<<
>>

2- Материалы и формы посуды

Определенной символикой наделялось, конечно, не только содержимое посуды, нои материал, из которого она изготавливалась. Материал, как увидим мы ниже, не всегда предопределялся технологической необходимостью, с другой стороны, технология диктовала состав замеса керамики (не говоря уж о сосудах из дерева и др.), форму и даже орнаментацию посуды.

В качестве древнейшей посуды могли использоваться естественные ёмкости — обломки черепов, прежде всего. Возникновение такой посудыуходитвиалеолит, однако её реминисценции прослеживаются, в частности, и в энеолите—бронзе степей. Чаши

«•

из человеческих черепов или их обломки вместе с фрагментами керамики засви­детельствованы в постмариупольском к. 3 у села Булаховка [322. с. 14], враннеямном или раннем кеми-обннскомп. 1 к. 7 у ст. Кубанская [ 190. с. 68], в раннекатакомбном п. 7 к. 1 —I у с. Кайры [967, с. 26—27]. Большинство таких случаев относится к позд не­катакомбному периоау [486. с. 14—15]. причём помешенные вместо головы чаши изготавливались иногда изостеокерамической, т. е. костно-глиняной массы [648, с. 50]. Эти случаи рассмотрены в разделе о человеческих жертвоприношениях; вспомним, что все они носят отчетливый магический характер и связаны с идеей преодоления небьпия Показательно, что типологический ряд чаш из черепов в позднекатакомбных п. 19 и п. 116 у с. Пелагеевка завершился в п. 12 сосудом «из рассыпчатой массы сине­пепельного цвета. напоминающей внешне золу с примесью жира. По определению В. Ф. Петруня, это зола из пережжённых костей черепа человека* [929, с. 89—91] Немаловажно, что в разнокультурных (скорченном и вытянутом) п. 19 и п. 12 находились при этоми обычные сосуды. Посуда из остеокерамической массы—правда, без должного анализа — засвидетельствована и в других позднекатакомбных погребе­ниях Нижнего Поднепровья [467, с. 29; 782. с. 94—95; 928, с. 33].

Выше, при рассмотрении окраски сосуда из п.

12 и связанных с ним человеческих жертвоприношений, было обнаруженоегосхождениес образами индоарийских Сави- тараи Праяжапати. Мифологема о вознесении к звёздам головы последнего [537, с. 3&. 48] сопоставима с изображением человеческой головы на жертвеннике под астральный символом на одной из шумеро-аккадских печатей [1098, с. 79. табл. 1], а этот символ —с крестообразным знаком на дне амфорки из и. 12. Вполне вероятна связь с кругом этих же представлений других антропоморфных амфор и чаш в виде голов (или, кж в усатовекой культуре, таких амфор с преднамеренно снятыми в могилж крышками—чашами—«головами» [1032, с. 216]), нередко украшенных различимте крестами. Эти сосуды наиболее характерны для энеолитам ранней бронзы Малой Аз» [39. с. 41; 1042, рис. 19,22], ноесть—как указано — и вкультурах Юго-Восточной Евро­пы. От них, очевидно, и произошёл образарийского Макхи (‘Жертвы’), воплощавшегося обычно в сосуде [400. с. 177].

Сосудами служили панцири черепах. Наиболее очевидно эго засвидетельствован в древнейшем кеми-обинском п. 7 Великоалександровского кургана [966. с. 7,8]. На­личие здесь панциря было обусловлено, вероятно, очертаниями кромлеха, который при всей своей антропоморфности (доказываемой положением его втмпологичсском ркч антропоморфных конструкций, изображений и стел этого и окрестных курганов) ига значительное сходство и с черепахой [966, рис. 2,3:3—6]. Выше, при анализе жертяв- приношений животных были указаны истоки в этомсосуде-панцире космогонически! представлений, реализовавшихся затем в (сопряжённой с кеми-обинским п. 3 к. 1, Староселья) мифологеме об изначальной пучине влоне праматери сущего Адити ]96⅜, с. 50, рис. 2]. Воды этой пучины—и в ведийских мифах, и в обряде п. 3—зачали Лакпь сына-отца Адити, а также 'Огненный Зародыш’ и 'Отца существ’ [PB Х.121. l,8.i⅛ Из позднейшей ведийской литературы известно, что последний породил сушестм превратившись как раз в черепаху-курму [Шатапатха-брахманаУ11.5.5]. Онаже каков из воплощений Вишну (в одной из версий — сына Адити) была использована богаяи в качестве мутовки для пахтания пучины — праокеана, из взбитых вод которец получилась твердь [167, с.

25].

Такая или подобная мифологическая разработка была осуществлена не без учёта створки речной раковины, найденной у той же (но внешней) стенки гробницы, где находился и панцирь. Следы охры и сажи указывают на использование раковины в неком обряде, так или иначе связанном с образом ‘Огненного Зародыша’ или же Праяйпа. Не исключена её связь и с примесями толчёных раковинвсосудах, фрагменты которых были найдены возле гробницы и в кострище на головной части кромлеха.

Примесьтолчёных раковин в керамике встречается навсёмпротяжении энеолита — бронзы и даже позже. Это обусловливалось, прежде всего, технологическими потребностями—физико-химическими свойствами составляющих раковины чешуек известняка. Такие чешуйки гораздобольше, нежели гранулы мела и т. п., соответствуют кристаллической основе глин и потому являются лучшей известняковой примесью, которая, в свою очередь, обладает свойством обеспечивать спекаемость черепка (т. е. изготовление глиняной обожжснности посуды) при минимальных температурах, достижимых посредством простого костра 1958, с. 100; 962. 65]. Отсюда становится ясным преимущественное распространение толчёных раковин в древнейшей керамике степей Восточной Европы, относительно слабо залесенной и заселённой подвижным скотоводческим населением. На позднем среднестоговском поселении Дереивка, представлявшем собой один большой двор, было найдено место изготовления такой вот керамики 1759, с. 36]. Оно находилось перед жилищем и хозяйственным навесом. Производственный комплекс состоял из камней для дробления раковин, ссыпанных в один из сосудов; второй сосуд содержал желтую низкосортную глину, а кубок и фрагменты горшков использовались, наверное, для воды. Обжиг мог производиться в любом из очагов, обнаруженных на поселении.

