<<
>>

ГЛАВА 16 ПРОБЛЕМА ПРАСЕВЕРНОКАВКАЗСКОГО СУБСТРАТА И ЕГО ВКЛАДА В ПРАИНДОЕВРОПЕЙСКУЮ КУЛЬТУРНУЮ ТРАДИЦИЮ. СТАРЧЕВО-КЕРЕШ — ВИНЧА

Постановка проблемы взаимоотношений индоевропейцев с носите­лями северно-кавказского языка стала возможна благодаря трудам Трубецкого, выделившего в 1930 году западно-кавказскую (абхазо­адыгские языки) и восточно-кавказскую (нахско-дагестанские языки) семьи северно-кавказских языков (Старостин, 1988, с.

112). В 30-х го­дах нашего столетия он выделил 6 структурных признаков (отсутствие гармонии гласных; слово не обязано начинаться с корня), присущих в совокупности только и. е. языкам. Затем, обратив внимание на «склон­ность к цепному географическому расположению языковых семейств» (Трубецкой, 1958, с. 73) сделал вывод о том, что индоевропейский язы­ковой строй находится «между строем средиземноморским (северно­кавказский, картвельский, семитские языки) и урало-алтайским» (фин­но-угорские, самодийские, тюркские, монгольские, тунгусо-мапьчжур- сие языки) языковым строем.

Более детальное сравнение степени близости этих языков совокуп­ности 6 структурных признаков индоевропейских языков, позволило сузить круг сравнения и придти к окончательному выводу, «что в своем историческом развитии и. е. языки все более отдаляются от языкового типа, представленного современными восточно-кавказскими языками и приближаются к типу, представленному языками угрофинскими и ал­тайскими» (Трубецкой, 1958, с. 76).

Языковые контакты праиндоевропейцев с носителями общесеверно­кавказского языка были выявлены Николаевым и Старостиным (1984, с. 26—32), создавшими реконструкцию прасевернокавказского (ПСК) языка на основе ими реконструированных празападнокавказского (1I3K) и правосточнокавказского (ПВК) языков, которые, в свою очередь, были реконструированы после мелких промежуточных рекон­струкций (пралезгинского, працезского), выполненными этими же уче­ными (Старостин, 1988, с. 154).

Составленный тезаурс из 800 общесевернокавказских корней и ра­бота над изменением базисной лексики в ПВК и ПЭК, обнаруживаю­щим между собой «60% совпадеии йв стословном списке», позволило Николаеву и Старостину (1984, с.

28) датировать распад северно-кав­казского концом VI или началом V тыс. до н. э., а существование пра­западнокавказского и приавосточнокавказского языков отнести «при­мерно к IV тыс. до н. э.» (там же).

Портрет севернокавказской общности реконструируемый Николае-

вым и Старостиным (1984, с. 26—34; см. также Старостин, 1985) еще не прорисован во всех деталях, но и сейчас ясно вырисовывается нео­бычайно высокая для VI — начала V тыс. до н. э. культура с развитым производящим хозяйством, основой которого было земледелие и ско­товодство.

Земледелие у прасеверо-кавказцев было, судя по наличию в ПСК корней, обозначающих «соха, плуг», пашенным. Об этом косвенно сви­детельствуют и прасевернокавказские корни со значением «ярмо», «вол» (Николаев, Старостин, 1984, с. 29).

Носители ПСК, как свидетельствует и реконструируемая лексика, сеяли просо, пшеницу, ячмень; убирали урожай зерновых серпами; мо­лоли зерно на муку (там же; Старостин, 1988, с. 121 —130).

Садоводство у прасеверно-кавказцев, если оно было, то лишь в форме лесо-садов, первого этапа одомашнивания садовых деревьев — «яблони», «груши», «айвы» или какого-то сходного плодоносящего де­рева, возможно, «вишни» (там же, с. 121 —127).

Скотоводство у прасеверно-кавказцев играло важную роль и было, вероятно, специализированным, о чем свидетельствуют корни со зна­чением «пасти, пастух». Носители общесеверно-кавказского было зна­комы со всеми основными видами домашних животных: «корова», «коза», «баран», «свинья», «лошадь», «осел», «собака» (Николаев, Старостин, 1984, с. 28—29).

