвержда­ют, что еще до появления ариев в Передней Азии там были известны домашняя лошадь и ко­лесница (а еще ранее колесный транспорт), такая постановка вопроса неправомерна: и на заре истории различные хозяйственные и технические достижения, появившиеся в одном истори­ко-географическом районе, достаточно быстро распространялись и в соседних областях (если, конечно, там имелись необходимые социально-экономические предпосылки и потребности).

Возможно, колесный транспорт в Европе и в евразийских степях и распространился при влияниях, шедших из Передней Азии, однако это происходило уже за много веков до начала II тысячелетия до н. э. (об этом говорят и сравнительные данные индоевропеистики, и археоло­гические материалы). В настоящее время хорошо известно, что к концу IV тысячелетия до н.э. если не ранее, колесный транспорт использовался на Балканах, в Подунавье, в областях к се­веро-западу и северу от Черного моря. В степных районах Причерноморья и далее на восток до Поволжско-Уральских степей применение колесного транспорта засвидетельствовано ма­териалами археологии для IV-III тысячелетий до н.э. (при раскопках памятников ямной куль­туры обнаружены, например, остатки повозок со сплошными, без спиц, деревянными колеса­ми; повозки, очевидно, запрягались крупным рогатым скотом). Коневодство же, судя по ар­хеологическим свидетельствам, в упомянутых европейских районах было распространено го­раздо ранее, чем в Передней Азии. Оно, очевидно, вообще возникло впервые в областях к се­

веру от Черного моря и в соседних районах, где кости лошади обнаружены на поселениях, да­тируемых V-IV тысячелетиями до н. э.: в ряде памятников Северного Причерноморья, относя­щихся к IV и III тысячелетиям до н.э., среди найденных костей домашнего скота более поло­вины принадлежит лошади (археологические материалы о распространении колесного транс­порта и коневодства в этих районах Старого Света в связи с проблемой происхождения индо­европейцев и ариев в последние годы подробно рассмотрены советским археологом Е. Е. Кузьминой).

Наряду с развитием транспорта и коневодства на упомянутых территориях Европы имелись и условия, способствовавшие появлению боевой колесницы — достаточно развитая металлургия, отдельные виды профессиональных ремесел, социальная дифференциация и т.д.

На Ближнем Востоке широкое употребление колесницы в военных целях и интенсивное развитие коневодства начались лишь незадолго до середины II тысячелетия до н.э. С этого времени письменными источниками Переднего Востока засвидетельствована значительная роль отрядов колесничных воинов, что привело к существенному изменению системы военно­го дела и военной техники. По имеющимся же источникам XVIII — начала XVII в. до н.э., по­добные изменения еще не произошли, а домашняя лошадь хотя к тому времени и была извест­на, но коневодство не играло заметной роли (показательно, что в «Законах Хаммурапи» при упоминании различных видов скота лошадь вообще не фигурирует, но зато она стала хорошо известна позже в Вавилонии (касситское время); судя по результатам раскопок поселений на обширных территориях от Передней Азии до Индостана, в хозяйстве и военном деле лошадь вообще не использовалась или не имела сколько-нибудь существенного значения вплоть до первых веков II тысячелетия до н.э.).

Качественные сдвиги в развитии коневодства на Ближнем Востоке были связаны с по­явлением и усилением там роли ряда племен, в том числе и прежде всего ариев и вошедших с ними в контакт народов (касситы, группы хурритов и др.). Бесспорные данные о проникнове­нии арийской лексики и специальной терминологии, связанной с коневодством, в древние ме­стные языки ряда народов Передней Азии показывают, что арии принесли с собой неизвест­ные там ранее навыки коневодства, применения колесницы, тренинга упряжных лошадей и пр. С другой стороны, современные археологические материалы свидетельствуют, что распро­странившиеся около середины II тысячелетия на Ближнем Востоке приемы взнуздывания ло­шади и элементы конской сбруи были связаны с соответствующими традициями, которые бы­товали в ряде областей Европы. Но здесь для нас важен не вывод о «приоритете», а сам факт, что конная колесница уже тогда использовалась в европейских областях, и именно в тех, где можно локализовать индоиранские племена в общеарийскую эпоху.

Нельзя принять и упоминавшуюся точку зрения о том, что особенности социально­экономического строя, реконструируемые по материалам «Вед» и «Авесты», были характерны лишь для «ведийцев» и «авестийцев». Последние принадлежали к иранской ветви ариев и вме­сте с другими иранцами пережили последовавшую за индоиранской общеиранскую эпоху, ко­торая наряду с языковыми изменениями характеризовалась и различными хозяйственными, военными, социально-идеологическими, религиозными и другими нововведениями; сама «Авеста» отражает такие традиции, являющиеся более поздними, чем общеарийские. Поэтому общие по происхождению черты (включая освоение боевой колесницы), прослеживаемые при сравнении данных «Вед» и «Авесты», должны быть свойственны и иранцам в целом. И дейст­вительно, элементы той же общественной структуры и отражающей ее идеологии непосредст­венно наблюдаются также у других ираноязычных племен и народов, например, у племен скифской ветви, развивавшихся долгое время в степях (данные античных авторов, скифо­сарматской ономастики, осетинского языка и Нартовского эпоса), у западных иранцев. О по­следних (кроме сообщений античных авторов и древнеперсидских ахеменидских надписей) теперь имеется богатый ономастический и лексический иранский фонд из «побочной тради­ции». Так, недавно опубликованные эламские тексты из Персеполя на обширном материале подтвердили, что древнеперсидский язык обладал разнообразной религиозно-идеологической, социальной, военной и другой терминологией, унаследованной от индоиранской и общеиран­ской эпох. Сюда относятся и новые свидетельства арийских традиций об использовании ко­лесницы: дополнительные данные о бытовании самого ее названия, или, например, термин

«ратайштар» — «стоящий на колеснице» (в «Авесте» это наиболее частое обозначение членов касты военной аристократии, его индийское соответствие — ратхештхар — иногда встречает­ся в перечислении тех же каст-варн вместо более обычного «кшатрий»). Колесница под ее арийским названием была известна и предкам скифо-сармато-осетинских племен.

Итак, реконструируемая по данным «Вед» и «Авесты» социальная структура, включая и сражавшуюся на колеснице знать, должна быть возведена к общеарийскому периоду. Мне­ние же о возникновении ее лишь у части арийских племен на юге Средней Азии и Иранском плато не подкреплено конкретными доказательствами, а основано на убеждении, что этот от­носительно высокий уровень общественных отношений мог быть достигнут только в условиях культур земледельческого ареала Востока. Но как раз древние земледельческие культуры по своему социальному и хозяйственно-культурному облику не могут соответствовать общему типу и отдельным чертам общества, хозяйства и быта индоиранских племен. Напротив, имен­но степные культуры как в хозяйственно-бытовом отношении, так и по социальным показате­лям вполне удовлетворяют и общим, и частным характеристикам этого «арийского» общества. Данный вывод становится еще более очевидным в свете новых археологических исследова­ний.

Возьмем вновь в качестве примера колесницу. Ставшие известными к началу 60-х го­дов археологические материалы (работы советского археолога К.Ф.Смирнова) позволили предположить, что в Поволжье и соседних районах конная колесница применялась к середине II тысячелетия до н. э., а возможно, и ранее. Открытые позже материалы археологии предста­вили наглядные доказательства о бытовании колесницы в то время в областях от Северного Причерноморья до Поволжско-Уральских степей (изображения и колес со спицами, и самой колесницы на глиняных сосудах из раскопок погребальных комплексов с указанных террито­рий). Особый интерес представляют результаты экспедиции под руководством советского ар­хеолога В.Ф. Генинга — раскопки могильника Синташта в Южном Зауралье (рядом с большим селением эпохи бронзы, расположенном на берегу реки Синташта в Челябинской области). Найденные там предметы погребального обряда свидетельствуют о существовании культа ог­ня, массовых жертвоприношений домашних животных, прежде всего лошадей и крупного ро­гатого скота (такие особенности ритуала В.Ф.Генинг сравнивает с идеологическими представ­лениями и культовой практикой индоиранцев). В погребениях мужчин-воинов обнаружено металлическое оружие (копья, топоры, ножи и др.), остатки колесниц; сохранились также чет­кие отпечатки колес со спицами. Сходные по культуре памятники открыты недалеко от Орска Оренбургской области (Новокумакский могильник) и в некоторых других соседних районах. Комплексы датируются XVII-XVI вв. до н.э.

Наличие колесницы важно не только само по себе. Оно подразумевает существование военной знати, развитого ремесла (или некоторых его отраслей, в том числе металлургии) и соответственно наличие профессионалов-ремесленников. Все эти социальные и хозяйственные факторы устанавливаются по данным индоиранской традиции (боевая колесница, военная аристократия с племенными вождями из ее среды, ремесленники, в том числе плотники, изго­товлявшие колесницу, металлургия) и по археологическим материалам из степной зоны от Причерноморья до Зауралья. Раскопаны многие захоронения, которые указывают на социаль­ное неравенство, в частности на высокий статус погребенного в племенном обществе. О суще­ствовании металлургов свидетельствуют металлоизделия, клады, мастерские и погребения ли­тейщиков и пр., о наличии плотников или колесных мастеров говорит сам факт изготовления колесниц на колесах со спицами.

Уже приведенные свидетельства подразумевают уровень общественного развития, вполне отвечающий характеру арийского общества, который восстанавливается по сравни­тельным индоиранским данным. В ряде случаев археологические материалы степных культур прямо указывают на развитие таких социально-экономических явлений, которые реконструи­руются для единой индоиранской традиции. Эта традиция отчетливо запечатлела и общие для индоарийцев и иранцев представления о боевой колеснице, на которой ездили и сражались бо­ги, цари и знатные воины. Если позволить себе небольшое отступление от реально засвиде­тельствованных фактов и поддаться соблазну воображения, то богатые погребения с двумя конями и элементами сбруи из Поволжья или захоронения колесничных воинов из могильника

Синташта можно отнести к погребениям тех вождей и героев, чьи деяния нашли отражение в древних эпических сказаниях ариев Индии и Ирана.

Указанные выше особенности материальной культуры и социальных отношений, про­слеживаемые по археологическим материалам из евразийских степей и соседних на западе районов, выступают как результат последовательного хозяйственного и социального развития. Эти процессы, начавшиеся задолго до II тысячелетия до н.э., проходили при взаимосвязях на­селения упомянутых областей. В период бесспорного бытования здесь колесницы засвиде­тельствованы активные контакты на пространствах от восточноевропейских степей до Поду- навья и юга Балкан (об этом говорят самые различные факты, в том числе аналогичные формы деталей конской сбруи). Материалы археологии можно сопоставить с лингвистическими дан­ными, указывающими на продолжавшиеся (уже после распада индоевропейского единства) ареальные связи диалектов или языков предков ариев и ряда других индоевропейских племен, включая греков. К таким лингвистическим и сравнительным историко-культурным данным относятся и те, которые связаны с традициями коневодства, освоением колесницы и тренин­гом лошади, что хорошо согласуется с мифологическими и идеологическими представлениями этих племен. Подобные факты являются дополнительным аргументом в пользу мнения о про­должении контактов ариев с «индоевропейцами Европы» до первой половины II тысячелетия до н.э. В любом случае бесспорно, что колесничные традиции и соответствующие обществен­но-экономические институты существовали у ариев в общеарийскую эпоху. Поскольку они в ту эпоху обитали в степной зоне, время появления там боевой колесницы дает и terminus post quem для начала миграций ариев. Это позволяет говорить и об абсолютных датах: свидетель­ства о колеснице и ранних формах псалий (часть уздечного набора) из областей от Урала и Волги до Балкан могут быть сейчас датированы в пределах второй четверти II тысячелетия до н. э.