Примесь раковин особенно бытовала в Нижнем Поволжье. Немалый интерес представляет комплекс сосудов из основного п. 1 к. 3 у с. Пана близ Волгограда, отно­сящегося к позднему, предкатакомбному этапу ямной культуры ]947. с. 107— 110].

Здесь найдена древнейшая воронка; последующие изделия этого типа характерны для преякавказской и др. катакомбных культур восточного региона ]947. с. ]42—143] В неорнаментированной воронке и слабоорнаментированном горшке—примссьраковин. Сосуды располагались, соответственно, над головой и ниже ступней: восточнее и западнее погребённой. Между её правым плечом и воронкой были положены медный нож и окрашенный охрой точильный брусок. И если яйцевидный горшок в сочетании с расставленными ромбом ногами женщины можно считать символом рождения, то 3 вышеназванных предмета у её головы следует связывать с жертвоприношением. Семиотическим ключом к пониманию последнего может служить специфический хепскийглагол, означающий и возлияние ш сосуда, и перерезание глотки жертвенному существу [39, с. 41]. Сходным смыслом наделялся арийский Вишвакарман, символом которого у индусов служила воронка [ 122, с. 37~38]. Этот 'Создатель всего’ был Принят изначальными водами «как Первый Зародыш», породил небо и землю «как масло», в котором «осело неосвещённое (и) освещённое пространство» ночии дня JPB Х.82.1,4,5]. В примыкающем гимне JPB Х.81] Вишвакарман создаёт Вселенную из самопожертво­вания, изжертвования себе землии неба, а также как ваятель-гончар, кузнеци плотник. В жертвоприношениях онблизокк 'Отцусуществ’ Праджапати, акакмастер—к 'Творцу* Тваштару [670, с. 400—403; 1019, с. 205]. Вопреки господствующему мнению об отношении Вишвакармана к позднейшим, индийским божествам Ригведы, Ф. Б. Я. Кёйпер считает возможным значительно его удревнить [294, с. 118], с чем и

согласуются воронки из курганов Юго-Восточной Европы. Если же в дальнейшем удастся доказать гипотезу В. А. Сафронова о формировании ямной культуры на основе (или, как я полагаю, под влиянием на её западный ареал) культуры воронковидных кубков Ценіральной Европыс присущими этой культуре «сосудами бездна, служившими воронками для слива молока» J707, с. 147, 204 и др.], то образ 'Создателя всего' отодвинется, возможно, даже во времена индоевропейской общности.

Гораздо менее функционально—вернее, заведомо магическими—выглядят сосуды ингульской культуры позднекатакомбного периода Нижнего Поднепровья, изготав­ливавшиеся из «кальцитовой массы». Она представляла собой измельчённые в порошок раковины с минимальной (естественной?) примесью других веществ. Такие сосудыне обжигались и сохраняются плохо. В опубликованной В. А. Лихачёвым сводке по Орельско-Самарскому междуречью приведено 6 восстановленных экземпляров [442]. Bcc они—амфорки, орнаментированные углубленными и затёртыми охрой линиями: орнамент преимущественно круговой в сочетании с плавными зигзагами или фестонами, а также шишечками. Автор констатирует культовое назначение таких сосудов.

Можно отчасти согласитьсяи с более категорическим заключением И. Ф. Ковалёвой ]324, с. 48], усматривающей «присутствие на двух сосудах несколько стилизованного, посравнению в воспроизведением в трипольской росписи и пластике, но несомненного изображения женской груди, воплощающих представления о небесных богинях», что позволяет «считать их применявшимися в ритуалах, связанных с водной стихией, в частности с «волхованием водою», о которой пишет Б. А. Рыбаков» ]681, с. 169; 682. с. 181-J 89]- Действительно, по 4 шишечки в окружении фестонов на сосудах из п. 6 к. 2—1V ус. Нижняя Маевкаип. 2 к.З—Ill у с. Соколово вполне могли символизировать пары богинь; к тому же эти сосуды, как и в п. 7 к. I-Ill у с. Бузовка были поставлены «на небе»—над головой погребённых. Однако в последнем случае женских признаков не обнаружено; более того—всочетании кальцитового сосуда с полусферической чашей, кремневым скребком и, особенно, лопаткой быка под толовой погребённого обнаружи­ваются признаки быкоподобного божества грозы Парджаньи ]PB V.83. 1,3,8]:

Ревущий бык, источающий живительную влагу.

Он заставляет появиться вестников дождя... Когда Парджанья создаёт дождевую тучу.

Поднимай огромную бадью! Выливай (её)! Пусть устремятся вперёд раскованные ручьи! Пропитай жиром землю и небо!..

В последней строфе — указание на изливание дождя из «небесной бадьи*, поднимаемой из потустороннего мира ]294, с.

156—162]. Такая роль могла отводиться сосудам именно из кальцитовой массы, в то время как обычные глиняные могзя символизировать небесное положение этой самой бадьи. Помимо вышеуказанного погребения возле Бузовки, это предположение подтверждается ещё двумя случаями Влагу и грозу воплощали, очевидно, кальцитовый сосуд и каменный тёрочник у правого плеча п. 7 к. 4—Il у с. Марьинское, — в то время как помещённый над головой кера­мический сосуд ассоциировался с небесами. Хтоническая и к тому же женская семанпаа проступает в калыштовом сосуде из п. 4 к. 6—1 у с. Башмачка; егопоставили уступней

женщины, в то время как у сё правого локтя поместили обычный горшок, а мужчину снабдили каменным топором.

В приведенном выше гимне [PB V.83.7] есть упоминание о кожаном сосуде в сочетании с колесницей и неким зародышем:

Реви,, греми, вложи зародыш!