Мясо-молочная направленность скотоводческого хозяйства у прасе­верно-кавказцев не вызывает сомнений и подтверждается наличием в ПСК корней, обозначающих «масло, молоко», «свертываться, скисать», «творог, молоко» (Старостин, 1988, с. 134—135).

Овцеводство, судя по термину «овца, цена» (там же, с. 132), веро­ятно, играло преобладающую роль. Наличие в ПСК корня, обознача­ющего «мелкий рогатый скот», подтверждает это положение (Никола­ев, Старостин, 1984, с.

31).

Кастрация быков для использования их в качестве тягловой силы подтверждается наличием в ПСК корпя «бык, вол» (там же, с. 29). Косвенно об этом свидетельствуют наличие в ПСК корней «соха, плуг», «ярмо» и несколько ошеломляющее свидетельство о наличии в прасе- верно-кавказской общности колесного транспорта.

Колесный транспорт у прасеверно-кавказцев восстанавливается со­гласно реконструкции Николаева, Старостина (1984, с. 31) по корню, означающему «арба, повозка». Дополнительным подтверждением на­личия колесного транспорта является наличие в ПСК корня, обозна­чающего «ярмо» (там же).

Металлообработка у прасеверно-кавказцев зафиксирована реконст­руированными в их языке корнями, обозначающими «бить, ковать» и рядом металлов — «золото» (или медь), «серебро», «свинец». Эти фак­ты позволяют относить, по крайней мере, финал развития прасеверно- кавказской общности к эпохе начала освоения металлов (там же).

Торговля в обществе, имеющем познания в металлах, особенно та­ких, как золото и серебро, не может вызывать удивления. В ПСК она фиксируется корнями «овца, цена», «цена, торговля» (Старостин, 1988, с. 132). В какой-то мере о торговле и, возможно, о намечающейся со­циальной дифференциации свидетельствует наличие в ПСК корня «ключ, запор, замок» (там же, с. 129).

Портрет прасеверно-кавказской культуры дает о ней представление как о культуре необычайно развитого для VI — начала V тыс. до н. э. общества с развитым производящим хозяйством, сохранившим лишь некоторые черты присвояющего хозяйства, например, рыболовство (восстанавливается по наличию в ПСК корня «рыба» (там же, с. 116).

267

Основу.же жизнеобеспечения прасеверно-кавказской общности состав­ляло пашенное (сошное) земледелие, обеспечивающее эту общность хлебом, и пастушеское скотоводство с молочным хозяйством и преоб­ладающей ролью овцеводства, Овцеводческий уклон в скотоводстве обусловил полукочевой образ жизни и, возможно, повлек заимствова­ние (у праиндоевропейцев) или изобретение колесного транспорта.

Локализация прасеверно-кавказской общности в пределах Перед­ней Азии, предложенная Николаевым и Старостиным (1984, с. 29, 32) нам представляется нереальной из-за отсутствия на Переднем Востоке в VI — начале V тыс. до п. э. некоторых культурных признаков, свой­ственных прасеверно-кавказской общности. Столь высокая культура VI—V тыс. до н. э. не зафиксирована нигде в Азии, нет сведений до середины IV тыс. до н. э. ни о колесном транспорте, пи о пашенном (сошном) земледелии. Единственное на Востоке орудие, которое при­ближается типологически к сохе, зафиксировано в Северном Закав­казье па поселении первой четверти V тыс. до н. э., судя по радиоуг­леродным датировкам (4770÷60 и 4817÷60 гг. до н. э.) Арухло, ко­торое мы считаем оставленным носителями одного из диалектов, при­надлежащих некогда к прасевернокавказскому единству и, возмож­но, мигрировавших на Кавказ из районов Юго-Восточной Европы (см. ниже).

