<<
>>

3- Современное состояние проблемы арийской прародины

В начале 80-х годов О. Н. Трубачёв завершил, в основном, разработку темы «Индоарика в Северном Причерноморье» [830], и поднявшееся было волнение в научных кругах улеглось. Показателем этого можно считать рассмотренную выше позицию Т.

Я. Елизаренковой, высказанную в комментариях к Ригведе издания 1989 г.: лингвистические следы индоарийиев в Азово-Черноморском регионе хоть и признаются, но весьма осторожно и вне связи с проблемой прародины, которой исследовательница считает (во всяком случае исходной территорией переселившихся в Индию арийских племён) Среднюю Азию, рассмотренную д качестве арийской прародины (ранее публикаций О.Н.Трубачёва) такими авторитетами, как М.Майрхофер, И. M-Дьяконов, В.М. Массон, Н.Л.Членова и др. [671, с. 429—431; 902]. Тем не менее, одновременно со свертыванием публикаций О. Н. Трубачёва появились другие, авторы которых считают прародиной ариев пространство Черноморско-Каспийских степей [96, с. 155—162; 152: 1096].

Некоторое притупление интереса лингвистов к указанной проблеме было обусловлено, прежде всего, усилениеминдоевропейскойтематики, особенно дискуссией вокруг капитальноголвухтомникаТ. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова «Индоевропейский язык и индоевропейцы» (1984 г.). Эта книга содержит огромный языковедческий, отчасти обрядово-мифологический материал и по индоираниам, причём в контексте разложения и этой, и предшествующей ей индоевропейской общности. Хуже обстоит дело с привлечением археологических данных. Здесь исследователи остаются на позициях традиционногосопоставления, полагаясь притом на сомнительные зарубеж- ныеавторитеты,которыесмутнопредставляютсебесложнейшуюкаргину Евразийских

степей эпохи энеолита и бронзы. СогиасноТ. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванову, арийская общность отмежевалась от треко-армяно-арийского диалектногоединства разлагавшейся индоевропейской общности. Это должно было случиться около середины ΓVτbIC- дон.

э., т. к. «распад индоиранской общности на основании археологических данных следует отнести к периоду не позднее кониа IV тыс. до н. э., поскольку можно установить, что индоарийцы, начиная примерно с рубежа IVy III тысячелетий до начала I тысячелетия до н. э., не имели контактов с восточноиранскими племенами» [133, с. 917]. Однако в других местах авторы пишут о том, что древнейший из индоевропейских диалектов — анатолийский — отмежевался лишь в конце IV тыс. до н. э., а более поздний индо­иранский распался на две свои ветви где-то во второй половине III тыс. до н. э. [133, с. 863,895—899]. Такие противоречия можно объяснить не только фактологическими погрешностями и некомпетентностью исследователей, но и объективным ходом процесса—в котором, наверное же, сочетались явления дифференциации и интеграции (практически не рассматриваемой авторами). По моим наблюдениям, основанным на слежениях за основным (идр.) мифомРигведыврааличяьккульзурно-зфонологических ситуациях [975, с. 132—152; 978], формирование .арийской общности началось действительно около середины IV тыс. до н. э., в среде новоданиловского типа, послужившего катализатором для установления прочных связей (но никак не полного слияния, чего не случалось и впредь) нескольких сушествоваших культурных групп. Ниже мы рассмотрим этот процесс.

Прародиной или «историческимарелом» ариев Иванов и Гамкрелидзе полагают север Иранского плоскогорья, восточную окраину обшеиндоевропейской территории. Отсюда «одна ветвь индоарийиев могла проникнуть, очевидно, через Кавказ, в северокавказские степи», а «через Афганистан первые волны арийцев должны были пройти далее на восток в северо-западную Индию» [133, с. 914,917]. За такой схемой проступает некое, постепенно распадающееся единство, обладавшее серой керамикой. Затем картина значительно усложнилась (хотя не настолько, чтобы авторы отказались от изобретенной М. Гимбутас «курганной культуры», составленной, по верному замечанию В. А. Сафронова, из различных по происхождению, хронологии и уровню развитиякулыур [707, с.