Летай вокруг на колеснице, полной воды! Тяни хорошенько (кожаный) мешок с водой, развязанный внизу!

Да сравняются холмы и долы!

Такое сочетание сопоставимое находками на уступе позднего старосельского п. “ к. 1 у с. Холмское наОдесшине: он был увлажнён, покрыт каменным антропоморфным закладом, рядом с которым положили колёса и кожаный бурдюк или чашу [ 177; 178, с. 38-39].

Гораздо более технологичней, нежели раковины, выглядят примеси в керамике шамота, песка, всевозможной органики. Среди последней особого внимания заслуживает полова в сосудах ямной культуры Нижнего Поднестровья, на территории пред­шествовавшего и отчасти синхронного Триполья. Этот факт свидетельствует отом, что •вопреки бытуюшему мнению часть населения — представителей ямной культуры — занималась не толькоскотоводством, но и выращивала культурные злаки* [402, с. 263]. Примесь половы в керамическом тесте прослеживается на данной территории и в катакомбной, а также многоваликовой культурах.

В древние, уходящие в докерамический неолит времена уходит изготовление сосудов из камня и дерева. Их традиции продолжались и во всех степных культурах энеолита—бронзы, а также более поздних. Надо полагать, чтовтаких изделиях особенно выразилась семантика материала.

Преобладание среди каменных сосудов ступок—свидетельство «громовержской* функции наделявшихся ими покойников. Такие захоронения редки. Наиболее выразительно п. 19 Лысого кургана у пос. Багаевского на Нижнем Дону [100, с. 221—223]. Здесь вдоль юго-западной стенки катакомбы, ближе к ногам взрослого (практически лишённого, вогличиеотребёнка, инвентаря) положили две ступки и пест; его рабочий конец, а также углубление одной из ступок сохранили следы растирания охры. Очевидно, чтовсе 3 изделия связывались с потусторонним миром и предназначались для преодоления самых длинных зимних ночей.

Гораздо более распространены были сосуды из дерева — ассоциировавшиеся, несомненно, отнюдь не с опасной причастностью покойников кірозам, ас благодатным образом «древа жизни*, с его комлем-корнем и с черпающей «небесной бадьёй*. Эта идея прослеживается на многочисленных конкретных примерах. Древнейшим и, пожалуй, наиболее вьгразительнымиз них является чаша у коленей нижнє михайловского п. 2 к. «Цегельня», упомянутого выше в связис основным арийским мифом (о зародыше новогоднего мироздания Вале, охраняемом змием Вритрой), отраженным в его первичной насыпи. Досыпка же над п. 2оказаласьсопряженасорвомввидедвух змей, между головами которых был установлен жертвенный столб — символ и «древа ЖИЗНИ», и позвоночника, вдоль которого поднимаются ионические Пингала и Ида. Не исключено, что семантика этих змей преломилась в медных меандроподобных прошивках венчиковдеревянныхсосудовпостмариуполъской и последующих культур.

Деревянные сосуды известны уже в древнейших подкурганных-захоронениях постмариупольской и позднетрипольской культур. C первыми исследователи связывают медные скобочки 1127. с. 120; 660, с. 38], со вторыми — оковки [606. с. 97]. Деревянные сосуды с такой инкрустацией и без нее бытовали затем на протяжении ямного 1834, с. 130—133; 322, с. L 00], катакомбного [127, с. 49—52; 1010, с. 196] и, особенно, срубного времени. Подобно сосудам из кальцитовой массы, они тоже нередко употреблялись в паре с керамическими, что позволяет предполагать в них одну из ипостасей «небесной бадьи». Такова, к примеру, семантика «деревянного сосуда шаровидной формы с широким горлом», помешенного вместе с обычным горшком у правой кисти позднего новотитаровскогопогребения из к. 9 к/г «Три брата» у Элисты [717, с. 153]. Тоже можно предположить для синхронного и близкого в культурном отношении старосельского погребения из к. 1 возле Приморска [499] — гае помимо керамической кружки и деревянной чаши находились каменная булава, бронзовый нож и деревянная рогатина—джвара (олицетворявшие, по-видимому, потусторонний, земной, небесный миры и 3 уровня «древа жизни», которые должны преодолеть «небесная бадья» >. Вознесенную из потустороннего мира «бадью» символизировал, вероятно, и деревянный сосуд, установленный в ямке над северным углом однокулыурного п. 57, основного в Балковском кургане на Запорожчине [454, с. 60—62]. Идея вознесения тоже подчёркнута здесь бронзовым ножом-брасманом (у левого плеча), а также парой колёс на краю могилы и, особенно, меловойяосыпкой как в яме, так и вокруг (что означало, по-видимому, распространение «белого света» и выход с ним погребённого). Из деревянных сосудов катакомбного времени можно отметитьп.З к. 17—1к/г«Аккермень» [127, с.122] и п. 10 к. 3 у балки Вильной в Днепровском Надпорожье [771, с. 51—52]. Обе чаши располагались перед грудью покойников и входили в пару с керамическим сосудом. В первом случае венчик был обшит меандром из медной проволоки, э помешенные в сосуд кости овиы (?) придали ему функциональное значение. Во втором содержимое отсутствовало или не обнаружилось, а расположение горшка у ног в сочетании с антропоморфностью чаши или же блюда придаёт последнему более сакральное, обращённое к небу значение.

На фоне вышеизложенной предыстории,крут примеров которой можно намного расширить, — последующее распространение деревянных сосудов не выглядит столь феноменальным, как это представляется В. В. Отрошенко, предлагающего считать их признаком, «определяющим для «жреческого» комплекса срубной общности». К тому же «жреческая функция в «срубном» обществе, генетически восходящая от памятнике» синташтинско-новокумакского горизонта» [581; 585, с. 72—73] гораздо аргументиро­ванней выводится из предшествующих автохтонных культур, восходящих, по крайней мере, к позднему Триполью (что показывает, в частности, находка деревянной чаи™ | с бронзовыми оковками вусатовской культуре [606, с. 97]). Ксходному выводу пришёл Г. Г. Пятых [653], рассматривая происхождение деревянной посуды срубной культуры Поволжья: распространившись поначалу в катакомбной культуре Полонья, она развилась затем у «абашевиев», частично переселившихся после в Поволжье їж стимулировавших формирование ^горизонта).