Такая датировка вполне согласуется с другими историко-лингвистическими данными о распаде арийского единства (приблизительно первая половина II тыс. до н.э.). Итак, можно полагать, что арийские племена еще не покидали степной зоны в первой — начале второй чет­верти II тысячелетия до н. э. и соответственно еще не могли тогда находиться на юге Средней Азии, Иранском плато и в Передней Азии.

Общественное и хозяйственное развитие арийских племен, освоение ими боевой колес­ницы способствовали интенсивному расселению индоиранских племен за пределы их бывшей «родины». С первыми этапами этого процесса связано, очевидно, проникновение отдельных арийских групп на север Передней «Азии, что, однако, не привело к «арианизации» местного населения. Напротив, сами «переднеазиатские арии» ассимилировались в среде автохтонного, прежде всего хурритского, населения (хотя и передали ему ряд своих культурно­хозяйственных навыков, в том числе связанных с коневодством и колесничным делом). Исхо­дя из сказанного, «переднеазиатских ариев» едва ли можно считать предками ариев Индии; не выявлено никаких конкретных свидетельств пребывания индоариев на пути из Передней Азии к Индостану, как, впрочем, и реальных фактов «переднеазиатского» культурного или языково­го влияния в древнейших письменных памятниках Индии.

В целом вопрос о происхождении переднеазиатских ариев продолжает оставаться неяс­ным. Можно полагать, что это были отдельные группы племен, которые проникли с севера че­рез Кавказ из степей Восточной Европы. Существует, однако, и другое мнение: арии попали в Переднюю Азию с востока, пройдя через Среднюю Азию и Иран.

Но к какому времени отнести расселение индоиранских племен в Средней Азии и на Иранском плато? — проблема, требующая специального рассмотрения независимо от уста­новления пути движения ариев в Переднюю Азию. Наряду с приводившимися аргументами, на основании которых арийские племена должны были обитать в «северной» степной зоне еще в первых веках II тысячелетия до н. э., к решению этой проблемы можно подойти и на основе иных данных.

Области Иранского плато входили в пределы древнего земледельческого ареала. При­мерно с VI тысячелетия до н.э. он включал юг Средней Азии (памятники типа Джейтун и за­тем Анау-Намазга). Но на остальной части Средней Азии и далее к северу на протяжении не­скольких тысячелетий были распространены культуры охотников, рыболовов и собирателей

(еще в IV-III тысячелетиях до н.э. такие культуры простирались до лесных районов Урала и Зауралья). Понятно, что по уровню развития носители этих культур никак не могут быть со­поставлены с ариями или даже с их более отдаленными индоевропейскими предками, которые уже вели земледельческо-скотоводческое хозяйство, были хорошо знакомы с металлургией и т. д. Между тем в Средней Азии неолитические культуры охотников и собирателей (типа кель- теминарской в Приаралье) существовали до конца III тысячелетия до н.э., т.е. продвижение ариев по этим территориям Средней Азии на юг могло происходить лишь в более позднее время.

В самом же земледельческом ареале — крайний юг Средней Азии, Иранское плато, се­веро-запад Индостана — указанный период (III — начало II тысячелетия до н.э.) отмечен дальнейшим развитием местных оседло-земледельческих культур, перераставших в протого­родские и городские цивилизации. Процесс охватил не только длину Инда (Хараппская циви­лизация), Иранское плато (Мундигак, Шахри-Сохта, тепе Яхья и др.), но и районы на севере земледельческого ареала — тепе Гиссар, памятники Горгана в Юго-Восточном Прикаспии, поселения типа Анау-Намазга на юге Туркмении. Для указанных культур характерны, в част­ности, следующие черты: 1) развитое земледельческое хозяйство, основанное на искусствен­ном орошении; 2) широкая торговля, связывавшая многие центры этого ареала; 3) многоотрас­левое ремесло, включая гончарное производство, массовое изготовление посуды на гончарном круге; 4) обширные поселения и крупные центры городского типа, административно­хозяйственные, «дворцовые» и «храмовые» комплексы; 5) появление письменности. Уже по этим критериям памятники земледельческой зоны не могли принадлежать арийским племе­нам, представлявшим в то время совершенно иной хозяйственно-культурный тип. С другой стороны, общие исторические судьбы, значительная культурная близость отдельных районов земледельческого ареала, которая может указывать и на этноязыковое родство, особенности материальной и духовной культуры, включая зачатки письма, позволяют считать данную зону территорией распространения древнего неарийского населения. (Недавно В.М.Массон высту­пил с обоснованием взгляда о его принадлежности к эламской и дравидийской языковым группам, учитывая и новые археологические материалы с юга Средней Азии.) Это также дает нам основание для уточнения датировки: в первых веках II тысячелетия до н. э. арии еще не проникали на территории «земледельческого ареала».

Примерно со второй четверти II тысячелетия до н. э. многие древние протогородские и городские центры на Иранском плато, юге Средней Азии, в Индостане приходят в упадок, а часть их или вообще перестает существовать, или сокращает обжитую площадь поселений; некоторые районы приходят в запустение, наблюдается общее обеднение культуры. Казалось бы, можно непосредственно связать эти факторы с появлением на указанных территориях арийских племен. Так полагает и ряд ученых. Однако конкретные основания для такого выво­да отсутствуют. Закат данных земледельческих цивилизаций требует другого объяснения: в основе его лежали, очевидно, причины внутреннего характера.

Упадок древних земледельческих центров начался намного раньше возможного появ­ления здесь ариев и проходил постепенно, в течение ряда столетий. Этапы этого процесса про­слеживаются на примере поселений различных районов и крупных центров задолго до их пол­ногозапустения (например, в Горгане, на Туренг-тепе, по результатам раскопок известного французского археолога Ж.Дейе). Определенную роль в происходившем процессе могли сыг­рать изменение климата, уничтожение лесов и обезвоживание земель, засоление и истощение почв (и действительно, выявлены данные о влиянии таких факторов на развитие отдельных районов Иранского плато и юга Средней Азии), но в целом упомянутые явления должны объ­ясняться прежде всего совокупностью экономических и социальных причин. В течение не­скольких тысячелетий на Иранском плато, так же как в Двуречье и на юго-западе Ирана (Элам), увеличивалось число поселений и росли отдельные крупные центры, складывались благоприятные условия для развития социальной дифференциации, ремесла, обменных связей. Но если в больших речных долинах Двуречья и Элама сложились развитые формы ирригации, то на Иранском плато с определенного этапа природные условия уже не могли при существо­вавших производительных силах в сельском хозяйстве обеспечить дальнейший социальный прогресс и рост населения в земледельческих центрах и их округах. Это, очевидно, и привело

к хозяйственному и социальному кризису. Запустение в прошлом цветущих земледельческих районов сопровождалось освоением новых территорий и появлением земледельческих поселе­ний, сохранявших старые культурные традиции (на юго-востоке Туркмении, юге Узбекистана, севере Афганистана и пр.).

Действительно, по данным археологии прослеживаются значительные передвижения земледельческо-скотоводческого населения: с северо-востока Ирана и юго-запада Средней Азии, из Белуджистана к долине Инда, из долины Инда на восток и юг (до Гуджарата и Дека­на) и т. д.; участились военные столкновения (следы их выявлены на некоторых поселениях на северо-востоке Ирана, в Белуджистане, долине Инда и др.). Миграции, войны, иные факторы новой политической ситуации нарушили также и традиционные торговые связи, игравшие столь важную роль в жизни «протогородских» центров между Двуречьем и Индом. Но все эти процессы, связанные с внутренним кризисом протогородских и городских цивилизаций, не были следствием появления ариев, хотя, конечно, и могли в какой-то мере способствовать распространению арийских племен на указанных территориях в последующее время (после первой четверти II тысячелетия до н. э.).

Однако имеются ли какие-либо убедительные критерии, позволяющие говорить о кон­кретных этапах расселения по указанным территориям именно индоиранских племен? Да, та­кие критерии есть. Но для этого времени речь может идти уже не об «ариях» эпохи индоиран­ского единства (распавшегося до середины II тысячелетия до н.э.), а о племенах собственно индоиранской и иранской группы, продвижение которых происходило не одновременно и не одинаковыми путями. Письменные источники со всей определенностью свидетельствуют о пребывании индоариев и иранцев в Северной Индии, Средней Азии, на Иранском плато в пер­вой половине I тысячелетия до н. э. К тому времени эти племена и народности прошли слож­ный путь исторического развития в новых условиях, вступив в тесный контакт с местным на­селением; проходили многосторонние процессы взаимовлияния; создавался сложный синтез «арийских» и различных местных этнокультурных традиций; индоарийские и иранские пле­мена ассимилировали автохтонное население, заимствуя у него многие достижения хозяйства и материальной культуры. Однако и индоарии и иранцы, как показывают данные ведийской литературы, «Авесты», материалы письменных источников о западных иранцах, и в этот пе­риод продолжали оставаться носителями многих черт общего этнокультурного наследия. Стойкое сохранение в течение длительного времени особенностей социальной структуры, се­мейных и правовых отношений, бытовых традиций, духовной культуры и религии предпола­гает значительный удельный вес пришлого арийского населения, состоявшего не из отдельных групп вождей и воинов, а из самостоятельно функционировавших племенных коллективов, а также позволяет наметить определенное различие между «арийским» и «автохтонным» насе­лением. Проследить такие различия можно и в эпоху, когда появляются первые свидетельства письменных источников об ариях Индии и Ирана.

Наиболее ранние данные об иранских племенах на западе Ирана относятся к IX-VII вв. до н.э. В отличие от Вед и «Авесты» они содержатся в точно датированных, но не местных, а иноземных источниках, а именно надписях ассирийских и урартских царей, предпринимавших завоевательные походы на территорию Ирана. Эти источники дают хотя и одностороннюю, но сравнительно последовательную «информацию» о ряде областей Ирана в указанный период. В них упоминаются географические названия и многие личные имена иранского происхождения. Ономастические данные играют большую, а часто и определяющую роль при решении вопро­са о путях и времени проникновения иранских племен на территорию Ирана; в совокупности же с другими свидетельствами клинописных текстов IX-VII вв. они позволяют судить о рас­пространении и удельном весе ираноязычного населения в различных областях Западного Ирана в ту эпоху, о взаимодействии иранских «иммигрантов» с местным населением, об уров­не политического и социального развития иранцев и «автохтонов» и т.д.