Приоритет Юго-Восточной Европы в появлении древнейших упряж­ных пахотных орудий доказан нами в главе 8. Интересно отметить на­ходки костяных наконечников рал в Болгарии в культурах V тыс. до н. э., близких к Kepemy и Винче, носители которой уже на раннем этапе, по мнению румынских ученых, уже имели колесный транспорт (Власса, 1972). Однако эта аргументация не вполне надежна (см. гла­ву 9), хотя обнаружение костяных наконечников рал и «изучение тазо­бедренных костей крупного рогатого скота, которые имеют специфичес­кие изменения в результате постоянной нагрузки» (Тодорова, с. 37) от использования волов в качестве рабочей силы, делают это предпо­ложение вполне вероятным. Нахождение же двух аналогичных сосудов с изображением пары козлов в Винче и раннем Лендьеле (рис. 25: 20, 27) и позволяют интерпретировать это скульптурное изображение как «козлиную упряжку», на которой выезжали боги древних индо­европейских народов (Гамкрелидзе, Иванов, 1984, с. 586—587) и слу­жит дополнительным подтверждением предположения возможности на­личия колесного транспорта в Винче и Лендьеле. Во всяком случае в производной от них культуре KBK колесный транспорт зафиксирован неоднократно (см. главу 9).

Само по себе использование волов в упряжи предполагает и нали­чие в языке населения, освоившего пахотное (сошное) земледелие, ос­новных элементов упряжи («ярмо» и др.) и создает еще до изобрете­ния колеса предпосылки для возникновения повозки. Без сомнения, носители культуры Кереш были подготовлены к внедрению и если бы он был у винчанцев, живших на ранней стадии своего развития с носи­телями культуры Старчево — Кереш чересполосно и на одних поселе­ниях (см. ниже), то его не могли не освоить и носители культуры Кереш.

Уровень культуры Старчево — Кереш — Криш — Караново I, II со­ответствует портрету прасеверно-кавказской общности, синхронной ей по времени (VI — первая половина V тыс. до н. э.).

Старчево — Кереш также представляется одной из самых высоко­развитых культур своего времени, сохранив лишь некоторые черты присвояющего хозяйства, в частности, рыболовство. Основу же хозяй­ства керешского общества составляло земледелие, которое на террито- 268

рии Болгарии (Караново I) было уже пашенным. Носители этой куль­туры сеяли просо, несколько видов пшеницы и ячменя. Овцеводческий уклон обусловил полукочевой образ жизни для части ее носителей. О молочном хозяйстве свидетельствуют находки дуршлагов на после- ниях этой культуры. Там же обнаружены все животные, представлен­ные, по данным лингвистики, в прасеверно-кавказской общности, вклю­чая осла и лошадь (подробная характеристика культуры Караново I, II — Кереш, Старчево дана нами в главе 5).

Археологических культур VI—V тыс. до н. э., приближающихся по уровню развития культурно-хозяйственных характеристик и прасевер­но-кавказской общности в Азии нет. В Европе после культуры Кереш — Старчево к комплексу хозяйственно-культурных признаков ближе всего стоит культура линейно-ленточной керамики (см. главу 5), образую­щая иногда в Среднем Подунавье ареальные связи, союзы с культурой Кереш (культурные группы Потисья). Здесь также представлены все домашние животные, что и в Кереше. Однако культурно-хозяйственный портрет прасеверно-кавказской общности не совпадает с суммой харак­теристик культуры линейно-ленточной керамики (КЛЛК), в частности по земледелию. В КЛЛК земледелие — примитивное, подсечно-огневое с обработкой земли мотыгами. Он приводит лингвистические доказа­тельства асим милиции пр а индоевропейским языком прасеверно-кав- казских слов и что «ПСК диалект, из которого осуществлялись заим­ствования в ПИЕ, по-видимому уже несколько отличался от исходного общесеверно-кавказского языка» (там же). Это, по справедливому за­мечанию автора «позволило бы объяснить, почему в исходной ПСК си­стеме отсутствуют индоевропеизмы (в случае равноправных ПСК— ПИЕ контактов ожидалось бы наличие контактов как в ту, так и в другую сторону, поскольку нет никаких оснований приписывания про- тосеверно-кавказцам более высокого уровня, чем протоиндоевропей­цам» (там же, с. 154).