Среди находок из погребений многоваликовой и срубной культур тоже выделяется несколько весьма выразительных случаев.

Расположение в п. 6 к. 1 у с- Павловка на Днепропетровщине [468, с. 8] керамической ребристости миски и деревянного блюда у ступней и коленей, а также

помещение на перекрытие над ними второй пары сосудов — керамических горшка и плошки—можно трактовать как усложнённую идею «небесной бадьи» (где первой паре отведена роль черпающих из потустороннего мира, от «корней» покойника-«древа»). При этот рёбра животного, помещённые в овальное блюдо, могли символизировать корни и ветви растущего «древа*. Семантика корней ешё более очевидна в хвосте, помешенном в аналогичное блюдо основного п. 2 к. 7 у с. Башмачка на Днепро­петровщине [ 121. с.47]; вряд ли он служил «напутственной пншей». Располагаясь перед грудью у кистей погребённого, этот сосуд символизировал, очевидно, потустороннее положение «небесной бадьи», тогда как керамический перед его лицом — небесное.

Меандрообразные прошивки проволокой венчиков чаш породили и пластинча­тые накладки с подобной орнаментацией [324. рис. 5]. Пара ручек блюда из п. 5 к. 2 у с. Верхняя Маевка была оформлена женоподобными оковками [332, с. 15], про­должающими. быть может, традицию парных богинь кальцитовых сосудов ингульской культуры. Антропоморфные оковки представлены также на полусферической чаше из основногопогребения к. 9 у с. Орехово Солонянского р-на Днепропетровской области. Эти фигурки, очевидно, мужские: без признаков акротинии. зато с алорагивно поднятыми нал головою руками; расположение их вокруг венчика вниз головой позволило предположить авторам публикации уподобление человечков бу краниям. В совокупности ссолярным оформлением (круглыми бляшками, ввидеколесас четырьмя спинами) тулова и дна чаши. 5 антропозооморфных фигурок «передают какие-то космогоничные представления» [772, с. 50-5l]. В их объяснении следует исходить из вполне очевидного отношения фитурок к потустороннему (ночному и зимнему) небу: нх опрокинутости. количества (соответствующего, вероятно, осенне-зимним месяцам солнечно-зодиакального календаря рубежа XVIII-XVIi вв. до н. э. [915. с.159], помещения чаши у затылка покойника (вто время каккерзмический сосуд перед лицом связывался, очевидно, с поднятой вверх «небесной бадьёй»). Антропозооморфные фигурки (воплощавшие созвездия-быков?) как бы поддерживали небосвод с солнцем і потусторонним), но вместе с тем и опрокидывали чашу вверх дном (что подтверждается расположением единственной, предназначавшейся для подвешивания напоясе ручки). В общем к орнаментации рассматриваемой чаши наиболее подходит мифологема [PB VIII.72.8—10]: «Десятью (пальцами; в нашем случае—руками) Вивасвата Индра подтянул небесную бадью», а жрены затем «выливают с поклонением неистощимый источник, движуший-ся по кругу, саном, обращённым кверху, (и) краем, перевернутым вниз». 5 фигурок олицетворяли, вероятно, этих хотаров-жреиов( по одному на каждый месяц не-благоприятного полугодия, указывающих продолжительность подъёма «бадьи»), Индру мог олицетворять погребённый. Солярно-чстырёхчастная орнаментика чаши, а также некоторый зооморфизм фигурок сопоставимы со следующими мифологемами: «Они надаивают из ведра... с четырьмя отверстиями, как (доят) молочную корову» [АВ XVHI.4.30], где коровы уподоблены лучам новогоднего солнна, а ведро—зародышу новогоднего мироздания Валы (которого в рассматриваемом погребении могли символизировать не столько сосуды, сколько гробница из каменных плит).

Известно, что космические воды Валы в обрядах ариев воплощались хмельным напитком сомой, представлявшимся то небесным, а то потусторонним [294, с. 156—162; др.]. Правы, очевидно, исследователи, усматривающие главное назначение деревянных сосунов (но не только их, и HC только в погребениях срубной культуры’.) дня этого сакрального напитка [324, с. 27,57]. Свидетельством сакральности древнейших среди

дошедших до нас деревянных чаш (из вышеупомянутого нижнемихайловского п. 2 к. «Цегельня») является её петлевидная ручка — предназначенная, очевидно, для под­вязывания сосуда к поясу. Наличие петли на венчике сосуда из к. 9 возле Орехово свидетельствует о его ношении на поясе и подтверждает отождествление их со священными чашами будущих скифов [Геродот IV 10], выдвинутое В. В. Отрошенко [324. с. 27; 581. с. 92]. В качестве звеньев, заполняющих культурно-хронологический разрыв между поясными чашами срубного и скифо-сарматского времени, можне указать однопетельчатые деревянные чаши из двух Белозерских захоронений у с Кайры на Нижнем Днепре [7, рис і .6; 975, рис. 18]. Интересно, что в одном из этих случаев петля была припаяна к 5-конечной бляхе на дне, что можно считать реминисценцией семантики чаши из к. 9.

Следует подчеркнуть, что в соответствии с амбивалентностью сомы, деревянные чаши тоже связывались то с небесным, то с потусторонним мирами, связуемыми суточным игодовым коловрашениемсветал, коромыслом «небесной базьи>> и структурой- ростом «древа жизни». Во всех случаях медные украшення связывались. по-видимому, с небесами. То же можно сказать и о редко встречающихся в погребениях энеолита — бронзы Юго-Восточной Европы металлических сосудах (преимущественночашеобраз­ных форм). Древнейшие из них появились под влиянием ближневосточных цивилизаций в майкопской и новосвободненской культурах. Показательны различия древнейших блюд из курганов у ст. Кишпеки к. 31 уст Новосвободной: округлого с крестом на дне и ладьевидного на квадратном поддоне, но в сочетании с медным колесом с четырьмя спинами [75, с. 75—77]. Здесь тоже обнаруживается и небесная (солярная), и земная или даже подземная семантика.