Указанный ономастический материал не раз использовался исследователями, но приво­дил их к далеко не адекватным выводам. Часто полагали, например, что до VII в. ираноязыч­ный элемент был весьма незначителен среди населения Западного Ирана, что иранские имена фиксируются с конца IX в. лишь в его более восточных районах (в Мидии), что число их по­степенно увеличивается со второй половины VIII в., к западу же от Мидии и в то время они

еще единичны. Согласно этому мнению, в Западном Иране ираноязычное население стало преобладать лишь после создания Мидийской державы; ономастический материал ассирий­ских текстов соответственно трактовался как непосредственное свидетельство продвижения иранских племен с востока на запад Ирана (Эд. Мейер, Дж. Кэмерон, Х.Нюберг, И. Алиев, Г. А. Меликишвили, И. М. Дьяконов и др.; они полагают, что иранские племена шли в Иран со сто­роны Средней Азии). Некоторые ученые считали, что иранская ономастика впервые (уже в IX в.) засвидетельствована именно на северо-западе Ирана, но и, по их мнению, неиранские имена преобладали там и в то время, и позже, поскольку немногочисленные группы ираноя­зычных иммигрантов быстро продвинулись далее на восток и юг Ирана (Г.Хюзинг, Ф.Кениг; согласно их точке зрения, предки западноиранских племен прошли через Кавказ).

В настоящее время, однако, есть все основания утверждать, что в IX-VIII вв. до н.э. ираноязычное население уже было широко распространено на территории Западного Ирана, а в ряде его районов составляло большинство (правда, такие районы чередовались с районами преобладания старого местного населения). Показательно также, что иранские имена надежно засвидетельствованы и на крайнем северо-западе Ирана уже в IX в., со времени появления первых сведений ассирийских и урартских надписей об этих областях. Таким образом, мате­риалы ассирийских источников не могут указывать на постепенное расселение иранских пле­мен с востока на запад Ирана на протяжении IX — начала VII в. до н.э. Но откуда бы ни про­двигались иранские племена, их распространение в Западном Иране началось не позже X­IX вв. до н.э. (соответствующие данные клинописных источников IX-VII вв. до н.э. подробно рассмотрены в работах Э.А.Грантовского; мнение о широком распространении ираноязычного населения в Западном Иране разделяет и И. Алиев, отдающий предпочтение теории о проник­новении западных иранцев через Кавказ, а также И. М. Дьяконов, продолжающий считать, что они продвинулись из Средней Азии).

Кроме письменных источников, к решению вопроса о происхождении западноиранских племен привлекаются и археологические материалы. Но и здесь ученые решительно расходят­ся во мнениях. Одни археологи полагают, что западноиранские племена продвинулись из ев­ропейских степей через Кавказ (такое мнение впервые было подробно аргументировано одним из крупнейших специалистов по археологии Ирана Р.Гиршманом, а затем разрабатывалось ря­дом специалистов по археологии Ирана и Закавказья); другие приходят к выводу, что иран­ские племена распространялись с востока на запад Ирана. Особую популярность в последнее время приобрело высказывавшееся уже ранее и подробно разработанное в 60-х годах Т.Кайлер Янгом мнение о широком распространении начиная с последних веков II тысячелетия до н.э. в Западном Иране «серой» керамики в результате миграции предков западноиранских племен с северо-востока Ирана. В археологической литературе «серую», или иначе «серо-черную», «черную», керамику, обнаруженную в различных областях Иранского плато и примыкающих районах, часто связывают также с расселением не только западноиранских, но и других иран­ских и индоарийских племен. «Серая» керамика, отнесенная к III-II тысячелетиям до н. э., была открыта еще в начале 30-х годов в Северо-Восточном Иране при раскопках на поселениях Горгана (Туранги Шах-тепе) и у Дамгана (Гиссар). Поскольку в «доисторические» эпохи ин­доевропейцы еще не обитали в Иране и там была распространена в основном расписная кера­мика, то смена расписной керамики на северо-востоке страны монохромной «серой» дала по­вод некоторым исследователям приписывать последнюю индоевропейцам или индоиранцам. Для аргументации такого заключения были привлечены материалы о распространении эле­ментов культуры «серой» керамики в ряде областей, где позже, в историческую эпоху, обита­ли племена индоиранской группы. Так, например, в инфильтрации этой керамики в восточные области Иранского плато и на его окраины видят свидетельство продвижения туда из районов Гиссара-Горгана ариев или именно предков индоариев, в частности на северо-запад Пакистана (районы Свата, по материалам второй половины II — начала I тысячелетия до н. э.). Появление «серой» керамики на поселениях Южной Туркмении с конца III тысячелетия до н.э., еще в пе­риод преобладания «расписной посуды» (эпоха Намазга IV), некоторые ученые также расце­нивают как признак продвижения арийских племен из области распространения горгано- гиссарской культуры; на этом основании они полагают, что пришельцы ассимилировали мест­

ное население предгорий Копетдага, откуда оно, уже арианизированное, расселялось по югу Средней Азии и северу Афганистана.

На северо-западе Ирана и в соседних районах Передней Азии «серая» керамика в не­большом количестве обнаружена на памятниках первой половины — середины II тысячелетия до н.э., и этот факт был сопоставлен с данными письменных источников об ариях на Ближнем Востоке. С XIV-XIII вв. до н.э. «серая» керамика «массированно» охватывает многие районы Северо-Западного Ирана, что рассматривается как результат распространения там иранских племен с северо-востока Ирана.

Если таким образом совместить упомянутые точки зрения или непосредственно следо­вать некоторым из них, то окажется, что индоиранские племена «растекались» по Иранскому плато или его северной части, точно по огромному сосуду, узкое горло которого было ограни­чено Горганом и примыкающими к нему районами.

Но, несмотря на кажущуюся стройность подобных рассуждений, принять их не пред­ставляется возможным из-за противоречий как методологического, так и фактического харак­тера. Им не соответствуют сами данные о наиболее раннем «серокерамическом» комплексе на северо-востоке Ирана, обстоятельствах и времени его появления. «Серая» керамика бытовала в этих районах на протяжении всего III тысячелетия до н.э. или даже ранее, судя по современ­ным датировкам и результатам новых обстоятельных раскопок на главном тепе Горгана — Туренг (Ж.Дейе). Углубление дат «серой» керамики Горгана до последних веков IV тысячеле­тия до н.э., используемое некоторыми археологами как аргумент для «удревнения» ариев или «индоевропейцев» в указанных районах, лишь нагляднее подчеркивает, что появление «серой» керамики никак не может быть связано с индоиранцами. Последние не могли попасть к тому времени в Горган, даже если следовать наиболее ранним из предлагавшихся дат обособления ариев от других индоевропейцев. В конце IV — начале II тысячелетия до н.э. Гиссар и Горган с его огромным числом оседлых поселений той эпохи дают пример развитой земледельческой культуры с «протогородскими» чертами, тогда как для индоиранских племен в период до рас­пада арийского единства (не ранее начала II тысячелетия до н. э.) характерен, как уже говори­лось, совершенно иной хозяйственно-культурный тип. Сделанная на гончарном круге «серая» керамика представляет собой высококачественный образец профессионального ремесла; меж­ду тем в конце IV-начале III тысячелетия арии, точнее (для того, времени), их предки не могли принести с собой сделанную на круге посуду, так как не изготовляли ее и много позлее (ниже мы остановимся на вопросе о том, когда профессионалы-гончары появились у ариев Индии и у тех иранцев, которые оказались в южных странах; но эти традиции, безусловно, не были ни индоиранскими, ни общеиранскими).

Вообще появление «серой» керамики в Гиссаре и Горгане не следует связывать с при­ходом любого нового этноса. Замена расписной керамики нерасписной «серой» шла постепен­но в течение многих веков, без изменения других элементов культуры или при их последова­тельной эволюции. Новшества в керамике помимо изменения стилей, эстетических вкусов, «моды» и т. п. могли также определяться производственными причинами, новыми возможно­стями и интересами профессионального ремесла.

Для III-II тысячелетий до н.э. «серая» керамика в большем или меньшем количестве за­свидетельствована в различных районах Иранского плато и соседних стран. Население части этих районов в начале их «письменной» истории не принадлежало к индоиранцам. В других районах к тому времени известны племена индоиранской группы, что, однако, не дает основа­ний устанавливать время и направление их миграции в зависимости от появления «серой» ке­рамики. Так обстоит дело и с упоминавшейся теорией о происхождении западных иранцев, которая по существу является основой всей концепции об арийской принадлежности «серой» керамики.

Указанная теория исходит из того, что в IX в. до н.э., когда ираноязычное население впервые засвидетельствовано письменными источниками на северо-западе Ирана, там упот­реблялась «серая» керамика, которая имела широкое распространение уже в последней трети II тысячелетия до н.э. Материальная культура этого периода, включая «серую» керамику, свя­зывается с северо-востоком Ирана и соответственно предполагается продвижение оттуда иранцев.

Если даже согласиться с мнением о восточном происхождении «серой» керамики, то это отнюдь не означало бы прихода иранцев с северо-востока Ирана, а лишь свидетельствова­ло бы о распространении оттуда данной керамической техники и ремесленных традиций. Бо­лее того, сходные черты керамического комплекса или других элементов материальной куль­туры на северо-западе и северо-востоке Ирана являются слишком общими, чтобы говорить об их прямой генетической связи; ей противоречит и хронологический разрыв между концом культуры Гиссара III и началом «серокерамической» эпохи в Северо-Западном Иране. «Серая» керамика на северо-западе Ирана бытовала еще в первой половине II тысячелетия до н.э., по­этому ее более широкое распространение в последних веках II тысячелетия можно объяснить местным развитием керамического производства на северо-западе Ирана; здесь, как и в ряде других областей, керамика утрачивала роспись под влиянием различных причин, включая ин­тересы профессионального гончарного ремесла (к качественным видам его продукции при­надлежала «серая» керамика). Многие черты археологической культуры Северо-Западного Ирана последних веков II — начала I тысячелетия до н. э. (особенности погребального обряда, строительные и архитектурные приемы и т.п., а также и традиции самого керамического про­изводства) отличны от характерных черт культуры Гиссара-Горгана; они имеют местные кор­ни или находят аналогии в соседних западных районах Передней Азии, в Закавказье и т. д. Не­зависимо от истоков «серокерамической» культуры Северо-Западного Ирана ее носители не принадлежали к единой этноязыковой группе. Это непосредственно подтверждается данными клинописных источников начала I тысячелетия до н.э. — времени широкого бытования «се­рой» керамики; тогда в районах Северо-Западного Ирана еще обитали этнические группы, происходившие от старого местного населения (в том числе лулубеев, кутиев, хурритов и др.).