Археологический эквивалент прасеверно-кавказской общности, ес­ли считать Винчу протоиндоевропейской культурой, следует выбирать лишь из двух культур — Старчево — Кереш или культуры линейно­ленточной керамики, в контакты с которыми входила культура Винча на ранней стадии своего существования в V тыс. до н. э. Как указы­валось выше, по хозяйственным характеристикам культура линейно­ленточной керамики дальше отстоит от портрета прасеверно-кавказской общности, чем Старчево — Кереш.

Контакты Винчи с культурой Кереш—Старчево прослеживаются на стадии Винча А, датирующейся серединой V тыс. до н. э. и в более раннее время на стадии прото-Винча (см. главу 6).

Ранняя Винча появляется в ареале культуры Караново I, II— Старчево — Криш— Кереш (Брукнер, 1978, с. 435). Исследователи на основании совстречаемости в одних культурных слоях разных памят­ников старчевской и винчанской керамики, подчеркивают мирный ха­рактер пришлой культуры Винчи с субстратом (там же). На вклад ev6cτpaτa указывает включение некоторых форм кухонной керамики Старчево в винчанский керамический комплекс (там же), а также по­явление в Винче сосудов на ножках и отдельных элементов росписи. Мирный характер включения винчанского населения в керешско-стар-, чевский массив подчеркивается отсутствием каких-либо укреплений на поселениях двух культур этого времени. Ряд исследователей выдвину­ло на этом основании гипотезу о возникновении Винчи на основе куль­туры Старчево — Криш — Кереш (Павук, 1969; Дискуссии, с. 594, 593). Значительная часть исследователей объясняет некоторый параллелизм во взаимоотношении обеих культур отнесением их к балкано-анато-

- 269

лийскому комплексу. Действительно, ряд керамических форм культуры Сіарчево — Криш можно объяснить ее анатолийскими истоками. Так, часть керамических форм Старчево находит безупречные аналогии в Хаджиларе IX и VI. Близкие к керешской формы керамики встреча­ются даже в верхних слоях Чатал Хююка, который, представляется возможным, относить к рапнеиндоевропейской пракультуре (см. гла­ву 2). В целом культура Чатал Хююка несмотря на территориальную близость не дает каких-либо оснований для утверждения генетическо­го родства с указанными малоазийскими памятниками.

Все же представляется вполне допустимым предположение об аре­альном союзе» ранних праиндоевропейцев и прасеверно-кавказцев (или их предков) еще в Анатолии.

Проблема древнейших северно-кавказских мигрантов на Кавка­зе— ключ к локализации общесеверно-кавказской прародины — имеет лингвистический и археологический аспект.

Лингвистический аспект проблемы появления древнейших северо- кавказцев на Кавказе заключается в решении проблемы, какими пу­тями (разными или одним) проникли носители правосточно-кавказско- го (ИСК) и празападнокавказского (ПЗК) на Кавказ.

Лексические схождения ПСК и пракартвельского немногочисленны (Николаев, Старостин, 1984, с. 30), но очень важны, поскольку, по на­шему мнению, допускают возможность проникновения на Кавказ но­сителей диалекта прасевернокавказского, сравнительно недавно отпоч­ковавшегося от своей языковой общности.

Лексические схождения пракартвельского с ПЗК и ПВК свиде­тельствуют об их частичной синхронности, хотя с ПЗК они незначи­тельны. Зато с ПВК лингвисты фиксируют активные контакты (там же).

Выявленная лингвистами языковая ситуация получает подтверж­дение и на археологическом материале. Контакты куро-аракской куль­туры — археологического эквивалента пракартвельской общности, не прослеживаются с другими археологическими культурами на западе ареала, а лишь на севере — с кубано-терской культурой, носители ко­торой разговаривали на одном из диалектов древнеевропейского язы­ка, и на востоке — с восточной группой этой же культуры. Носители последней, по мнению Дьяконова, говорили на языке хуррито-урарт- ской ветви северо-восточной кавказской языковой семьи (Дьяконов, Старостин, 1988, с. 164). Восточная группа куро-аракской культуры, являясь вместе с дагестанской группой этой же культуры эквивален­том прасеверио-кавказской языковой семьи, не может отражать языко­вые контакты с пракартвельским, на уровне, близком к прасеверно- кавказскому. Они должны были происходить в период формирования пракартвельской (куро-аракской) общности.