26]). Здесь авторы возвращаются к традиционной концепции Г. Чайлда — М. Гимбутас о прародине индоевропейцев в Черноморско-Каспийских степях, но называют её «вторичной индоевропейской прародиной». Через эти степи проходят на запад повторные миграционные волны ушедших ранее (из прародины в Армянском нагорье) в Центральную Азию индоевропейских племён, преобразуясь в Центральной и Западной Европе в носителей славянского, балтского, германского, кельтского, италийского языков. При этом соприкосновение на вторичной прародине древних (пришедших сюда из Ирана через Кавказ) и поздних (возвратившихся из Центральной Азии) ариев породило балто-славяно-арийскую общность. «Тем самым для «древнеевропейских» языков общим исходным ареалом распространения (хотя и вторичным) можносчитать область Северного Причерноморья и Приволжские степи» [133, с. 944—952]. Что ж, заволжские и закавказские племена проникали в Европу на всём протяжении энеолита и бронзы, однако ни одного массового вторжения или серии миграционных волн, как это представилось Иванову и Гамкрелидзе вслед за М. Гимбутас, не было; более выражено обратное движение.

Археологический и лингвистический аспекты монографии Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова были критически рассмотрены В. А. Сафроновым, которыйв своей кии-

ге «Индоевропейские прародины* (1989 г.) постарался избежать их ошибок и восполнить недоработки. В значительной мере это ему удалось, о чём свидетельствует хотя бы помешенный в конце книги отзыв В. В. Иванова, отметившего полноту и соответствие работы В. А. Сафронова «состоянию лингвистических разработок индо­европейской проблемы на сегодняшний день* [707, с. 388]. Такая оценка, данная высокопрофессиональным лингвистом археологу (и к тому же оппоненту), весьма примечательна. О. Н. Трубачёвохарактеризовал книгу как «исключительносолидную, оригинальную, крайне своевременную публикацию, подводящую итоги исследований по индоевропейскому этногенезу и культурной истории* [707, с. 397].

Каковы особенности концепции В.

А. Сафронова, и что нового внёс он в разработку проблемы арийской прародины?

Былапоставлена цель создания системы археолого- лингвистических соответствий, описывающих историю индоевропейской общности от её выделения из бореального праязыка [22] до возникновения первых индоевропейских государств, т. е. на протя­жении VI—ЦІ тыс. до н. э. Приступив к решению такой задачи, В. А. Сафронов оттолкнулся от тех же малоазиатских памятников VII тыс. до н. э. (Чатал-Гуюк), что и двое его предшественников, но дальнейшее развитие связал с движением в направ­лении не Центральной Азии и оттуда в Европу, а с Балкан и Среднего Подунавья — в различные области Европы и Азии. Если для Т. В. Гамкрелидзе и В. В.’ Иванова культура индоевропейцев как бы деградировала на протяжении V-II тыс. до н. э. по мере удаления от своей первичной ближневосточной прародины, то В. А. Сафронов впервые показал возникновение древнейшей цивилизации в среде балканских индоевропейцев середины V тыс. дон. э., «на 1000 лет древнее цивилизаций долины Нила и Междуречья» [707, с. 274—277]. В качестве аргументации он привёл комплекс признаков государственности: письменность, города, высокоразвитое производящее хозяйства и разнообразные ремесла, снеге матизированную релиппо. Видимый культурный упадок к середине III тыс. дон. э. исследователь убедительнообъяснил значительными климатическими и демографическими изменениями, повлекшими за собой не деградацию, а глубокую перестройку индоевропейского общества: выдвижение в хозяйственном укладе на первый план интенсивного скотоводства (в противовес доминировавшему ранее земледелию), распространение колёсноготранспорта, тесносопряжённого с рас­селением (т.е. «распадом») индоевропейских народностей и т. п. [707, с. 156—158 и др.].

Эта часть концепции В. А. Сафронова выгодно отличается от соответствующего раздела концепции Гамкрелидзе и Иванова тесной связью с археологическими реалиями, ял и более внимательным отношением к лингвистическим данным. Однако теи другие не были использованы в полной мере.

Следовало бы основательнее привлечь древнейшие письменные источники, указывающие название «Страны земледельцев» Аратгы, её социальную структуру, обряды и божества, а также события. Среди важнейших — нашествие с Востока второй половины V тыс. до н. э. «воинов богини Ишхары», сопоставимое с очередной волной миграций из Малой Азии, приведшей к возникновению культуры Винча [297, с. 31 —34]. C неё-тоСафронови начинает историю балканской прародины индоевропейцев, умалчивая о 500—1500 годах промежутка между началом этой и концом малоазийской прародины [1078, с. 52]. Вопрос принципиальный, ибо в этом промежутке теряется предыстория Кукутени-Триполья с его достаточно очевидными шумерскими связями [297, с. 33—34; 975, с. 174—206].