Уже поэтому и становление «серокерамической» культуры Северо-Западного Ирана не следует связывать с распространением одного этноса, а тем более — иранского. Если бы воз­никновение данной культурно-керамической общности было результатом прихода иранских племен, они преобладали бы на северо-западе Ирана со времени распространения там «серо­керамических» комплексов, т. е. не позже XIV-XIII вв. до н. э. Материалы клинописных текстов не позволяют говорить о широком расселении там ираноязычных племен ранее XI-X вв. до н. э. Сведения о них появляются начиная с IX в. до н. э. в ассирийских и урартских источниках. Но теми же текстами, относящимися к IX-VIII вв. до н.э., для многих районов Западного Ира­на засвидетельствованы старые этноязыковые группы. Процесс их замещения иранскими, про­текавший в IX-VII вв. до н.э. уже в свете данных письменных источников, не мог начаться в ХП-XIII вв. до н.э.; имеющиеся сведения клинописных текстов XII — начала XI в. До н.э. для некоторых областей на западе Ирана также содержат лишь данные о старых местных языко­вых группах. Поэтому археологические памятники на северо-западе Ирана последних веков II тысячелетия до н. э. должны характеризовать прежде всего культуру автохтонного населения.

Исследование содержащихся в письменных источниках историко-географических и ономастических данных позволяет также сделать важные выводы социально-экономического плана, непосредственно относящиеся к рассматриваемой проблеме. Когда в IX в. до н. э. поя­вились сведения ассирийских и урартских надписей о Северо-Западном Иране, в ряде его рай­онов существовали образования государственного типа с «городскими» центрами. Эти веду­щие политические единицы и экономические центры (все или почти все в IX в., в большинстве в VIII в. и частично в VII в.) принадлежали именно местному населению. Поскольку такие «города» являлись также главными центрами ремесленного производства, то и тип продукции их профессиональных ремесел, включая гончарное, должен был в основном определяться тра­дициями аборигенного населения. Можно, таким образом, утверждать, что «серая» керамика использовалась в Иране неиндоевропейским населением и до, и после прихода иранцев, пере­нявших ее у автохтонов вместе со многими другими особенностями материальной культуры.

Имеются, однако, такие показатели материальной культуры, распространение которых более определенно может быть увязано именно с иранскими племенами. Известно, например, об их роли в развитии всадничества и новых методов коневодства, о чем свидетельствует, в частности, и проникновение соответствующей иранской терминологии в местные языки Пе­редней Азии с первых веков I тысячелетия до н. э. Поэтому элементы культуры, относящиеся к

конному делу, сбруе, всадничеству, некоторым типам оружия и т.п., могут указывать на иран­ский этнос или его влияние. Но как раз они не имеют аналогий в горгано-гиссарской культуре.

Продвижение ираноязычных племен в Иран, очевидно, проходило в последней четвер­ти II — начале I тысячелетия до н. э .

На первых этапах своего расселения они занимали отдельные районы и долины или распространялись по некоторым обширным областям, где сложившаяся политическая ситуа­ция давала им возможность обосноваться. Они, вероятно, частично подчиняли местное насе­ление и ассимилировали его. Иранские имена, засвидетельствованные в источниках IX-VIII вв. до н. э., в основном происходят из языка населения таких местностей: обычно это имена пра­вителей мелких и мельчайших политических единиц. Безусловно, нельзя говорить о том, чпо иранцы составляли верхушечный слой населения, что носители иранских имен были вождями военных дружин, подобно кондотьерам, поступавшим на службу к местным правителям и по­степенно захватывавшим власть в тех или иных районах Ирана (так характеризуются иранские «иммигранты» в работах Ф.Кенига, Дж. Кэмерона, Х.Нюберга и др.).

Продвижение иранских племен в Иран не носило характера завоевания и не сопровож­далось переходом власти на значительных территориях к их представителям. Напротив, уже весьма многочисленное ираноязычное население в IX — начале VII в. до н.э. в основном ока­зывается в зависимости от политических образований, созданных старым местным населением как на территории Ирана (Манна, Элам, Эллипи и др.), так и соседних стран (Ассирия, Урар­ту).

Таким образом, не захват политического господства представителями иранских племен приводил к языковой и культурной иранизации на обширных пространствах. Лишь в тех об­ластях, где на значительных территориях иранский этнический элемент становился преобла­дающим, создавались возглавляемые представителями иранских племен крупные политиче­ские образования, (как это происходило, например, при возникновении Мидийского царства).

Причины, обусловившие широкое распространение иранского этноязыкового элемента, остаются еще недостаточно выясненными, но на некоторые факторы можно указать и сейчас (тем более что они применимы и к проблеме распространения ариев в Индии). Во-первых, иранизация соответствующих областей происходила при значительно большем, чем обычно предполагается, удельном весе пришлого ираноязычного населения (причем последнее со­стояло не из отдельных групп вождей или воинов, а именно из переселявшихся племенных групп, включавших различные слои населения). Во-вторых, уже ко времени появления на тер­ритории Ирана иранских племен они обладали своими весьма развитыми традициями в куль­туре, экономике и социально-политической структуре. Наконец, иранизации местного населе­ния в разных частях Ирана могло способствовать само расселение еще очень близких друг другу по языку, культурным и иным традициям иранских племен по обширной территории, различные районы которой характеризовались большой этнической и языковой пестротой. Но вопреки мнению некоторых ученых, было бы неверным сводить этногенез западноиранских племен и народов к распространению иранского языка при сохранении свойственных прежде местному населению основных этнических черт.

Процессы формирования иранских народностей по характеру и результатам были зна­чительно более сложными. Иранизация ряда территорий, внешне нередко фиксируемая глав­ным образом по распространению иранской речи, сопровождалась коренными изменениями многих других этнических особенностей; это касается также и социальной структуры, полити­ческих институтов, религии и т.д. В течение длительного времени, прежде чем осуществился синтез местных и «пришлых» элементов, их носители продолжали во многом следовать своим традициям, определявшимся их прошлыми историческими судьбами. По имеющимся истори­ческим источникам первых веков I тысячелетия до н.э., еще достаточно ясно можно просле­дить эти различия» между ираноязычным населением и старыми местными этническими группами. Так, именно для последних, судя по данным ассирийских текстов IX-VIII вв., было характерно существование значительных «городских» центров с дворцами и храмами, различ­ными ремесленными производствами, развитыми оседло-земледельческими традициями, включая садоводство и виноградарство и т.п. «Иранцам» же эти черты еще не были свойст­венны во время их расселения в Западном Иране в начале I тысячелетия до н.э. Данные об­

стоятельства следует иметь в виду и при рассмотрении вопроса о» времени распространения ираноязычных племен в Средней Азии и на востоке Иранского плато.

Сведения об этих территориях в точно датированных источниках появляются с VI в. до н.э., хотя к тому и предшествующему времени могут быть отнесены данные «Авесты»; в эпоху составления ее древних разделов на территории Средней Азии, Афганистана и Восточного Ирана уже обитало ираноязычное население. Однако ответа на вопрос, когда же иранские племена пришли в указанные области, «Авеста» не дает. Поэтому для его решения использу­ются археологические материалы.

Как уже говорилось выше, в III — начале II тысячелетия до н.э. в ряде районов на юге Средней Азии и Иранского плато были распространены оседло-земледельческие культуры протогородского типа. Позднее, в первой половине II тысячелетия до н.э., наряду с упадком ряда старых «городских» центров и запустением некоторых районов происходит освоение земледельцами новых областей Средней Азии — на юго-востоке Туркмении и юге Узбекиста­на. Среди памятников этого времени особый интерес представляют материалы тщательно ис­следованного узбекским археологом А.Аскаровым Сапалли-тепа. По археологической перио­дизации исследуемые памятники относятся к переходному периоду Намазга V-VI и к самой эпохе Намазга VI, охватывающей время до конца II тысячелетия до н.э. Сходные комплексы были недавно открыты в Северном Афганистане советским археологом В.И.Сарианиди (па­мятники типа Дашлы).

Для населения всех этих районов характерна культурная близость, а также, видимо, и этническое единство. Многие хозяйственно-культурные черты продолжают традиции старых земледельческих центров более западных областей юга Средней Азии и северо-востока Ирана, что проявляется, в частности, в устойчивых навыках ирригационного земледелия, строитель­ной техники, керамического производства, изготовления глиняной посуды на гончарном кру­ге. И вполне обоснованным выглядит предположение о непосредственных связях во II тысяче­летии до н.э. жителей указанных районов с древним земледельческим населением Иранского плато и юга Средней Азии (которое, как отмечалось, не было арийским). Уже хотя бы поэтому трудно согласиться с мнением о том, что памятники Средней Азии типа Намазга VI и близкие им по культуре комплексы Северного Афганистана того времени принадлежат индоиранским племенам.

Создателей этих археологических памятников нельзя считать ариями и в свете данных о развитии хозяйственно-культурных традиций индоарийцев и иранцев, начиная от общеарий­ского периода до начала ведийской и авестийской эпох. Индоиранцы арийского периода пред­стают как скотоводы-земледельцы, как пастушеские племена, занимавшиеся подсобным зем­леделием. Близкий к ним тип хозяйства свойствен иранцам в общеиранскую эпоху и отражен еще в традиции «Авесты», во многих чертах его сохраняли и индоарии к началу ведийской эпохи. Сопоставление данных «Авесты» и «Ригведы» с реконструируемым «индоиранским состоянием» намечают линию развития, на которой нет места многим признакам «протого­родской» цивилизации, в том числе традициям дворцового или храмового строительства (ср. комплексы типа Дашлы). Сапалли-тепа и ряд других земледельческих памятников на юге Уз­бекистана и Туркмении того времени по хозяйственным и иным показателям, очевидно, также не могли принадлежать племенам индоиранского происхождения. Особенно характерен наи­более «массовый» археологический материал — керамический. Посуда той эпохи из поселе­ний типа Намазга VI, Сапалли, Дашлы и др. в основном сделана на гончарном круге. Индои­ранские же племена не только не пользовались такой посудой в общеарийскую эпоху (как свидетельствуют сравнительные историко-лингвистические данные), но, очевидно, долго не изготовляли ее и потом.

Из иранских племен гончарную посуду стали со временем употреблять лишь те, кото­рые расселились в земледельческих районах Средней Азии и Иранского плато, а продолжав­шие жить в северных степных районах еще и в I тысячелетии до н. э. в основном применяли (и продолжали изготовлять) лепную посуду (либо пользовались также импортной гончарной, как, например, богатые скифы дорогими греческими вазами). Еще более показательны имею­щиеся данные индийских письменных источников: гончары и гончарный круг упоминаются позже гимнов «Ригведы», в текстах поздневедийского времени. Но еще в то время сделанная

на круге посуда, хотя и употреблялась в обыденных целях, считалась чуждой по происхожде­нию, неугодной богам, в ритуальных целях должна была применяться сделанная «от руки» по­суда; в отличие от изготовленной на круге она считалась «отеческой», использовавшейся предками. Известный немецкий индолог В.Рау, специально исследовавший данные ведийских текстов о гончарном производстве, приходит к выводу, что арии впервые узнали гончарный круг от оседлого местного населения лишь после своего прихода в Индию.

Таким образом, по целому ряду особенностей оседло-земледельческие культуры юга Средней Азии и соседних областей Иранского плато между второй четвертью — концом II тысячелетия до н.э. (эпоха Намазга VI) не соответствуют хозяйственному, социальному и культурному типу, который реконструируется для индоиранских племен того времени.