Археологичесий эквивалент первым северно-кавказским мигрантам на Кавказ надо искать в период, предшествующий куро-аракской куль­туре. Шому-тепинская культура является единственной в восточной части Западного и Центрального Закавказья культурой с производя­щим хозяйством. Лишь она в указанном регионе могла войти на фи­нальной стадии своего существования в контакт с куро-аракской куль­турой.

Анализ керамического комплекса шому-тепинской культуры Цент­рального и части Западного Закавказья привело к неожиданным ре­зультатам. Все формы этой культуры нашли аналогии в памятниках керешской культурно-исторической общности, представленной культу­рами Криш — Кереш — Старчево — буго-днестровской культурой. Наи- 270

более точные параллели обнаружены в памятниках Кереш — Крит и ее восточного ответвления — буго-днестровской культуры.

Территориально эти памятники располагаются в близких друг дру­гу районах — Румыния, Молдавия. К ним относятся редкие бокаловид­ные сосуды на поддоне (рис. 80: 1, 6), биконические сосуды (рис. 80: 2, 7, 8), удлиненные сосуды баночных форм (рис. 80: 3, 8) также на поддонах, биконические сосуды без поддонов (рис. 80: 4, 9); баночные сосуды с ручками, одной или двумя ручками-выступами; баночные со­суды с шаровидным туловом и ярко-выраженпым поддоном (рис. 80: 11, 14, 14а; 12, 15); миски (рис. 80) и мешковидные сосуды с плоским дном (рис. 80: 17, 26).

Поражает то, что мы взяли все имеющиеся формы шому-тепинской культуры (Мунчаев, 1987) и все они находят аналогии в буго-днест­ровской культуре (Маркевич, 1974а).

Идентичной оказывается и орнаментика па сосудах. Орнамент — выпуклины, ямки под венчиком — характерен для керамики энеолита Кавказа и культуры Кереш (рис. 80: 4, 9). Прочерченный орнамент, образующий рисунок «паркета» имеется и в Кереше, и в шому-тепин­ской культуре, причем, это достаточно редкий узор.

Поражает совпадение рельефных фигурок на стенках сосудов шо- му-тепинской культуры и культур Юго-Восточной Европы — Старчево, Винчи, культуры линейно-ленточной керамики. Типологически эти изо­бражения восходят к Чатал Хююку (см. главу 6, рис. 2). Функция таких изображений — явно охранительная. Это подчеркивается возде­тыми или разведенными руками. На одном из сосудов голова божест­ва передана в зооморфном изображении, что также уже встречалось в Чатал Хююке.

Подобные совпадения форм, орнаментов, традиции «заговаривать сосуды» с помощью изображений-оберега нельзя считать случайным. Коэффициент совмещения комплексов Закавказья, и буго-днестровской и керешской культур, по Николаевой (1987) равен 0,9, что указывает на принадлежность к одной культурно-исторической общности. Однако механизм связей сложен из-за малочисленности материалов и из-за малоазийских истоков культуры Кереш. Встает вопрос, проникла куль­тура на Кавказ через Малую Азию, через Северное Причерноморье или морским путем вдоль побережья Черного моря. Для последнего варианта данных нет, так как памятники причерноморской полосы ма­ло изучены. Все решает степень сходства шому-тепинских памятников с малоазийскими и румыно-молдавскими, а также существование про­межуточных памятников, фиксирующих миграцию.

Анатолийские формы находят некоторые параллели в закавказских памятниках шому-тепинской культуры. Формы хаджиларского комп­лекса более многообразны, чем керешского, а в закавказских памят­никах находят аналогии только те малоазийские формы, которые на­ходят параллели и в керешских памятниках. Кроме того, ряд форм Хатжилара здесь вообще отсутствуют, в частности, бокаловидные и баночные сосуды. Нет «паркетного» орнамента; нет промежуточных северо-восточноанатолийских памятников.