Между тем ни Сафронов, ни Гамкрслидзе и Иванов эти культуры к индоевропейским не относят (вопреки позиции Б. В. Горнунга, Б. А, Рыбакова и др. 1681, с. 148—153]). Тогда рушится вывод о древнейшей индоевропейской цивилизации. Однако он сохранится, если распространить предложенную В. А. Сафроновым культурно­хронологическую накладку между позднеиндоевропейской (V∕ΓV—начало III тыс. до н. э.) и среднеиндоевропейской (середина V—ГУДИ тыс. до н. э.) также на рэнне- индоевропейскую прародину (VIWI-VI тыс. дон. э), которая, возникнуввмалоазийском Чатал-Гуюке, переместилась поначалу на Средний Дунай, а затем (под давлением Винчи) И на Средний Днепр. Здесьона в своём малоазийском облике просуществовала до середины III тыс. до н. э., а в облике иных культур сохраняла традицию Аратш — Арты—Арсании до Киевской Руси включительно, став (на Черкасщине) однимизтрёх славяне» tx княжеств [250, с. 38—41,245; 911, с. 268—269,275]. Последнее обстоятельство со всей определённостью указывает на индоевропейский характер Араттыссё древней­шей письменностью и государством.

Что же касается «индоевропейства» трипольского (и шумерского) воплощения Аратты, то это можно объяснить двумя взаимосвязанными обстоятельствами. Во- первых, существенной ролью в довинчанской и последующей Аратте бореальных рудиментов и, во-вторых, глубиной привнесенных Винчей новаций, тяготевших не к протошумерским, а кпротоегипетским традициям.

Впрочем, и те и другие вошли затем в формирующуюся индоевропейскую общность [297].

Это относительно лингвистических упущений В. А. Сафронова применитель­но к истории индоевропейской общности. Из археологических наиболее серьёзна, пожалуй, недооценка роли жречества и созданной под его руководством системы святилиш-обсерваторий^ протянувшейся в конце V — начале III тыс. до н. э. (из Среднего Подунавья) от английского Стоунхенджа до украинских Казаровичей [970, с. 80—83]. Именно этавполне выраженная система вдоль северного пограничья тогдашнего земледелия, с сё обширными ответвлениями и, главное, прочными жреческими связями содержит в себе, на мой взгляд, ответы на многие загадки индоевропейской общности — ив укладе, и в языке, и в мифотворчестве, и в миграциях, и в традициях. Изучая в дальнейшем эту систему, следует постоянно иметь ввиду, что — подобно создавшей ее Аратте — она отнюдь не исчерпалась в конце отводимого лингвистами для индоевропейской общности срока, но функ­ционировала до конца и античности [864, с. 167—170], и язычества в целом [183; 1062]. Принимая во внимание концепцию H. А Николаевой — В. А. Сафронова «о ядре, хронологическом срезе и портрете археологической культуры» [707, с. 56—64]. ядром индоевропейской общности можно считать именно эту систему святилиш-обсерваторий, восходящую от «жреческого квартала» Чатал-Гуюка до «ротонд» и т. л. средневековой Европы [1078; 1062].

Вышеочерченная история индоевропейской ‘’Страны земледельцев” Аратты проливает свет и на формирование её южной соседки-сородича — арийской общности степных (отчасти и лесостепных) скотоводов.

Как уже отмечалось, Сафроновсоотнёсэту сбшностьс древнейшей, наеговзгляд, ямной культурой первой половины III тыс. до н. э_; вовторой половине эта праиранская основа общности сосуществовала с позже сложившейся праиндийской ветью (кубано- днепровской культурой) [707, с. 186-187, 204-205, 216—217]. Принципиальная

новизна подхода исследователя к вопросу о сложении ямной и родственной ей кубано- днепровской культуры заключается вутверждении их западных, придунайских истоков, что противоречит всем пред шествующим разработкам (включая вопросы происхожде­ния коневодства, конегаловых скипетров первых конников, керамики ямной культуры и др.). Но стоит отказаться от привычного формально-типологического подхода к процессу формирования ямной и др. культур, а также учесть ряд сопутствовавших обстоятельств, как картина начинвет проясняться.