Следующей «археологической» эпохой в истории Средней Азии и примыкающих к ней на юге областей (около X-VII вв. до н. э.) была «эпоха варварской оккупации». Принимая такое название, исследователи полагали, что ее памятники связаны с новыми, «варварскими», пле­менами на данной территории. Однако в последнее время некоторые ученые выступают про­тив подобного определения, подчеркивая преемственность отдельных черт материальной культуры памятников данной эпохи с предшествующим периодом. Но такая преемственность вполне могла сохраняться и при смене этноса (как это имело место, например, и в Западном Иране при распространении там ираноязычного населения). Зато гораздо показательнее дан­ные, характеризующие явный разрыв с традициями предшествующих культур типа Анау- Намазга. На памятниках «эпохи варварской оккупации», в частности, широко распространена новая, лепная, керамика. Особенно характерны не только и не столько сами различия во внеш­нем облике, оформлении и орнаментации посуды, сколько отражение в гончарном производ­стве важных экономических и социальных явлений. Они не были свойственны прежнему ме­стному земледельческому населению: вплоть до конца II тысячелетия до н.э. (и уже много столетий ранее) на местных поселениях широко бытовала изготовленная на круге профессио­нальными гончарами керамика, что свидетельствует также о весьма развитом разделении тру­да и обмене. Напротив, у индоиранских племен употреблялась лепная посуда, а состав отде­лившихся от сельского хозяйства ремесел был ограничен преимущественно металлургией, плотницким или колесничным делом. Так, в «Ригведе» говорится о «плотнике», «тачающем колесницу», но о гончарах в индоарийском обществе того времени данные отсутствуют. И это не случайно дошедшие, а закономерные факты, которые отвечают характеру и составу «арий­ских» ремесел, что вполне соответствует археологическим материалам о ремесленном произ­водстве у «степных» племен.

Судя по сведениям письменных источников, на территориях, где известны памятники «эпохи варварской оккупации», в то время уже должно было распространиться ираноязычное население. Ему, следовательно, принадлежала и лепная керамика этих памятников. Данный факт также заставляет полагать, что иранцы в этих районах впервые стали преобладать в «эпо­ху варварской оккупации»; на протяжении же предшествующей эпохи (Намазга VI) земле­дельческие поселения продолжали занимать аборигенные группы, в основном в тот период еще сохранявшие свою этническую самобытность. Лишь затем, на ранней стадии «эпохи вар­варской оккупации» (примерно к началу I тысячелетия до н.э.), в ряде районов завершилась ассимиляция местного населения с ираноязычным и создание нового этнокультурного типа, чему, естественно, должно было предшествовать время проникновения туда пришлых иран­ских племенных групп.

Имеющиеся археологические материалы позволяют проследить отдельные этапы этого процесса. На северной периферии земледельческого ареала, в его пределах и на самих поселе­ниях эпохи Намазга VI встречается степная керамика. Ее наличие, очевидно, свидетельствует о появлении нового населения. Более того, в тех же районах открыты принадлежавшие самим степнякам погребения и стоянки с лепной керамикой. Учитывая тот факт, что иранские пле­мена, оказавшись в области распространения древних культур Востока, быстро усваивали многие особенности местной материальной культуры, вряд ли можно ожидать более обстоя­тельных археологических доказательств проникновения нового этноса. Продвижение, доку­ментируемое этими археологическими материалами, следует отнести примерно к последней четверти II тысячелетия (или, шире, к последним векам II — началу I тысячелетия до н.э.).

К последним векам II тысячелетия до н. э. относятся и могильники пастушеских племен на юго-востоке Средней Азии, открытые в южных районах Таджикской ССР (работы Б.А.Литвинского, А.М.Мандельштама). Эти племена уже испытали определенное культурное воздействие земледельческого населения или находились с ним в торговых и других контак­тах. Обнаруживается сходство культуры пастушеских племен Средней Азии с близкими им по времени культурами, открытыми на северо-западе Пакистана. Некоторые ученые полагают, что в этих общих чертах отражены особенности идеологии, погребальных обрядов и других обычаев, свойственных ведийским ариям. Оснований для такой конкретной этнической атри­буции пока недостаточно, но более общие историко-лингвистические данные допускают воз­можность того, что упомянутые могильники оставлены предками ведийских или иных арий­ских групп.

В любом случае документируемое археологическими свидетельствами из разных рай­онов Средней Азии продвижение «степных» племен с севера на юг в пределах второй полови­ны II — начала I тысячелетия до н.э. отражает, очевидно, постепенное распространение раз­личных индоиранских групп (включая предков тех иранцев, которые в первой половине I ты­сячелетия до н.э. обитали в восточных областях Иранского плато и на юге Средней Азии). Сказанному соответствуют данные также о времени расселения индоариев на севере Индоста­на и об их хозяйственно-культурном типе в тот период. Рассмотрим эти данные более подроб­но.

Несмотря на длительное изучение индологами различных аспектов «арийской пробле­мы» и последние открытия индийских и пакистанских археологов, имевшие большое значение для понимания историко-культурных процессов, которые происходили на севере Индостана между III-I тысячелетиями до н.э., многие принципиально важные вопросы этнической исто­рии древней Индии той эпохи продолжают оставаться нерешенными, нуждаются в дальней­шей разработке. В распоряжении индологов имеется большое число письменных памятников (начиная с «Ригведы»), позволяющих представить основные черты материальной и духовной культуры индоариев в период их распространения по территории Северной Индии, но точное соотнесение этих свидетельств с материалами археологии во многом еще проблематично.

До открытия городов Хараппской культуры в долине Инда многие ученые утверждали, что именно арии впервые принесли в Индию высокую культуру и цивилизацию; доарийский период в истории Индии трактовался ими как весьма примитивный. Однако систематическое изучение Хараппской культуры после сенсационных раскопок индийских археологов Р.Сахни и Р.Банерджи наглядно подтвердило древность и оригинальность культуры Индостана. После­дующие археологические открытия показали, что типично хараппские памятники были рас­пространены и далеко за пределами самой долины Инда на огромной территории от районов Белуджистана на берегах Аравийского моря до верховий Ганга и от Кашмира и северо­восточных окраин Афганистана до Гуджарата. Хараппская цивилизация процветала задолго до возможного появления на этих территориях ариев. И хотя вплоть до настоящего времени не­которые индийские ученые продолжают» рассматривать Индию как прародину индоариев, точка зрения об арийской основе Харрапской цивилизации принята быть не может.

Она противоречит всем имеющимся данным истории, археологии, лингвистики о Ха- раппской культуре и культуре индоарийских племен в ранний период их расселения по терри­тории Северного Индостана. Это были принципиально разные типы древних социокультурных организмов: Хараппа являлась городской цивилизацией, сходной с древними цивилизациями Ближнего и Среднего Востока III-II тысячелетий до н.э.; общество же индоариев в период их распространения в Индии находилось на более низкой ступени развития, представляло собой иной хозяйственно-культурный тип и было во многом аналогично социальному строю иран­ских племен эпохи «Авесты».

В настоящее время достаточно определенно можно говорить о принадлежности населе­ния Хараппской культуры к дравидам («протодравиды»), К этому вопросу на основании изу­чения этнолингвистической карты древней Индии и языковых данных более позднего времени пришли многие известные лингвисты (Т.Барроу, М.Эмено, В.С.Воробьев-Десятовский и др.). В последнее время все большее число сторонников привлекает и точка зрения о близости про- тодравидийского языка с эламским (И.М.Дьяконов, Д.В.Мак-Алпин и др.), что не только под­

тверждает заключение о дравидоязычности древнего населения долины Инда, а также сосед­них районов Иранского плато, но и является дополнительным аргументом в пользу мнения о связи Хараппы с древними цивилизациями Среднего Востока. Даже в настоящее время драви­доязычная народность брагуи все еще обитает в районах западнее долины Инда (Пакистан, Афганистан, восток Ирана). По мнению некоторых исследователей, области к западу и северо- западу от долины Инда являлись прародиной и других дравидийских народов.

На основе глоттохронологических расчетов дравидологи относят распад протодрави- дийской общности к IV тысячелетию до н. э., когда началось распространение племен этой группы к югу и юго-востоку. Отделение предков брагуи условно датируется рубежом IV и III тысячелетий до н. э. или даже ранее; затем от общего ствола отделялись и предки других со­временных дравидийских народов. Если следовать данной схеме, то в долине Инда группы протодравидов уже должны были находиться в середине III тысячелетия до н. э. (это совпадает с общепринятой датировкой предхараппских и раннехараппских культур данного региона). Двигаясь далее на юг, дравиды появились в Центральной Индии около середины, а в Дека­не — в конце II тысячелетия до н. э. (такое заключение увязывается с современными данными о позднехараппских культурах указанных районов). Кроме того, в результате изучения ха- раппских «надписей» с применением счетно-вычислительной техники советские (Ю.В .Кноро­зов и др.), финские (А.Парпола и др.) и индийские (И.Махадеван) ученые независимо друг от друга пришли к выводу, что языком этих «текстов» был протодравидийский.

Заключение о неарийской основе Хараппской цивилизации не дает, однако, ответа на вопрос — когда и какими путями шло движение арийских племен в Индию. Наряду с памят­никами эпохи расцвета хараппских центров раскопки выявили позднее- и послехараппские культуры, отличные в ряде случаев от типично хараппской. Это дало повод ученым соотно­сить их с индоариями. Особую известность получила теория крупного английского археолога М.Уилера, считавшего, что Хараппская цивилизация пала под мощным натиском ведийских племен. Свое мнение он обосновывал находкой нескольких групп скелетов в Мохенджо-Даро (раскопки Э.Маккея) и на данных «Ригведы» о столкновениях индоариев с местным населени­ем. С ариями связывали также различные памятники послехараппского времени: культуры Джхукар, Джхангар, «могильника Н» в долине Инда (Р.Гейне-Гельдерн, С.Пиготт, С.К. Дик­шит и др.), культуру Банас в Раджастхане (Д.П.Агравал) и даже энеолитические культуры Центральной Индии и Северного Декана (Х.Д.Санкалия). Однако подобные отождествления приняты быть не могут. Они основаны на частных или случайных аналогиях отдельных эле­ментов материальной культуры (формы керамики, металлоизделий и пр.) из Индии II тысяче­летия до н.э. и более западных регионов — Ирана, Передней Азии, Трои и т.д. Но, главное, подобные гипотезы противоречат имеющимся материалам ведийских источников о раннем этапе пребывания индоариев в Индии, данным исторической лингвистики и всему комплексу археологических свидетельств.

Поздне- и послехараппские культуры долины Инда, Раджастхана и Центральной Индии нельзя соотнести с ведийскими племенами в свете как хронологических данных, так и геогра­фического размещения. Карбонный анализ датирует поздние слои в хараппских городах доли­ны Инда и позднехараппские культуры этого региона XVIII-XVI вв. до н.э., культуру Банас в Раджастхане 2000-1200 гг. до н.э. и центрально-индийский энеолит — 1700-1100 гг. до н.э. «Ригведа» же, как полагает большинство исследователей, была создана на рубеже II и I тыся­челетий до н.э. (XII-X вв. до н.э.).