Керешские памятники в Причерноморье оказали влияние на днеп- ро-донецкую культуру, а в чистом виде они доходят до низовьев лево­бережья Днепра. Опубликованные Титовой (1984, с. 33—37) материа­лы из стоянок на левобережье Днепра, относимых автором к Kepeiny, совершенно аналогичны IV/V слоям Ракушечного Яра, открытого на­ми и исследованного Т. Д. Белановской: тот же прочерченный и «пар­кетный» орнамент в виде параллельных и перпендикулярных полос — гребенкой и т. д.; те же небольшие донца с поддоном. К сожалению, 271

материалы полностью не опубликованы, и мы не можем проводить сравнение, но они нам хорошо известны, поскольку в течение пяти лет мы принимали участие в раскопках поселения. Формы Ракушечного Яра повторяются в формах керамики с поселения Джангр и настолько близки к керамике этого неолитического поселения в северной части Северо-Восточного Предкавказья (раскопки П. М. Кольцова), что можно говорить об общем генезисе Ракушечного Яра и Джангра.

Все это приближает и не делает чем-то странным появление кереш- ских памятников па Кавказе, хотя материал для установления северо- кавказско-ипдоевропейских связей малочисленен. Естественный воп­рос, куда исчезли, имеют ли продолжение культуры носителей древней­ших северо-кавказцев. Отметим, что горные области Северного Кав­каза практически не изучены, а те немногие памятники, известные как предшествующие майкопским и куро-аракским, были относимы до не­давнего времени к майкопской культуре (Замок, нижние слои Memo- ко). Керамическая традиция этого культурно-хронологического гори­зонта характеризуется серо-коричневой лощеной керамикой, украшен­ной несколькими рядами по венчику и перпендикулярно спускающими­ся выпуклинами. Совершенно такая же орнаментация присутствует па этих памятниках и памятниках шому-тепинской культуры. Хронологи­ческая позиция этих памятников — до-куро-аракская как на Северном Кавказе, так и в Закавказье (Мунчаев, 1987). Естественно поставить вопрос, который в настоящее время не может быть разрешен из-за ма­лочисленности материала, о возможной генетической связи этих пред- мапкопских северо-кавказских памятников с шому-тепинской культу­рой. Разрешение этого вопроса не входит в рамки этой работы. Под­черкнем лишь то, что и те, и другие являются первыми на Кавказе коллективами, у которых экономический уклад построен на произво­дящем хозяйстве.

Кереіиская культура — неолитическая, хотя на поздней стадии, ве­роятно, благодаря появлению Винчи, происходит знакомство ее носи­телей с металлом: одна медная поделка обнаружена в Старчево IV, синхронном прото-Винче. На поздних этапах, продвигаясь на восток, носители культуры Кереш не проявляют свое знакомство с металлом в памятниках левобережья Днепра, однако представление о культуре Ракушечного Яра как о культуре неолитической в корне неверное. На многих кремневых отщепах имеются следы медных окислов, что сви­детельствует об энеолитической атрибуции Ракушечного Яра. Об этом же свидетельствует и возраст стоянки: дата IV слоя Ракушечного Яра находится на рубеже V/IV тыс. до н. э., а статуэтка в верхних гори­зонтах IV слоя, определенная Т. Д. Белановской как трипольская ста­туэтка времени триполья А, очень напоминает шому-тепинские фи­гурки.

Слои V тыс. до н. э. Ракушечного Яра содержат значительное ко­личество мелкого рогатого скота, что свидетельствует о скотоводстве уже не придомного характера, а большое число костяных муфт, напо­минающих буго-днестровские и шому-тепинские, могут свидетельство­вать и о земледельческом характере экономического уклада поселен­цев Ракушечного Яра. Столь раннее появление производящего хозяй­ства принимается обычно исследователями как должное, а производя­щее хозяйство в этом регионе не могло появиться на местной основе: для этого просто нет никаких данных, ведь нижние слои Ракушечного Яра древнее мариупольско-съезжинской общности. Не могли заимст­вовать ракушечноярцы элементы производящего хозяйства с Востока, поскольку на Древнем Востоке не известно аналогичных памятников в период VI—V тыс. до н. э. Остается либо Кавказ, где в V тыс. до н. э.