Прежде всего необходимо учесть появление в Саяно-Алтайском нагорье (в Хакасии) тазминской культуры—с явными след ами близости в древним цивилизациям Ближнего Востока (орошаемоеземледелие, изображения «солнечной ладьи» египетского типа), обладавшей древнейшими изваяниями, ранними повозками и проч. Её первые погребения — вытянутые, в челноподобных могилах — могут быть сопоставлены с постмариупольскими; на это указывает и дата возникновения тазминской культуры: рубеж IV-III тыс., до н. э. [413, с. 166—185]. Данную культуру можно, по-видимому, сопоставить с основой тоарской, одной из самых ранних общностей, отделившихся от индоевропейского массива, и рассматривать в русле концепции Гамкрслидзе и Иванова о восточном распространении индоевропейцев (но только не всех, а их части). Тамзинская и кельтеминарская культуры могли стимулировать формирование ямной культуры в Нижнем Поволжье [108; 190, с. 30—86], а возникшая здесь древнейшая конница быстро достигла Придунайской оконечности степей Восточной Европы и значительно усилила протекавшее там разложение индоевропейской общности [707, с. 127—130; 783, с. 21]. В. А. Сафроновым прослежено, по-видимому, образование здесь вторичного, западного ядра ямной культурно-исторической обшности, действительно во многом отличного от восточного. Что же касается прослеживаемого им движения раннеямной культуры от Дуная к Волге, то эго был уже, очевидно, обратный ход «маятника* этногенеза (аналогии чему прослеживаются затем при формировании и катакомбной, и срубной обшности).

По принципу «маятника» развивалась, наверное, и кубано-днепровская культура, которую я склонен рассматривать как старосельский тип алазано-беденской культуры.

Выделив этот тип в 1975 г. на основании погребений из Органов у Староселья и Первоконстантиновки (Нижнее Поднепровье), я указал на его сосуществование с ямной культурой и отнёс к «майкопскому кругу» [948, с. 61]. В 1979—1980 гг. был очерчен комплекс признаков «старосельскоготипа»; выделены два этапа, синхронные ямным памятникам времени Михайловских поселений Il и Ш, рубеж которых обусловился миграционным движением, вызванным «старосельпами» (под руководством которых были построены затем каменные укрепления и дома Михайловки III); указано на связь второго этапа старосельского типа с новосвободненской культурой (или, как тогда представлялось, новосвободненским этапом майкопской культуры) и на его участие в формировании катакомбной культуры; старосельский тип был определён как один из подобных, обнаруживаемых от Дуная (в буджакской культуре) до Кубани (новотитаровский тип) в составе поздних памятников «отличной от ямной, азово­черноморской линии развития степногоэнеолита (по В. Н. Даниленко)» [950, с. 17; 951 ]. В публикациях 1981—1982 гг. дана была историческая интерпретация старосельского типа, а на примере ярчайшего обряда п. 8 Высокой Могилы ус. Староселья рассмотрены присущие ему календарь и мифология. Образ Солнца в обряде п. 8 сопоставлен был

синдоарийским.Сурьей [957, с. 28—30,33], носпецифическиесоответствиясопряженной с п. 8 календарной обсерватории солнечно-зодиакального типа обнаружилисьприэтом у хурритов [953, с. 40—42]. Было также обращено внимание на связь вышеуказанных миграций рубежаранне- и лозднеямногопериодов (соответственно—первогоивторого этаповстаросельскогогила) с северными походами Саргона I и Нарамсина, выдающихся государей Шумеро-Аккадского царства [956, с. ІІ4]. Впоследствии, когда в раннекатакомбных погребениях Молочанско-Днепровского междуречья обнаружились местные сосуды с изображениями центрального эпизода кодифицированного при Нарамсине эпоса о Гильгамеше [972; 975, с. 196—204], все вышеизложенные данные были обобщены. Было выдвинуто предположение об отношении «староселыхеве- (и «нижнемихайловцев!»?) кхурритам, тогда как повлиявшие на них в процессе сложения катакомбной культуры «яминки» представляли, вероятно, иранскую ветвь арийской общности» [969; 974, с. 111].

Указанный процесс был сопряжено приазовской историей арийско-хурритского ' союза, приведшей впоследствии к возникновению на севере Месопотамии государ­ства Митании. Упоминание же о «нижнемихайловцах» вызвалось двумя обсто­ятельствами: бытованием у них (и др.) древнейших подбоев и прототипов характерной для катакомбной культуры керамики, и особенностями I кромлеха Великоалександровского кургана. Этот кромлех окружал характерное (по обряду и мотыжке из полированного камня) для закавказского энеолита п. 24 и совершён­ное вскоре п. 23 трипольской культуры B-C1(по сосуду и изображению собак на кромлехе), причём особенности зодиакальной сцены на кромлехе, иконография быка—Тельца и ветря-Стрельца засвидетельствовали связь с цивилизациями Месопотамии [966]. Этот комплекс — один из выразительнейших аргументов гипотезы о том, что «Триполье (=шумер. Аратта)» имело связи с Шумером [297. с. 31—33]; в данном случае вполне очевидно, что это были жреческие связи через систему святил иш-обсерватсрий (см. выше).