Иным был и географический ареал сложения ведийских гимнов. Еще в 20-30-х годах индологи на основе данных «Ригведы» очертили возможную область распространения ариев эпохи оформления гимнов в единое собрание — Северо-Восточный Пенджаб. В пользу точки зрения о соотнесении «Ригведы» с Пенджабом говорят гидронимы и топонимы, встречающие­ся в ее тексте. Пенджаб являлся центром «ригведийской географии». Главной рекой считалась Сарасвати, создатели «Ригведы» знали об Инде и реках Пенджаба. Показательно, что названия рек Ганг и Ямуна встречаются крайне редко (Ямуна упоминается три раза, Ганг — всего один раз, и то в поздней, X мандале; индоариям эпохи «Ригведы» хорошо были известны Гималаи; о горах Виндхья они еще не знали).

Отпал и один из основных аргументов сторонников точки зрения о разгроме ариями ха- раппских центров долины Инда: американский ученый Г.Ф.Дейлс, детально изучив страти­графию поселения в Мохенджо-Даро, пришел к выводу, что скелеты, о которых писали Э. Маккей и М. Уилер, принадлежат к разным слоям и соответственно к разным периодам в жизни города, а не только к верхнему слою, как считали раньше, и таким образом не связаны с «заключительным аккордом» в истории Мохенджо-Даро. Необоснованным выглядит сейчас и мнение М.Уилера, считавшего индоариев создателями «культуры могильника Н» в Хараппе: известный индийский археолог Х.Д.Санкалия недавно убедительно показал, что население, связанное с «культурой могильника Н», в этническом и культурном отношениях незначитель­но отличалось от хараппцев.

Таким образом, ни одну из известных послехараппских культур бассейна Инда, Запад­ной и Центральной Индии неправомерно увязывать с индоариями, по крайней мере с индоа­рийскими племенами, создавшими «Ригведу».

Вместе с тем археологические материалы свидетельствуют об упадке, который со вре­менем стала переживать Хараппская цивилизация (сходные процессы захватили, как говори­лось, также городские и протогородские культуры Ирана и юга Средней Азии и, видимо, име­ли во многом аналогичные причины). Упадок особенно был заметен в главных центрах доли­ны Инда. В Мохенджо-Даро на развалинах общественных зданий вырастают крохотные жи­лища, как бы вторгаясь на главные улицы; ослабевает муниципальный надзор. В Хараппе в этот поздний период многие строения приходят в негодность, а затем забрасываются; наруша­ется внутренняя и внешняя торговля. Постепенная трансформация Хараппской культуры за­хватила не только долину Инда, но и другие районы. Клонится к упадку и такой крупный центр, как Лотхал — на западном побережье Индии; начиная с XVIII-XVII вв. до н.э. наруша­ются его связи с главными городами долины Инда.

Исследователи ссылаются на различные причины заката Хараппской цивилизации: из­менение климата, наводнения, высыхание рек, тектонические толчки, истощение экономиче­ских ресурсов долины Инда. Такие гипотезы, возможно, справедливы для объяснения причин упадка отдельных городских центров, но они не дают ответа на вопрос, почему в определен­ный период Хараппская цивилизация в целом переживала кризис. Очевидно, в основе лежали более общие причины внутреннего характера, связанные с социально-экономической структу­рой хараппского общества.

Одним из результатов кризиса Хараппской цивилизации явилось то, что население ста­рых хараппских центров и давно обжитых районов стало широко осваивать новые территории. Выходцы из индских городов двигаются на юг и восток и создают там новые поселения (сход­ный процесс происходил на востоке Ирана и юге Средней Азии в период упадка там протого­родских цивилизаций).

Вывод о коренных — внутренних — причинах падения главных хараппских центров ни в коей мере не исключает, однако, и значительную роль внешнего фактора — вторжения ино­земных племен, которые в ряде поселений довершили упадок хараппских городов. Это прояв­лялось, например, в укреплении оборонительной системы, в создании специальных построек для отражения нападения врага и т.д. Судя по раскопкам в Мохенджо-Даро, последний этап в жизни города был отмечен весьма странным на первый взгляд усилением контактов с культу­рами Белуджистана. Вряд ли в это трудное для города время могла значительно оживиться торговля с соседними областями; скорее всего «белуджистанское влияние» надо объяснять проникновением племен из Белуджистана в долину Инда в период ослабления хараппских центров. Именно с племенами Белуджистана, но не с ариями следует, очевидно, связывать и послехараппские культуры Джхукар и Джхангар.

Какую же археологическую культуру Северного Индостана послехараппской эпохи можно соотнести с индоариями? Для ответа на этот вопрос следует исходить прежде всего из данных ведийских источников, которые позволяют восстановить характерные черты матери­альной и духовной культуры индоарийских племен, обитавших в эпоху сложения гимнов «Ригведы» в районах Пенджаба и примыкающих территориях. Исходя из двух необходимых условий, которые следует предъявлять к археологической культуре, сопоставляемой с индои­ранскими племенами, — хронологических рамок и географического ареала, известный индий­

ский археолог Б.Б. Лал высказал идею о связи ведийских племен с «культурой серой расписной керамики». Данная точка зрения и сейчас представляется наиболее приемлемой. «Культура серой расписной керамики», названная так по одному из видов посуды ее керамического ком­плекса, обнаружена в Восточном Пенджабе, Хариане, в верховьях Ганга и Джамны, в ряде районов Ганго-Джамнского бассейна, в Раджастхане. До недавнего времени нижняя граница этой культуры, по данным карбонного анализа, датировалась рубежом II-I тысячелетий до н. э., но большинство раскопанных поселений относится к 800-500 гг. до н.э. В последние годы в Пенджабе, Хариане, Кашмире и Джамму выявлен более ранний этап «культуры серой распис­ной керамики», предшествующий X в. до н.э. (раскопки Дж. П. Джоши), что дает возможность выделить две ее стадии: первую — ранее X в. до н. э. (в более северных районах) и вторую (ус­ловно) — около 1000-500 гг. до н.э., охватывающую в основном поселения к югу от Пенджа­ба.

В совокупности археологические материалы, связанные с «культурой серой расписной керамики», могут быть соотнесены с ранними письменными свидетельствами об индоариях: если первая стадия, памятники которой относятся преимущественно к Восточному Пенджабу и Хариане, может быть условно сопоставлена с эпохой «Ригведы», то вторая по времени и по ареалу распространения — с данными ведийских сочинений послеригведийского периода (поздними Самхитами, Брахманами, Араньяками и Упанишадами, датируемыми первой поло­виной — серединой I тысячелетия до н. э.).

Судя по материалам «Ригведы», индоарии уже в тот период вступили в тесное взаимо­действие с местным доарийским населением. В гимнах упоминается об их столкновениях с племенами, которые произносят «оскверняющие» слова, не почитают истинных (т.е. арий­ских) богов, следуют странным обычаям и ритуалам. Данные лингвистики позволяют просле­дить процесс взаимодействия индоариев с доарийскими этносами — протомундами и протод­равидами (труды Т.Барроу, М.Эмено, Ф.Кейпера, М.Майрхофера, Я.Гонды). В «Ригведе» встречается несколько слов с явно мундской (и шире — аустроазиатской) этимологией; они относятся к названиям растений и животных, сфере духовной и материальной культуры. Так, согласно Я.Гонде, вполне возможна протомундская этимология встречающегося в «Ригведе» слова «балбаджа». Эта название особой травы, которая употреблялась в религиозных церемо­ниях (о ней сообщается также в «Атхарваведе», «Яджурведе» и более поздних текстах). Ри­туалы играли в жизни ригведийских племен столь важную роль, что нет ничего удивительного в заимствовании индоариями некоторых местных растений (и их названий), якобы дарующих «магическую силу». Особо следует упомянуть о слове «лангалам» — плуг (оно, по мнению известных лингвистов, мундского происхождения). Это слово упоминается уже в «Ригведе», а затем часто встречается в более поздних ведийских текстах, начиная с «Атхарваведы». Заим­ствование индоариями этого важного хозяйственного термина хорошо объяснимо с общих ис­торико-культурных позиций: ведийские племена вступили в контакты с протомундами (их ос­новным занятием было земледелие) в период, когда начинался переход индоариев к освоению речных долин. Археологически с протомундами связывается культура «медных кладов и жел­той керамики», распространенная в долине Ганга. На ряде поселений слои этой культуры зале­гают под слоями «культуры серой расписной керамики».

Остается, однако, не совсем ясным первоначальный ареал ранних контактов ригведий- ских племен с протомундами: гимны «Ригведы» были оформлены, как уже говорилось, в Вос­точном Пенджабе, где пока не обнаружено поселений «культуры медных кладов и желтой ке­рамики», но следует иметь в виду, что в «Ригведе» упоминаются Джамна и Ганг (кстати, само слово «Ганга», по мнению ряда исследователей, аустроазиатского происхождения). Кроме то­го, новые археологические исследования в Свате показали, что в этом районе во II тысячеле­тии до н. э. появляется желтая керамика, сходная с керамикой «культуры медных кладов», по­селения которой обнаружены в верховьях Ганга. Создатели этой энеолитической культуры достигали, хотя и эпизодически, областей Пенджаба и даже более отдаленных районов (дви­жение протомундов из восточных областей к западу и северу, к верховьям Ганга и Джамны, засвидетельствовано раскопками поселений «культуры медных кладов и желтой керамики»). Можно, таким образом, предположить, что заимствование ригведийскими племенами мунд- ских слов произошло в первый период контактов индоариев с протомундами — в верховьях

Ганга и Джамны или даже в юго-восточных районах Пенджаба. Следует особо упомянуть и о мнении крупнейшего знатока мундских языков Ф.Б.Я.Кёйпера: ко времени прихода ариев про- томундская языковая область распространялась вплоть до долины Инда. Свидетельством ран­них контактов индоариев с племенами мундской группы может служить имя Шамбары — главного соперника Индры, по «Ригведе». Полагают, что это «мундское имя» (М. Майрхофер, Т.Барроу, Ф.Б.Я.Кёйпер).

Как и в эпоху «Ригведы», незначительное влияние мундского субстрата прослеживает­ся и в период поздних Самхит и Брахман. Несколько слов мундского происхождения встреча­ется в «Атхарваведе». Они относятся к бытовой лексике и названиям растений: «удумбара», которое употреблялось в религиозных церемониях (упоминаются также амулеты из удумба- ры); «баджа», якобы изгонявшее злых духов. Не случайно, что в «Атхарваведе» — своего рода «книге заговоров и заклинаний», тесно связанной с народными магическими обрядами, встре­чаются отражающие мундский субстрат слова и термины именно обрядового характера.