на общественный характер производства, каждая семья (а тем более племя) владеет некоторыми своими секретами. Так, начиная формовку во всех случаях с дна, его заготовку лепят вверх или вниз: на плоской округлой подставке или на опрокинутом вверх дном готовом сосуде. Обычно применяется трёхсоставной метод кольцевого натепас донным начином [401, с. 57,60]. Донне, тулово, венчик символизирует землю, атмосферу и небо.

Приступая к формовке, призывают покровительницу гончаров, которую изображают иногда в виде куклы, и после окончания работ погребают. Горные таджики называют сё Момо (' Мама’) —эпитетом позабытой здесь, наверное, Адити. В Индии же она доныне считается прародительницей гончаров, в соответствии с •Адити—это земля. C помощью Адити копает он землю, чтобы не повредить Землю, с помощью Адити формует укху... Великая Адити с силой, обеими руками, с ловкостью формует укху* [Шатапатха Брахмана 6.5.1—7]. Своё искусство Адити •'Земля’ в данном случае) передала Ангирасу, прародителю одного из жреческих родов. Воплощением Адити (призванной, очевидно, возрождать в таких случаях покойников) считались порой и помешавшиеся в могилы сосуды [АВ XVIII.4.30].

Укха—одно изарийских названий сосудов, уходящее виндоевропейское прошлое «санкср. CLimbIia, рус. кубок). Поскольку с ним отождествлялась Адити, то можно, считать, что в основе семантики кубков заложен образ Прародительницы сущего. Подобное значение обнаруживается в сосудах и других форм, а также в элементах их конструкции и орнаментики. Так, сосковидные нааепыименуются у таджиков ч«ча(рус. титя или сися — ’женская грудь’), а шишечка на дне маслобоек — таза (греч. πτισσω Толочь’, рус. пест в древнем значении ’ступа’, эротическая семантика которых использовалась в свадебной обрядовости [681, с. 36,39]). Родственный Likha термин kha означал ’отверстие’ в Вале, пробитое Индрой иегосподвижниками-песнопевцами [294, с. 75]. Среди последних видное место принадлежало песнопевцам-прагончарам Ангирасам — ’Посланцам (небес)’ [PB 1.62.1—5; 111.31.7.19]. Выпущенные из пробитого Валы воды-Сома, Агни-огонь. а также gavas (‘коровы’, но также ‘лучи’ новогоднего Солнца) могли подразумеваться и в чашахна ножках. и в курилънипах на крестообразных подставках или в квадратных поддонах.

Воспеваемый Ангирасами, о удивительный, ты раскрыл

Мрак вместе с утренней, зарей, солнцем, коровами.

Ты распространил, о Индра, поверхность земли.

• Ты укрепил нижнее пространство неба.

А самое поразительное его деяние,..

Что в излучине, внизу, он наполнил

Четыре реки, струящиеся сладкими потоками.

[PB 1.62.5-6]

Распространение антропоморфности прослеживается в трипольской [479, с. 246—247] и куро-араксской керамике [28, с. 48], в различной мере связанных с малоазийской прародиной индоевропейцев. Отсюда такие формы, наиболее явственно обнаруживаемые по выраженной профилировке и наличию вертикальных ручек, перешли и в степные культуры Восточней Европы, особенно в позднеямную и катакомбную. Из антропоморфных—нс так по форме, как по орнаментации—кубков

последней (особенно присущих донецкой, но встречающихся и вингульской культуре [100. рис. 17, табл. 111:1; 923. рис. 3:2]) могут быть выведены кубки раннесрубного периода [324, с. 30, рис. 4], сопоставимые с андроповскими и с семантикой пра­матери Адити (см. выше).

Валики, опоясываюшиесосуды многоваликовой и сабатиновской культур, известны у индоариев как «пояс Адити» [400, с. 177]. Появившись на Балканах, «во фракийской зоне» индоевропейцев ещё во второй половине IV тыс. до н. э., валик к середине Il тыс. до н. э. стал, по мнению Е. Н. Черных [891, с. 97—98], «свидетельством расселений индоиранцев или иранцев на юг через среднеазиатские пространства». Полагаю, что в этом сказались не только историко-этнографические обстоятельства, сколько причи­ны технологического порядка: освоение цилиндрической формы лепной посуды (наиболее простой при формовке, но наиболее подтвержденной растрескиванию при сушке и обжиге), в котором валики служили «поясами Жёсткости» [958, с. 100].

Здесь уместно подытожить обшее развитие основных форм керамики Юго- Восточной Европы на протяжении энеолита—бронзы. Очевидно, что в начале эпохи господствовала яйцевидная остродонная керамика—за исключением территорий рас­пространения трипольской и, меньшей мере, днепро-доиецкой культур [764, табл. 9]. К концу энеолита картина в этом активнейшем регионе Циркумпонтийской зоны значительно усложнилась. Посправедливому замечанию М. В. Андреевой [28, с. 46—47]. тяготеющая к Сирии и Месопотамии майкопская керамика обрела признаки яйнеобразности, тогда как характерная для Кавказа и Анатолии куро-араксскэя — антропоморфности. Посредством амфорок новоданиловского типа [190, с. 51—53. 99—100; 538. с. 31 ] семантика той и другой могла усилитьсакральность ямной керамики, чья основная, яйцевидная форма сложилась в силу технологических причин [958. с. 99— 100; 962, с. 65]; в то же время началось воздействие антропоморфной керамики Триполья. В катакомбное время с его округлой плоскодонной керамикой антропоморфизм окончательно потеснил семантику яйца. Последующее, обуслов­ленное прежде всего технологическими причинами внедрение керамики цилиндри­ческих форм оказалось сопряжено с утверждением семантики «небесной бадьи». Подобнес эти вопросы будут рассмотрены ниже, при анализе орнаментики.