П. 24 Великоалександровского кургана, располагаясь в цешре кромлеха с зодиакальной символикой и будучи окружено каменной выкладкой, было связано с символикой Солнца, притом весьма архаической, обнаруживающей соответствия индо­европейскому пласту мифологии Ригведы [960. с. 49; 975, с. 117—120]. C зодиаком и символикой индоарийского«Солнца» — Сурьи оказалосьсвязаноразвитое старосельское п. 8 Высокой Могилы, расположенном в 8 км от Великоалександровского курганы [960, с. 51—52; 975, с. 128—129], а между ними, причём в обоих курганах, прослеживается формирование (вместе с кеми-обинской культурой, в погребениях которой были синтезированы обряды п. 24 и п. 23) образа праматери Адити и её потомков, составляющих основу главного, индоиранского пласта Ригведы. Согласно его мифо­логии, Сурья представлялся поздним и к тому же неантропоморфным сыном Адити, зависимым от Митры—Варуны и др. старших братьев [809]. Однако в иранской Авесте солнечный культ занимает главенствующее положение, сливаясь с образом верховного божества Ахурой-Маздой [214, с. 13—14]. В подобной ситуации оказалось и п. 8: оно главное для тяготеющего к Закавказью и Месопопамии старосельского типа, но будучи зафиксированным в мифотворчестве тяготевшей к Триполью (Аратте) кеми-обинской культуры, должно было занять здесь подчинённое место; кроме того, вполне очевидно, что именно «кеми-обинцы» представляли собой ядро индоарийской культуры.

На фоне вышеизложенной конкретики особенно очевидна умозрительность предложенного В.А.Сафроновым этнического истолкования кубано-днепровской культуры, т. е. старосельского и новотитаровского типов. Но прежде чем окончательно сформулировать собственное истолкование, обращусь к некоторым аспектам археологической стороны вопроса.

В отличие отА.Н.Гея, настаивающего набольшей архаичности новотитаровского типа, но не могущем привести ни одного комплекса древнее памятников позднего этапастаросельскоготипа [ 134], В. А.Сафронов справедливо признает правомерность обратного [707, с. 211—213]. Факты свидельтельствуют о том, что «западные па­мятники КДК древнее восточных (в Прикубанье)», хотя «количественно восточный массив памятников КДК в несколько раз превосходит западный». Последнее об­стоятельство, совместно с алазано-беденскими связями новотитаровского и старо­сельского типа и толкает А.. Н. Гея на исследовательскую недобросовестность в отношении типологии, датировок и проч. А нужно, не насилуя факты, внимательнее отнестись к материалам Велико-александровского и Старосельских курганов. Картинаполу чится примерно такая.

Закономерно, что центр связей древней Аратты (Триполья) и формирующегося, этнически близкого ей Шумера был смещён в направлении первой, т.е. к Днепру, ане к Месопотамии. Поэтому здесь — в основе Великоалександровского кургана —обна­ружились изображения шумерского типабол ее древние, нежели в Майкопском кургане на Северном Кавказе [966]. Каквидно из вышеприведенногосопоставления семантик закавказско-месопотамского п. 24 Великоалександровского кургана и развитогостаро- сельского п. 8 Высокой Могилы, старосельский тип появился здесь в соответствии с давней традицией жреческих странствий (принадлежа, вероятно, к более поздним и опосредованным проявлениям куро-араксской культуры, но в том же русле «азово- черноморской линии», заложенной жрецами Араттыи Шумера). Таким образом можно объяснитьи более раннеепоявлениестаросельско-новотитаровских памятниковсначала ' наДнепре, анена Кубани, т.е. вдали отматеринской (алазано-или, точнее, марткопско- беденской [156; 198; 446, с. 114—125]) культуры Закавказья с её сильными месопотам­скими связями. Также объясняется отсутствие центра формирования этих памятников «на какой-то конкретной территории Северного Причерноморья» [707, с. 211].

Последнее не совсем верно: в соседнем с Высокой Могилой кургане 4 выявлены три старосельских погребения, предшествовавших вышеуказанному погребению 8. Два из них — в стратиграфическом окружении раннеямных захоронений (где кромлех основногоп. 3 к 4 явился, очевидно, подражанием кромлеху п. 24 йеппэтотасэдвдиского кургана), третье—в окружении раннеямного и позднего старосельского п. 13 к. 4 [[949, с. 58—61, рис. 5]. Эти погребения ешё без повозок, однако родство с завершающим их ряд погребением 8 несомненно. Оно прослеживается в стабильной юго-западной ориентации (противоположной ориентации синхронных раннеямных захоронений), в специфической выделенности углов (в то время как в ямных могилах они округлены) и обширности округлых уступов, в каменных жертвенниках со следами костров на вершинах досыл оки в грандиозности последних. Ближайшиекулыурно-хронологические соответствия такому комплексу признаков представлены в курганах Майкопа и Матркопи—Бедени, ближневосточное происхождение (первого) млитеснейшие связи которых ниукогоневызываютсомнений. Приэтом В. А. Сафроноввполне убедительно

трактует Майкопский курган как захоронение вождя-жреца из древнесемитского Харрана, вытесненного из Северной Месопотапии войсками Саргона I—учредителя семитской Аккадской династии в Шумере [706, с. 70—76]. C этими же и несколько более поздними событиями была соотнесена история носителей старосельского типа, обнаружившего хурритскую принадлежность [969 и др.].