«Атхарваведа» и особенно Брахманы и Упанишады по времени значительно моложе «Ригведы» и оформлялись в более восточных районах Индии. Вероятно, протомундские слова были включены в эти ведийские тексты в результате контактов ведийских племен с мундами (протомундами) в период расселения индоариев по долине Ганга и освоения ими восточных областей (скорее всего, на последнем этапе «культуры серой расписной керамики», т.е. до VI- V вв. до н.э.). По мнению известного специалиста по языкам Индостана Г.Грирсона, в древно­сти зона обитания мундских племен была значительно шире — они жили в пригималайских областях, в Ганго-Джамнской долине и в Центральной Индии. Этот вывод хорошо увязывает­ся с данными археологии о возможном ареале контактов индоариев с протомундами не только в ведийский период, но и в последующую эпоху. Большая часть мундских заимствований представлена в санскритских текстах конца I тысячелетия до н.э. (т.е. уже в период распро­странения «культуры северной черной лощеной керамики») не только в Восточной, но и в Центральной Индии. Показателен характер этих заимствований: как и в более раннее время, санскрит обогащался обычно за счет отдельных хозяйственных и бытовых терминов, названий местных растений и животных (антилопа, крыса, бамбук, хлопок, бетель и т.д.). Эти лингвис­тические данные, говорящие о возросшем влиянии мундского субстрата на санскрит во второй половине I тысячелетия до н.э., хорошо согласуются с материалами санскритских сочинений, свидетельствующими об отношениях индоариев с местными племенами Восточной Индии (прежде всего данные литературы Сутр, Шастр, эпоса).

Более весомым было воздействие дравидийского субстрата на арийские языки Индии. Исследователям еще предстоит выделить различные зоны, определить степень этого влияния в разные периоды. В настоящее время подвергается справедливой критике существовавшая у дравидологов тенденция преувеличивать степень воздействия дравидийских языков на санск­рит: многие слова, некогда» считавшиеся»«безусловно заимствованными санскритом из дра­видийского, получают иную этимологию, основанную на сравнительных индоевропейских ма­териалах.

Тем не менее уже в «Ригведе» встречается несколько слов, которые можно считать дра­видийскими: «улукхала» — ступка, «кунда» — горшок, «майура» — павлин и др. Малое число дравидийских заимствований в «Ригведе» логично было бы объяснить особым характером этого священного текста, авторы которого строго оберегали его неприкосновенность, а также отражением в гимнах так называемого доиндийского этапа в истории ариев. Хотя теперь бла­годаря новым раскопкам индийских археологов установлена непосредственная связь «культу­ры серой расписной керамики», условно соотносимой с индоариями, с более ранними по вре­мени хараппскими поселениями в Восточном Пенджабе и Хариане (раскопки Дж. П. Джоши), взаимодействие индоариев с дравидоязычным населением в этот период было, по-видимому, непродолжительным, а первые контакты не вели к активной ассимиляции. Показательно, что очень немного дравидийских слов было «приобретено» и в эпоху поздних Самхит и Брахман.

Подавляющее большинство дравидийских заимствований появляется в санскрите на ранней стадии классического периода и впервые зафиксировано в трудах Панини (V-IV вв. до н. э.), Патанджали (II в. до н.э.), в эпосе, в литературе Сутр. Палийские тексты свидетельству­ют, что процесс заимствования индоариями дравидийских слов протекал весьма интенсивно в

период кодификации сочинений на пали (IV-II вв. до н.э.). Однако в позднесанскритской лите­ратуре число дравидийских инноваций уже незначительно. Т. Барроу справедливо отмечал, что период активного заимствования из дравидийских языков закончился к началу нашей эры. Значит, именно во второй половине I тысячелетия до н. э. индоарийско-дравидийские контакты были наиболее тесными. Археологически это сопоставимо с эпохой «культуры северной чер­ной лощеной керамики», распространенной не только в долине Ганга, но и в Восточной, За­падной и Центральной Индии.

Ознакомление с основным дравидийским пластом в санскрите показывает, что индоа­рии, как и в более ранний период, заимствовали у дравидоязычного населения прежде всего слова, связанные с малознакомой им флорой и фауной вновь осваиваемых территорий, а также термины хозяйственного и бытового характера. Я.Гонда отметил, что названия некоторых рек и гор, встречающиеся в ведийских и даже более поздних текстах, хотя и выступают в санскри- тизированной форме, по происхождению являются дравидийскими и аустроазиатскими. Есте­ственно, взаимоотношения индоариев с дравидами, впрочем, как и с мундами, не сводились к лексическому обогащению санскрита, а выражались в заимствовании у местных племен неко­торых элементов их материальной и духовной культуры.

Таким образом, лингвистические материалы дают возможность очертить и временные рамки влияния местных субстратов на санскрит — процесса, который прошел в своем разви­тии несколько этапов. В истории индоарийско-дравидийских и индоарийско-мундских контак­тов следует выделять ранневедийский и поздневедийский периоды, а также эпоху, хронологи­ческими границами которой были конец поздневедийского этапа и время сложения классиче­ского санскрита. Наибольшее влияние местных традиций (по данным лингвистики) хроноло­гически падает на вторую половину I тысячелетия до н. э.; предшествующий же и последую­щий периоды отмечены значительно менее интенсивным характером такого воздействия. Это может быть в полной мере объяснено после того, как будет более объемно выявлен механизм взаимоотношений индоарийской и доарийских культур Северной Индии и детально проанали­зирован весь фонд неарийских элементов. Однако и сейчас можно высказать некоторые общие соображения.

Прежде всего следует еще раз подчеркнуть особый характер «Ригведы» как текста свя­щенного, культового, передававшегося в строго фиксированных рамках и тем самым почти не подверженного свободным интерполяциям и внешним включениям. Эта специфика древней­шей из Самхит была, хотя, возможно, и не в столь явно выраженной форме, присуща всей ве­дийской литературе (исключение, пожалуй, составляет лишь «Атхарваведа» — «веда заклина­ний», которая в отличие от остальных трех Самхит, связанных с ритуалом сомы, ориентирова­на на домашние ритуалы и затрагивает различные стороны повседневной жизни древних ин­дийцев). Для раннего периода ведийские тексты — единственные письменные источники, ко­торые имеются в распоряжении ученых. Возможно, их функциональная специфика заслонила от нас подлинный характер контактов «пришлых» и «местных» этнокультурных структур. Иное дело эпос, литература Сутр (преимущественно Грихья-сутры), грамматические и науч­ные трактаты (прежде всего по медицине), а также палийские буддийские сочинения. Несмот­ря на особенности каждого из этих жанров, им присущ значительно более «открытый» харак­тер по сравнению с ведийскими текстами, они не столь строго ортодоксальны и охватывают широкий спектр проявлений человеческой деятельности. Буддийская литература по своей на­правленности была более народной, чем ведийские и брахманские сборники, отличалась и их аудитория. Подобным образом следует, видимо, объяснять почти полное отсутствие субстрат­ных влияний в дошедших текстах на древнеиранских языках — памятники которых, впрочем, и во много раз меньше по объему и лексическому материалу, чем ведийская литература, — в священной книге иранцев «Авесте» и в ахеменидских древнеперсидских надписях, во многом также следующих определенной религиозно-идеологической и традиционной языковой норме. В древнеперсидском известны, например, лишь единичные лексические заимствования: «ди- пи» — надпись, текст (из эламского) и «машка» — меха для переправы по воде, кожаная лодка (из семитских языков). Между тем персы уже долгое время находились в контактах со старым местным иранским и переднеазиатским населением, испытали большое влияние древней элам­ской культуры и значительное время были в политической зависимости от Элама. Если бы до

нас дошли древние западноиранские священные гимны и эпические песни (об их существова­нии свидетельствуют и данные античных источников), они, безусловно, были бы во многом сходны с авестийскими и ведийскими гимнами, а также, очевидно, не упоминали бы таких слов, как «дипи» (последнее, кстати, проникло через иранское посредство из ахеменидской эпохи и в индийские языки, где употреблялось в формах «дипи», «липи»).

Объяснение неравномерности процесса индоарийских и местных языковых и — ши­ре — этнокультурных взаимоотношений едва ли, однако, можно сводить лишь к специфике дошедших до нас памятников древнеиндийской литературы. Думается, что, учитывая это дей­ствительно важное обстоятельство, следует обратиться и к конкретной исторической ситуа­ции, для которой характерны довольно сложные контакты индоариев и неарийских племен и народов, контакты, протекавшие в разные хронологические эпохи и на различных территори­ях, где роль местных субстратов не могла быть одинаковой, а также на разных этапах соци­ально-политического и культурного развития самого индоарийского населения.

В период появления ариев в Индии и в ранний период их расселения по стране встречи ригведийских племен с местными жителями были отмечены взаимной отчужденностью и вра­ждебностью. «Барьер недоверия» способствовал сохранению изоляции, а если устанавлива­лись контакты, то они сводились преимущественно к сфере военной и хозяйственной деятель­ности. Такое положение сохранялось, очевидно, в течение довольно долгого времени, когда арии, продвигаясь в глубь страны, осваивали новые территории, переходя постепенно и к ино­му укладу жизни. Со временем менялась социальная и экономическая структура ведийского общества (особенно если учесть, что индоарии встретили местные племена и народы с различ­ной общественной структурой); значительные сдвиги наметились и в индоарийской культуре, налаживались более регулярные контакты с местным населением.

В этот период индоарии заимствовали многие местные верования и культы. Создава­лась общеиндийская (пока только в рамках Северной Индии) культурная общность. В долине Ганга возникают первые государственные образования, закрепляется сословно-кастовая сис­тема, на основе ведизма складывается брахманизм-индуизм, вобравший верования различных автохтонных этнических групп. Однако даже в этот период наиболее тесных контактов индоа- риев и местных племен последние продолжают сохранять свою этнокультурную специфику. Но в целом взаимодействие культур, проходившее также и в условиях билингвизма, было весьма ощутимым при повседневных контактах широких слоев населения, хотя этот процесс и не получил адекватного отражения в дошедших до нас текстах.

Само местное доарийское население Индостана составляли не только дравидийские и мундские племена. Можно, например, упомянуть и о представителях тибето-бирманской язы­ковой группы, хотя явных следов влияния этих диалектов на индоарийский пока не обнаруже­но. Исследования лингвистов и антропологов указывают на существование древних связей ти­бето-бирманских народов, но вопрос о времени их появления в Индии чрезвычайно сложен и еще не получил однозначного решения. Однако, по мнению ряда ученых, к этой группе при­надлежали и некоторые племена, упоминаемые уже в Ведах, в том числе обитавшие преиму­щественно в предгималайских районах Восточной Индии.

Следует также подчеркнуть, что взаимодействие местных доарийских культур с индоа­риями было процессом взаимного обогащения, обмена культурными ценностями, способство­вало подъему материальной культуры различных этнических компонентов намечавшегося синтеза. На этот процесс указывают материалы археологии, но особенно ясно он прослежива­ется по данным лингвистики. Судя по лексике дравидийских языков, уже весьма рано (в ве­дийскую эпоху и в первый этап послеведийского периода) в дравидийские языки проникают индоарийские слова, отражающие влияние индоариев на дравидоязычный этнос (термины, связанные с технологическими навыками, в том числе для обозначения колесного транспорта, металлических орудий и т. д.).