Одной из интереснейших форм керамики являютея сосуды на высоких поддонах и ножках. В срубное время они представлены исключительно кубками, но в пред­шествующие времена господствовали «чаши на подставках», определяемые обычно как курильницы. В. А. Сафронов и Н. А. Николаева первые европейские образцы выводят из переносных жаровен-алтарей Чатал-Гуюка. а распространение таких сосудов в культуре Винча относят к «древнейшим праиндоевропейским культовым формам», называя даже «индоевропейской керамической формой I» [707, рис. II; J 8—20,14:15; 556]. Однако объяснение появления курильниц в нижнемихайловской и раннеямней культурах из праиндоевропейской культуры воронковидных кубков представ­ляется сомнительным, поскольку эта форма довольно распространена уже в более ранних и территориально близких докуро-араксской и трипольской культурах. Здесь в этих изделиях прослеживаются истоки образа арийского Валы.

В первой из них они менее выразительны, но зато более стойки: символы бычьих и бараньих рогов (наделенные также признаками фаллоса и древа жизник распространившись ещё в V-IV тыс. до н. э., изображаются на посуде этого регион» доныне [166, с. 6—7, рис. 1—2J, — отвечая в какой-то мере образам сомы, а также гавзе

м др. скота, скрытого внутри Валы. Аналогичные изображения есть и на трипольской керамике [479, табл. LXIV :6, LXXXVII]. Здесь же обнаруживаются и первые комплексные соответствия Вале: наборы ритуальной и проч, посуды в виде коровьего вымени (чаши и кубки на 3—4 ножках-«сосках»), коровьих или бычьих голов (змфорки с рогатыми крышками), упоминаемые в Ригведе [111.31. 9—16] цедилки и зооантропоморфные сиденья-ковши [479, с 246. др.], сопоставимые с хеттским троном Грозы и арийским' троном Варуны, а также сосуды с изображениями змей, соответствующие образу Валы, охраняемого змием Вритрой. Можно указать ряд трипольских сосудов, в которых сочетаются эти мотивы [479. табл. LXVIk2,7; LXXXVII: 3.7]. Наиболее выразительна рассматривавшаяся выше чаша изсреднетрипальского поселения Черкасов Сад Il [606, с. 46—47], сочетающая символику жилиша, охраняемого двухголовым змием или же парой быков, солніїа-огня и коровьего вымени. Отнес можно выстроить типологический ряд нижнемихайловских [760. рис. 4:3, 6] и последующих (включая раннесрубный период) чаш и курильний.

Такое функциональное разделение сосудов для жидкости и огня обнаруживается уже в раннеямный период [322. с. 83—84], а в позднеямный чаши [469. с. 31—32] и курильницы [927, с.20,43,56—59] распространились по всей индоевропейской ойку­мене, включая афанасьевскую и Окуневскую культуры (тохар?). Такое положение сохранялось и в раннекатакомбный период — разве что в качестве курильниц ис­пользовались преимущественно обломки горшков. Новпозднекятакомбный период произошло довольно отчётливое культурно-территориальное размежевание. Оно проходило на фоне увеличения количества чаш и курильниц, тщательности их отделки, сакрализации и связанных с ними ритуалов. Между тем функциональное разделение этих сосудов, так и не стало абсолютным. По определению С. Ж. Пустовалова [645], произведённому на выборке из 76 изделий от Побужья до Подонья, в качестве курильниц использовалось (вместе с основным назначением?) около 20% чаш; надо полагать, что и курильницы со следами не только огня, но и потёков нередко использовалисьв качестве чаш Дифункциональность последних обнаруживаетсятакже в появлении разделения их емкости на большое и малое (для огня) отделения, чтостало характернейшей особенностью позднекатакомбной культуры восточного ареала. Для западного таковой становятся полусферические чаши с рогатыми ручками; они присуши ингульской культуре. Рассмотрим подробнее те и другие.

Курильницы с двухчастной ёмкостью, на крестообразной ножке и близкие им формы характерны для пред- и северокавказской культур [ 100, с. 30,45—46, рис. 9: Vlll]. Несмотря на это, преобладает точка зрения о задунайском их происхождении [ 100. с. 46; 305; 556]. Выше уже отмечалось, что В. А. Сафронов [707, с. 101— 102] предполагает их возникновение отстоликов-алтарей культур Винча и Лендьел, хотя и признаёт, что эта форма керамики «встречается во всех индоевропейских культурах Ill-Il тыс. до н.

э.»_ Носледует обратить внимание также на то. что в середине Ill тыс. дон. э. или раньше курильницы, притом с двумя отделениями, появились и в куро-араксской культуре, обнаруживая генетическую связь с Местными очагами и очажными подставками [411, с. 68—69,74,90,166; рис. 24:13,15,47,48,26:21,35:12]. Вследствие этого представляются сомнительными позиции не только вышеуказанных сторонников центрально­европейского происхождения курильниц, но и тех [475, с. 72; 542, с. 145—146; 633], которые считают появление курильниц в северокавказской культуре следствием катакомбных влияний. Не исключая возможность воздействия западного импульса.

нужно вслед за А А Иерусалимской [270] констатировать максимальное распространение курильниц в предкавказской культуре и акцентировать внимание накуро-араксских их (?) прототипах, на местной традиции поклонения огню. В качестве звена, намечаюшего связь столь разных, на первый взгляд, точек зрения (о западном й восточном происхождении катакомбных курильний), можно указать биконическую «чашу» с охрой, найденную в кострище при постмариупольском п. I кургана у с. Орлик Кобеляцкого р-на Полтавской области [449]. Этот сосуд подобен одному из типов докуро-араксских курильниц [411, рис. 26:21]. что подтверждается влиянием этой культуры на постмариупольскую металлургию [332. с. 32—37]; с другой стороны, последняя испытывала и западные влияния.