Единогласия относительно этнической и археологической идентификации хурритов нет. Обычно их соотносят с куроараксской культурой (явившейся основой формирования марткопско-бедснской культуры), считая её или картвельской [446, с. 11, і 38—і 39] или же древнейшей индоевропейской [133, с. 893—894]. О. Д. JIopa- кипадзе, сторонник первой позиции, настаивает при этом на теснейших контактах между картвельской и индоевропейской общностями, что «лает основание лингвистам отнести эти языковые системы к общей ареальной группе и рассматривать их как своего рода «союз языков», которые находились между собой в отношениях при­обретенного (в силу длительных контактов) вторичного родства» [446, с. 14—15]. Подобных взглядов придерживается и В. А. Сафронов [707, с. 258—266], соо- нося указанные контакты с куро-араксской и кубано-терской (новосвободненской) культурой ХХІП—ХХІ вб. до н. э., сформировавшейся одновременно с кубано- днепровской на основе культуры шаровидных амфор Прикарпатья.

Этническую принадлежность хурритов можно уточнить, исходя из признанных влияний на древнейших хеттов и. греков [42, с. 156—158, 177—179]. Что касается по­следних. то их связи с предками хурритов уходят в протогреческие, индоевропейские времена. Об этом свидетельствуют родословные древнейших, ешё дохурритских божеств. Упеллури, отпрыск верховного бога Кумарби (соответствующего греческому Крону), обнаруживает родство с кабирами (кефишосами)-атлантами и кранаосами- элевсинами, которые по наиболее авторитетным датам Огигосова потопа и гибели Атлантиды (вследствие извержения Санторина) могут быть отнесены к XXII—XVlII/ XIVв. в. дон. э. [297,c. 27—28; 911, с. 177,196]. Намного раньше (и всвязи с давлением на подунайскую Аратту культуры Винча, с которой В. А. Сафронов начинает сред­неевропейскую или балканскую прародину индоевропейцев) появляется Huixapa — прообраз хурристской Шавушки и, возможно, весьма архаической арийской Ушас (Ужхары—Ишхары) [219, с. 82—84; 297, с. 33]. При этом ареал возможных npoτorp⅛κo- лрогохурритских контактов распространяется от Среднего Подунавья (через Малую Азию) до Южного Прикаспия [297, с. 45 и др.].

Намечается версияне толькоовторичном, но и первичном родстве картвелоязычных (или всё же индоевропейских?) хурритов с индоевропейской общностью; такое древ­нейшее родство могло уходить в бореальный праязык. Возможно, вте времена возникло родство наименований «хурриты» и «Ариан» (будущий Иран) [446, с. 9]. Во всяком случае можно предполагать, что хурриты теснее контактировали нес индоариями, а «с предками будущих иранцев, или кафиров» [219, с. 72]. Постоянно занимая север Ирана, они могли стать посредниками, а то и участниками прототохарского диалекта — сыгравшего, по-видимому, решающую роль в satem-ной группе индоевропейской общности с её близостью кпраиранской (ане кпраиндийской, как Bcentum-ной группе) ветви арийской общности.

Итак, обнаруживается — хотя и весьма елабо — близость хурритов к иранцам (вопреки возникшему впоследствии индоарийско-хурритскому союзу, ознаменовавшемуся государством Митанни). И если «кеми-обинцев», исхода из их

мифологии [960, с. 50; др.], можно считать ядром индоарийцев, то «старосельцев» [960, с. 51—52] — ядром праиранпсв. Носители этих ядр унаследовали пред­шествовавшие аратто-шумерские связи, а сформировавшаяся некогд а вокруг послед­них «азово-черноморская линия» утратила былую значительную обособленность, полурастворилась в массивах ямной, затем катакомбной культур—и стала искомой индоиранской общностью (с традиционными ядрами, постоянно сохранявшимися в Буго-Днепровском междуречье и предгориях Крыма, а также в низовьях Кубани; в срубное время и эти ядра тоже начали растворяться, предохранив, впрочем, киммерийские и скифские племена от взаимоассимиляции и в античное время).