бытуют памятники шому-тепинской культуры и западный очаг произ­водящего хозяйства (Старчево — Кереш, КЛЛК и Винча). Вполне ве­роятно, что под давлением появившихся в Попрутье и Побужье носи­телей КЛЛК племена буго-днестровской культуры, представляющие зосточный вариант культуры

<< | >>
Источник: Сафронов В.А.. Индоевропейские прародины. Горький: Волго-Вятское кн. изд- во,1989.— 398 с., ил.. 1989

Еще по теме ГЛАВА 16 ПРОБЛЕМА ПРАСЕВЕРНОКАВКАЗСКОГО СУБСТРАТА И ЕГО ВКЛАДА В ПРАИНДОЕВРОПЕЙСКУЮ КУЛЬТУРНУЮ ТРАДИЦИЮ. СТАРЧЕВО-КЕРЕШ — ВИНЧА:

  1. ГЛ AB А 8 ПОРТРЕТ ПРАИНДОЕВРОПЕЙСКОГО ОБЩЕСТВА ПО ДАННЫМ ЛИНГВИСТИКИ И АРХЕОЛОГИИ (СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КУЛЬТУРНО-ХОЗЯЙСТВЕННОГО ТИПА ПОЗДНЕИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ОБЩНОСТИ И КУЛЬТУР ВИНЧА, ЛЕНДЬЕЛ И КУЛЬТУРЫ ВОРОНКОВИДНЫХ КУБКОВ)
  2. Глава 5 Вариативность погребальной традиции эпохи средней бронзы в регионе Кубано-Терского междуречья и ее культурная атрибуция
  3. Глава 3 Керамический комплекс эпохи средней бронзы в Кубано-Терском междуречье и его культурная атрибуция
  4. ГЛАВА 6 КУЛЬТУРА ВИНЧА —ДРЕВНЕЙШАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ СТАРОГО СВЕТА. ФОРМЫ ВЛИЯНИЯ
  5. Определение условий существования единой культурной традиции пост-майкопскогои докобанского времени в Северо-Осетинском регионе (методика, терминология)
  6. Некоторые проблемы НАСЛЕДИЯ ХАТТОВ в традиции Хеттского царства*
  7. 3. ЕВАНГЕЛЬСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ И ПРОБЛЕМА ЕГО ДОСТОВЕРНОСТИ
  8. 7. Период рассвета древнерусского государства. 8. Введение христианства на Руси: его полит, эконом , культурные последствия.(2 часть)
  9. О СПЕЦИФИКЕ ГРЕЧЕСКОГО КЛАССИЧЕСКОГО ПОЛИСА В СВЯЗИ C ПРОБЛЕМОЙ ЕГО КРИЗИСА
  10. Глава 2 Распространение египетского культурного влияния на юг
  11. Глава 29 КУЛЬТУРНЫЙ ФОН УХОДЯЩЕГО МИРА
  12. ГЛАВА LXIII НАЧАЛО КУЛЬТУРНОГО УПАДКА. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА.
  13. Выделение керамической традиции на основе классификации с элементами систематизации (методика). Обоснование однокультурности могильников ПМ ДК времени в Кубано-Терском междуречье и воссоединение КТК керамической традиции в Кубано-Терском междуречье
  14. ГЛАВА 14 СЕМИТСКИЙ УЗЕЛ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРОБЛЕМЫ
  15. Культурно-историческая общность степей и предгорий среднебронзового века Кубано-Терского междуречья. Общие периоды в культурно-историческом развитии Европы и Северного кавказа
  16. Глава I ПРОБЛЕМА ПРО ИСХОЖДЕНИЯ ИБЕРОВ
  17. ГЛАВА 1 ПРОБЛЕМА ЛОКАЛИЗАЦИИ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРАРОДИНЫ В ИСТОРИОГРАФИИ