Функциональное назначение, семантика форм и орнамента курильниц слабо изучена, а публикуемые данные чересчур фрагментарны. Поэтому прибегну к аналогиям из афанасьевской и окуневской культур Южной Сибири, где подобные изделия изучались Э. Б. Бадейкой.

Важно заключение, что изготовленные курильницы мспользовалисьв погребальном обряде по-разному: «Те, в которые клали охру или ароматические вещества, ставили в ноги, а те. которым придавали значение источника света, наклонно подвешивали у головы, для чего просверливали дырочки в стенках» 1105. с. 58]. Подобное многообразие значений курильниц (и чаш) прослеживается в их помещении у ног [100, рис. 45,46]. перед грудью [100, табл. XV 3]. у черепа [100, табл. XVII:2], в нормальном положении или же вверх дном [100. табл. ?Vτ3]. При этом основная часть емкости и небольшое её отделение могли использоваться по-разному: для жидкости, охры, огня и др Наиболее интересный случай прослежен в одной из сибирских курильниц: в то время как отделение было заполнено охристой массой, «дно чаши — тремя слоями глины и прослойкой сажи между ними» [105. с. 58]. что сопоставимо с образом “Огненного Зародыша’, возникшего из вязкой пучины Праокеана. Этой мифологемой можно объяснить крестообразные ножки курильниц (знак Агни и того же зародышз- I Хираньягарбхи) и двухчастность их ёмкостей (зародыш в Праяйие и половинки | скорлупы последнего). C формой курильниц И ИХ значением согласуются И более I сложные мифы. Так. 'Огненный Зародыш’ или сразу же «две золотые чаши* [Джайминия Упанишад Брахмана 1.56.1] возникают из жара сталкивающихся вязкіп волн, в чём можно усматривать мифологическое преломление процесса изготовления керамики. Затем из Хираньягарбхи возникает ’Отец существ’ Праджапати, сотворяю­щий из двух половин скорлупы небо и землю. От Праджапати произошли, в частности, асуры и дэвы, но в борьбе за превосходство победили последние (нс потому ли ёмкость поделена на две неравные части?). На каком-то этапе творения “Отец существ' воплотился в кабана, доставшего ил-твердь со дна праокеана, поэтому под жертвенный костёр полагается подкладыватькомокземли, вывороченный кабаном [294, с. 119—12(4 (не подражает ли двухчастная ёмкость кабаньему рылу?). В иной версии Праджапати на иловом праострове «сложил костёр, который стал этой (землёй), и воттогда он нашел опору» [Катхака Самхита XXXIX.3; др.]. В этих же текстах некие «сырые ложа» Аля противопоставлены «имеющимгнёзда»; двумя кострами и «колышками» укрепили бога зыбкую изначальную землю [Шатапатха Брахмана II. 1.8—10], — не отражена ли в этиз сюжетах форма курильниц катакомбного времени? Они же могли символизировать прахолм, воплощением которого служил алтарь для огня vedi [294, с. 124—125]. Основным элементом индуистских алтарей такого рода является знакомый уже нам

сосуд укха. в котором поддерживается священный огонь. В обращённом к укхе заклинании содержатся соответствия как вышеизложенным мифологемам, так и семантике курильний: «Ты тверда, ты — земля... ты тверда, ты — небо... ты тверда, ты — страны света...» [Майтраяни-самхита 11.7.6].

Форма курильниц с 2-частной емкостью и 3—4 ножками могла отразиться и в мифе другого порядка (менее связанным с космогонией)—о братьях-’ Мастеровых’ Риоху [PB 7.33.5—6].

Старший сказал: «Я хочу сделать два кубка».

Помоложе сказал: «Мы хотим сделать три кубка».

Самый старший сказал: «Четыре я хочу сделать».

Тваштар позавидовал, увидев четыре Кубка, ярко сверкающих, словно дни.

Эти кубки предназначались, правда, для питья сомы [PB IV.35.2—5], но, тем не менее, воплощали фазы Сомы-’Луны’ [1019, с. 88]. Не этому ли двуединому напитку-светилу посвящались предназначавшиеся для огня и жидкости двухкамерные курильницы на крестовидных ножках? Во всяком случае их верхние очертания отвечают формам растущей и убывающей Луны. Что же касается Рибху, то их имена — ‘Мастеровой’ или ‘Умелый’, ‘Награждённый’ или ‘Семеобильный’, ‘Превосходный’ — могли принадлежать тому или иному покойнику, снабжённому курильницей, а в целом соотноситься с преимущественно 4-частными ножками.

Ингульской культуре Нижнего Поднепровья (и др. областей междуречья Дона— Дуная) были свойственны полусферические чаши.. Их букраниевидные ручки в совокупности с иными трипольскими реминисценциями [920] позволяют предположить •неясно прослеживаемый пока ешё) типологический ряд, восходящий к «рогатым креслицам» и зооморфным черпакам Триполья [479, с. 246]. К подобному выводу пришёл и Н. А. Чмыхов, обнаруживший ктому же Тельновую, солнечно-зодиакальную основу семантики чаш; ему же принадлежит постановка вопроса о схождении в ней мифологем греков и ариев—образов Зевса и Адитьев [905; 906, с. 113— 117; Др.]. Среди последних к чашам и др. сосудам наиболее причастен Варуна [229, с. 119,22], он же — главный распорядитель ’коловращения (зодиака)’ — рнты и трона посреди семи её потоков [PB Vlll--H .2—10; др.], с которыми сопоставимы крест на дне и обозначения под венчиком зодиакальных созвездий благоприятного полугодия. Можно принять вывод Н. А. Чмыхова отом, что чаши служили, наряду с прочим, своеобразными астрономическими приборами вроде секстантов и воплощали арийского Риту [907, с. 37—40; 911, с. 213—218,340]. Преимущественная связь чаш с ночными светилами — втом числе п с Сомой-’Луной’ (но также с сомой — ‘хмельным’ напитком) — закрепила за ними символику потустороннего мира; однако в случаях помешения в могилы вверх дном •да еше если оно украшалось солнце подобным крестом) они могли означать и дневной небосвод или даже Вселенную [915, с. 63—67].