Очерченная схема наиболее отвечает выводам В. Н. Даниленко. C выводами В. А. Сафронова ее роднит признание тяготения основного массива ямной культуры к иранской ветви (родственной, повторю, satem-ной группе индоевропейцев) арийской общности. Что же касается старосельского и новотитаровского типов или же кубано- днепровской культуры, то мифологические данные никак не позволяют считать их индоариями, а позволяют считать праиранцами. Тут уместно подчеркнуть, что при­сущие тем и другим Ригведа и Авеста — неравноценны по причине их стадиальных различий [427]. И если вторая достаточно адекватно отражает представления вполне обособившейся иранской ветви ариев, то первая ещё пропитана их общностью — хотя и создавалась, очевидно, жрецами индоарийской ветви (копившими свою, но не чуравшимися и чужой мудрости противостоящей ветви). К тому же иноэтничные («ямное», «катакомбное». «срубное») окружениявышеозначенныхядер(«кеми-обинского» и «старосельского») были вовсе не инертной средой — ибо они хранили (созланнный и поддерживаемый при помощи «кеми-обинцев») основной,-змиеборческий миф ариев [975. с. 131-152; 978].

Итак, по имеющимся у нас кнастояшему времени данным о мифотворчестве стро­ителей степных курганов середины IV-I тыс. до н. э._ арийская общность представляется не праэтносом («обломком» более обширной и древней индоевропейской общности), а довольно-таки напряжённым содружеством двух этнокультурных образований — кеми-обинского (затемтаврского) и старосельского (новоппаровского),—внедрившихся в восточную группу индоевропейцев, носительницу стадиально сменявших друг друга культурно-исторических общностей. Соотношение сил двух сосуществующих ветвей вереде ариев (индо-иранцев) постоянно менялось. Враннеямный период господствовал праиндийский (кеми-обинский) компонент, унаследовавшийтрадициюзратто-шумерских связей. В позднеямный и раннекатакомбный периоды усилился праиранский (старосельско-новогмтаровский). и впредь преобладавший примерно от Кальмиусаао Урала. В позднекатакомбный главенство вновь перешло к праиндийскому (особенно в ингульской культуре, обнаруживающей также близость у протогрекам). В раннесрубный период снова возобладала проиранская ветвь, авпозднесрубный (особенновбелозерско- киммерийской культуре)—лранндийская, потесненная затем скифо-иранской... И на всём этом протяжении — от древнейшей, «новоданиловской» конницы до образования в Азово-Черноморских степях первого государства,— Скифии — центром не только географических, но и этноисторических процессов оставалось Нижнее Поднепровье, прародина ариев. Далеко не всегда здесьвозникали, но именно отсюда распространялись затем и конница, и курганный обряд (впервые оформившийся в древнейших слоях Великоалександровского кургана и Высокой Могилы). и антропоморфные изваяния, и

повозки (наиболее ранней, из хорошо датируемых, остаётся пока найденная в п. 8 Высокой Могилы), и катакомбы (включая нижнемихайловские подбои с их типолого­хронологическим переходом в древнейшие могилы раннекатакомбного периода), и погребальные маски. 11 чаши-секстанты, и «длинные» курганы, и могильники киммерийцев и скифов.

Таково современное состояние этноисторической изученности прародины ариев, акцентирующее лингвистический аспект проблемы. А каково состояние археологического аспекта?

Понимание трипольской культуры как дунайско-лнепроВской. а затем при­днепровской Аратты, учёт роли созданной ею системы святилищ-обсерваторий в истории индоевропейской общности, а потом установления в рамках данной си­стемы аратто-шумерский связей. — не стали еще инструментами дальнейших ис­следований и опираются пока что на зарубежные разработки фактологических данных ]297; 970]. Тем более нс изучена решающая роль этих фактов в зарождении арийской общности [985]; археологи всё ещё постигают роль азово-черноморской линии (сложившейся, как верно установил В. Н. Даниленко, вследствие контактов трипольской и ближневосточных цивилизаций).