Однако, несмотря на заметное влияние различных субстратов, при оценке этнической и культурной истории Северной Индии в I тысячелетии до н.э. прежде всего следует исходить из развития, традиций самого индоарийского населения. И здесь материалы ведийской литерату­ры и археологии («культура серой расписной керамики») приобретают особое значение. По материалам ведийской литературы можно, в частности, определить пути расселения индоа­

рийских племен по долине Ганга к Косале и Видехе, что хорошо согласуется с этапами рас­пространения носителей «культуры серой расписной керамики». Судя по свидетельствам поздних Самхит, Брахман и Упанишад, ведийские племена постепенно расселились по всей долине Ганга, и Пенджаб во многом потерял свое прежнее значение в истории этих племен (авторы «Шатапатха» и «Айтарея» Брахман даже выражают явное пренебрежение к населе­нию Запада).

Данные ведийской литературы о хозяйственно-культурном облике и развитии индоа­рийских племен также вполне сопоставимы с материалами «культуры серой расписной кера­мики» на двух упомянутых этапах ее бытования. Как и арии эпохи «Ригведы», носители этой культуры еще не знали железа и пользовались медными орудиями, были скотоводами- земледельцами; они жили в круглых и полукруглых хижинах с бамбуковыми и деревянными подпорками и тростниковыми крышами. В таких небольших по размерам хижинах проживало по 7-10 человек. Находки примитивных сельскохозяйственных орудий, зернотерок, состав злаков указывают на характер земледелия, еще не имевшего того особого значения в хозяйст­ве, какое оно приобрело позже. О роли скотоводства свидетельствуют находки большого чис­ла костей крупного рогатого скота, овец и коз. Важное значение в жизни этих племен имела лошадь; в качестве транспорта использовались повозки, в которые запрягались волы и, воз­можно, лошади (при раскопках найдены игрушечные колеса и модели повозок из терракоты). Некоторые данные указывают на существование культов огня, коня и птиц. Использовалась керамика, сделанная в основном на гончарном круге, но часть посуды изготовлялась вручную. Вначале керамика не расписывалась, затем процент расписной посуды возрастает (показатель­но, что это изменение проявилось не сразу, а после длительного культурного взаимодействия с местным населением).

Раскопки позволяют проследить определенное развитие культуры в рамках раннего этапа, что особенно наглядно отразилось на изменении строительной техники. Бамбуковые хижины сменяются глинобитными постройками, а затем начинают применять кирпич (но не обожженный, как в эпоху Хараппы). Однако размеры строений остаются небольшими. Самый крупный (из открытых) «глиняный дом» состоял из 13 маленьких комнат и коридора и, воз­можно, являлся резиденцией племенного вождя. Естественно, что для того времени не может быть и речи о каких-либо огромных дворцах, где, по описаниям древнеиндийских эпических сочинений, жили цари и герои — основные персонажи «Махабхараты», события которой (или их первооснову) многие исследователи относят ко времени около 1000 г. до н.э. Эти красоч­ные описания — результат поэтического воображения древних бардов, отражение реалий бо­лее поздних эпох, когда проходило окончательное сложение дошедших до нас версий древне­индийского эпоса. А на рубеже II-I тысячелетий до н.э. (и даже позднее) вожди и знатные вои­ны индоариев жили в условиях, более близких к тем, в которых обитали их далекие предки в «индоиранскую эпоху», когда уже возникли и некоторые эпические сюжеты, развивавшиеся затем на земле Индии и вошедшие в «Махабхарату».

На второй стадии своего развития «культура серой расписной керамики», продолжая предшествующие традиции, приобретает некоторые качественно новые черты. С переходом к употреблению железа (уже знакомого и авторам поздневедийских текстов) стало возможным быстрое продвижение по новым территориям и превращение лесных массивов в районы, при­годные для земледелия и скотоводства. Хозяйственные и бытовые черты второго этапа «куль­туры серой расписной керамики» хорошо сопоставляются с данными поздневедийской лите­ратуры (поселения рассматриваемой культуры, как уже говорилось, открыты в основном в тех же областях, где проходило оформление поздневедийских сочинений). По сравнению с пре­дыдущим периодом более высокого уровня достигает земледелие (но оно все еще имеет огра­ниченный характер). На поселениях этого времени наряду с ячменем и пшеницей обнаружен рис (хорошо известный и в поздневедийскую эпоху; впервые он упоминается в «Атхарваведе»; индоарии познакомились с ним, очевидно, под влиянием местного населения). Вместе с тем материалы и археологии, и письменных источников указывают на большое значение ското­водства; особую роль продолжает играть коневодство. Определенный прогресс заметен и в строительстве: возводятся более прочные укрепления, строятся алтари (очевидно, под влияни­ем хараппских представлений), широко применяется кирпич, но, судя по археологическим ма­

териалам и свидетельствам поздневедийской литературы, обожженный кирпич еще не упот­реблялся. Небольшие размеры и тип поселений указывают скорее на временный характер оби­тания, чем на длительную оседлоземледельческую традицию. Крупных зданий дворцового ти­па не обнаружено и для этого периода. Ремесло еще не достигло высокой специализации (не получила широкого развития и торговля, отсутствовали стандартизированные меры веса, как это было в Хараппе).

Несмотря на постепенное развитие самого индоарийского общества в ведийскую эпоху и влияние традиций доарийского населения, даже на втором этапе «культуры серой расписной керамики» ее носители не достигли уровня урбанизации, и лишь в самом конце описываемого периода можно говорить о начальной стадии этого процесса (само слово «нагара» — город, городское поселение впервые встречается в Араньяках; по мнению лингвистов, оно дравидий­ского происхождения, сравните тамильское «накар» — город, дворец, храм). До этого же вре­мени индоарии еще не имели храмовых комплексов, каких-либо крупных культовых сооруже­ний.

В совокупности данные о длительном хозяйственном и социальном развитии в эпоху «культуры серой расписной керамики» ясно показывают, что ее носители в начале этой эпохи по образу жизни и общему хозяйственно-культурному типу резко отличались от населения как Хараппской цивилизации, так и старых оседлоземледельческих культур Иранского плато и юга Средней Азии. Независимо от указанных археологических материалов о том же качест­венном различии говорят и свидетельства ведийской литературы, начиная с «Ригведы». Со­поставление двух групп источников — памятников словесности и археологии — еще нагляд­нее показывает, в каких хозяйственных и культурных условиях реализовались социально­политические институты и складывались идеологические представления ведийских ариев. Это особенно важно для эпохи «Ригведы» — одного из основных источников, по которым рекон­струируют особенности социально-политической организации и культуры не только индои­ранцев, но и индоевропейцев в целом.

Восстанавливаемая таким образом «модель» первоначального распространения арий­ских племен в Индии сопоставима с материалами об арийских племенах Восточного Ирана и Средней Азии (таковы более скудные в сравнении с ведийскими данные авестийской тради­ции) и Западного Ирана (по фрагментарным, но точно датируемым сведениям иноземных ис­точников). Для каждой из указанных трех групп индоиранских племен вырисовывается сход­ная картина: развиваясь в различных исторических условиях, вступая во взаимодействие с разными этнокультурными организмами и заимствуя у местного населения те или иные эле­менты материальной и духовной культуры, арии Ирана, Индии, Средней Азии сохраняли во многом одинаковый хозяйственно-культурный и социальный тип, определяющийся общим наследием их развития в предшествующие эпохи. Это дает возможность более определенно выделить черты, присущие индоиранским племенам ко времени их распространения в упомя­нутых странах (в пределах второй половины II — начале I тысячелетия до н.э.). Общие черты хозяйства, быта, социальной культуры, а также идеологии восходят к периоду совместного обитания предков иранцев Средней Азии и Ирана и ариев Индии вне ареала ранних оседло­земледельческих цивилизаций этих стран — в северной степной зоне (по крайней мере до пер­вых веков II тысячелетия до н. э.); другие же племена арийской группы продолжали обитать в степях.

Позже в степной зоне сложилась самобытная скифская культура; другие индоиранские племена сыграли большую роль в создании великих цивилизаций Средней Азии, Ирана, Ин­дии. Однако все они в своем культурном наследии долго сохраняли особенности, сложившие­ся еще в арийскую эпоху, период их пребывания в степном регионе. К ним принадлежат и единые по происхождению религиозно-мифологические представления, и эпические мотивы. Общую основу имеют и те скифские, иранские и индийские мифологические сюжеты, которые рассмотрены в предлагаемой читателю книге.

<< | >>
Источник: Г.М. БОНГАРД-ЛЕВИН, Э.А. ГРАНТОВСКИЙ. ОТ СКИФИИ ДО ИНДИИ. ДРЕВНИЕ АРИИ: МИФЫ И ИСТОРИЯ. М.: Мысль,1983. — 206 с.. 1983

Еще по теме ДРЕВНИЕ АРИИ: ПРАРОДИНА, ВРЕМЯ И ПУТИ РАССЕЛЕНИЯ:

  1. 4. ПУТИ РАЗВИТИЯ ДРЕВНЕГО ОБЩЕСТВА. ПОЛИС И ВОЗНИКНОВЕНИЕ АНТИЧНОГО ПУТИ РАЗВИТИЯ
  2. § 2. Доколонизационные сношения этрусков с Кампанией. Причины, время, пути и отправные пункты этрусской колонизации
  3. ОТ СКИФИИ ДО ИНДИИ. ДРЕВНИЕ АРИИ: МИФЫ И ИСТОРИЯ
  4. § 2. Причины, исходные центры колонизации, пути и время проникновения этрусков Вопрос об этапах колонизации
  5. Г.М. БОНГАРД-ЛЕВИН, Э.А. ГРАНТОВСКИЙ. ОТ СКИФИИ ДО ИНДИИ. ДРЕВНИЕ АРИИ: МИФЫ И ИСТОРИЯ. М.: Мысль,1983. — 206 с., 1983
  6. ГЛAB А 2 ПРОБЛЕМА РАННЕИНДОЕВРОПЕИСКОИ ПРАРОДИНЫ (ДРЕВНЕЙШИЕ ПРАИНДОЕВРОПЕЙЦЫ В МАЛОЙ АЗИИ)
  7. АРИИ
  8. АРИИ И ФИННО-УГРЫ
  9. Расселение славян по Восточно-Европейской равнине.
  10. Расселение племен на запад
  11. 3. Научные дискуссии о происхождении и расселении восточных славян.
  12. Расселение людей и природный фон позднего палеолита
  13. Между переселением и расселением
  14. ОТКРЫТИЕ ПРАРОДИНЫ АРИЕВ
  15. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАССЕЛЕНИЕ ФРИЗОВ
  16. РЕЦЕНЗИИ НА МОНОГРАФИЮ В. А. САФРОНОВА «ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ ПРАРОДИНЫ»
  17. Происхождение славян и споры об их прародине.
  18. ГЛАВА З ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ НИША ПОЗДНЕИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРАРОДИНЫ
  19. 3- Современное состояние проблемы арийской прародины
  20. Языковые семьи и Индоевропейская прародина