Визирами чаш-секстантов служили орнаменты и, особенно, рогатые и др. ручки, потесненные позже 1 —2 отверстиями. Весьма выразительна в этом отношении чаша из п. 32 к. 2 у с. Новокаиры Бернс лавского р-на Херсонской области [819, с. 52, рис. 12:1—4], рассматривавшаяся нами в связи с найденными в этом же погребении игральными костями. Они, напомню, были положены на место отчленённой головы

женщины 30—40 лет. У её правой ступни была поставлена чаша (образовав с черепом ось юг—север, т. е. надир—зенит или потусторонний мир—мир небесный), в которую вложили горшок. Оформление отверстия под венчиком чаши походит на глаз; второй, «тёмный» глаз (служивший, очевидно, для наведения—при помощи пальца, на ощупь — на второй азимут; а заодно символизировавший прищуриваемый при взирании в отверстие глаз) представлен крутым вдавлением, интенсивно закрашенным охрой. Она же заполняла углублённый петлевидный меандр, в котором повторялось 5 элементов (месяцев неблагоприятного полугодия?). В совокупности с «глазами» количество их отвечает «семи потокам» Варуны (другое излюбленное число которого 3 отражено в количестве игральных костей). Необычная, ладьевидная форма чаши могла символизировать корабль Варуны (а поставленный в неё сосуд—его самого), который Знает челны морские.

Знает тот, чей завет крепок, двенадцать Месяцев с (их) потомством.

Он знает тех, кто восседает.

BapjrHa. чей завет крепок. Расположился в водах Для безраздельной власти, (он), очень умный.

Обыгрывание вод и челнов в этом [PB l.25.7~ 10] и ар. гимнах Ригведы обусловлено, вероятно, не только владычеством Варуны над небесными потоками- созвездиями и потусторонним оксаном (дождями и грунтовыми водами), но также с наливанием жидкости в чаши-секстанты (становившимися в таком виде нивелирами и зеркалами [907. с. 38—39]).

Уже из вышесказанного явствует двойственная семантика ингульскихчаш: они связаны и с ночными звёздами, и с дневным светилом (т. е. с солнечным зодиаком», и с небесной сферой, и с потусторонними водами. Такова же двойственность Варуны: он (как. впрочем, и все его родственники Адитьи) по происхождению потусторонний демон-асу ра, но затем (в основном, новогоднем мифе Ригведы» приобщается к небесным дэвам-богам [294, с. 32—34]. В греческой мифологии подобная двойственность наиболее присуща Зевсу и Аполлону [447, с. 89—590]. соответствия которым будут рассмотрены при анализе орнаментации чаш.

Подытоживая сопоставление курильниц и чаш, можно сделать следующие выводы.

Его истоки уходят виндоевропейские представления о противостоянии земли ■ небес, огня и воды. Луны и Солнца. Носители предкавказской и родственных ей культур, предпочитавшие курильницы, тяготели тс почитанию тел и светил, первых ■ вышеназванных парах; предпочитавшие же чаши носители иніульской культурьь тяготели к почитанию вторых. Между этими двумя регионами катакомбиой.культурно- исторической общности были и другие различия: антропологические, скорченное ■ вытянутое положение погребаемых, катакомбыподпрямоугопьныхи округлых очертаний, преобладание металлических и каменных орудий. На основании всего этого можно" констатировать не только этнические отличия восточного и западного регионов, нож дуализм ж культур. Этот дуализм, наиболее информативно отразившийся, пожалуй.

в курильницах и чашах, вполне сопоставим с противостоянием асуров и дэвов индоиранской (арийской) языковой обшностй- Становится очевидно, что в позднека­такомбный период возобладала дифференциация (вопреки главенству интеграции в предшествуюшие.с момента возникновения курганов, периоды). Такое возобладание, прерванное на рубеже катакомбного и срубного времени культурой многоваликовой керамики, которую правильнее считать очередным «хронологическим горизонтом» миграций исмешений кулыур,сохранилось доконцабронзовоговека' в сосуществовавші lx срубной и сабатиновской культурах с центрами в Волго-Донском и Дунайско- Днепровском регионах.

3.

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме 2- Материалы и формы посуды:

  1. СЕМАНТИКА И ОРНАМЕНТАЦИЯ ПОСУДЫ
  2. Использование и семантика посуды в обрядах
  3. ИМПОРТ БРОНЗОВО: HTAJXCK0∏ ПОСУДЫ В ПРИКУБАНЬЕ (П в. до н.э. -Lb. н.э.)
  4. Часть 4 ПРОБЛЕМА ВОЗНИКНОВЕНИЯ ГОРОДОВ НА РУСИ ПО МАТЕРИАЛАМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ АРХЕОЛОГИИ
  5. МЕТАЛЛУРГИЯ ВАНВИЗДИНСКОГО ВРЕМЕНИ. ОБРАБОТКА ДЕРЕВА И ДРУГИХ МАТЕРИАЛОВ
  6. Выделение куро-аракской керамической традиции (КАРК) по материалам могильника Дзуарикау
  7. § 3. Примитивные формы идеологии.
  8. 3. Государства и юсударственныл формы.
  9. ФОРМЫ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ В КОЛОНИЯХ
  10. ФОРМЫ ОРГАНИЗАЦИИ РЕМЕСЛА. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ
  11. § 3. Формы и способы эксплуатации рабов.
  12. ФОРМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ СОБСТВЕННОСТИ НА ЗЕМЛЮ
  13. § 2. Материальная культура и формы общения древнейших людей.
  14. § 3. Формы классовой борьбы рабов в древней Греции.