В общем археологи продолжают заниматься преимущественно вопросами куль­турной атрибутики, периодизации и хронологий, успешно развивается изучение микро­районов — низовьев Днестра, Буго-Днепровского и Днепро-Молочанского, а также Орельско-Самарскогом Манычско-Донского междуречий. Прикубанья, Миусского и Чонгарского полуостровов [281; 322; 542; 590; 722; 840; 926; 1032 и др.]. Значительно хуже обстоит дело со вторым ключом к решению формирования ариев: исследований «блоков культур» (кроме проведенного на основании 6 взаимосвязанных курганных групп Нижнего Поднепровья [955, 956]) практически нет. Что же касается третьего, основного ключа—исследования мифотворчества строителей курганов —тоонотаково; обобщена методика от раскопок до реконструкций и интерпретаций курганов [915; 959; 960]. но интерпретации, в массе своей, не переступают пока что объяснения формы конструкций [З I; 611; 748; 900 и др.]. Таким образом, уровень исследования Высокой Могилы и некоторых других курганов Нижнего Поднепровья остается пока что непревзойдённым [960; 963; 975]. Тем не менее, не решаясь пока что семиотически расшифровывать мифотворчество строителей курганов, а продолжая использовать стареющий метод сопоставлений, археологи всё решительнее привлекают Ригведу и др. литературные памятники ариев (ср.320 и 324; см. также 722. с. 173—174: 781. с. 13; 905.-е. 17-20].

Помимо реконструкций мифологии создателей курганов [952; 957; 960; 961; 962; 970; 272; 975; 977; 978; 979; 981; 982; 986] и новых очерков духовной культуры традиционным методом сопоставлений археологических, лингвистических, этно­графических и др. данных [320; 324; 452; 453; 461; 586; 590; 592; 699; 712; 911; 930; 993; 1027; 1028]. в 80-х—начале 90-х годовпродолжались старые направления: исследования культовых мест поселений, петроглифов Каменной Могилы и др., антропоморфных стел и проч., орнаментики керамики, гробниц и т. п.; семантики могил и повозок над ними и, наконец, самого кургана.

Среди исследований культовых мест поселений ведущая роль принадлежит трипольеведам. Особенно следует выделить изучение святилищ. Древнейшие из

них обнаруживают преемственность от храмов «жреческого квартала» Чатал-Гуюка [ср. 1078 и 474,514]. На среднем этапе появляются модели святилищ, соответствущие планировке ротонд (святилищ-обсерваторий типа Тешетице-Кийовице 4, Стоун­хендж I и др. [864; 1090]) лендельской и др. культур [606, с. 46—48,рис. 16:9]. Данные аэрофотосъемки показывают распространённость таких святилищ на территории среднеднепровской Аратты (Триполья) [990] — но раскопано из них только одно, да и то частично и без должной интерпретации [385, с. 111—119]. Вполне вероятно, что подобным, но довольно своеобразным святилищем- обсерваторией является «поселение» Маяки усатовской (позднетрипольской) куль­туры [243, с. 22—33; 606, с. 89—92]... Немаловажное значение для понимания формирования арийской общности и др. культурно-исторических процессов в Юго- Восточной Европе имеют сшё несколько связанных с Трипольем открытий. Преж­де всего — «протогородов» этапа C1 [479; 985; 989], которые теперь уже можно считать городами среднеднепровской Аратты [297, с. 31—34]. Затем — выявленный К. В. Зиньковским обычай периодического самосожжения старых городов и селе­ний в связи с истощением окрестных полей, закладкой новых полей и строитель­ством возле них новых поселений [248 ;387, с. 123]. Немаловажным для понимания некоторых петроглифов Каменной Могилы, формирования усатовской и кеми- обинской культур оказалось обнаружение на Чонгарском полуострове в Сивашском заливе Азовского моря малого селения с типичными для городов Аратты материалами [981]. Оно было создано, по-видимому, небольшой группой араттов (жрецов и добытчиков соли?), на сотни километров внедрившейся вереду арийского населения.

Выразительные поселения, атакже святилища ямного и катакомбного времени в рассматриваемый период не исследовались. Однако сделан важный вывод о том, что укрепления и наземные дома Михайловки III созданы носителями не ямной культуры, а их союзниками—«старосельиами», заложившими в Нижнем Поднепровье основы арийско-хурритского союза [951, с. 55; 956, с. 110; 969]. Это позволяет связать святилище в центре Михайловки III каке выше описанными жертвенниками на вершинах старосельских досыпок Высокой Могилы и соседнего к. 4, так и с подиумами поселений алазано-беденской культуры [155, с. 81].

В 80-е годы значительно продвинулось исследование поселений и, со­ответственно, святилищ и культовых мест срубного времени [68; 315; 932, с. 39—40], причём указано на тесные связи степных памятников с лесостепными, хранившими традиции Триполья [ 67, с. 30]. Из таких памятников особенно важным для темы арийской прародины оказался Новосельнинкий зольник между сабатиновскими поселениями Днестро-Дунайского междуречья [821].

Выход монографии В. Н. Даниленко [191] о палеолитических истоках святилищ Каменной Могилы оживил интерес к этому феноменальному памятнику Азово-Черноморских степей. Эстафету его изучения принял директор музея- заповедника Б..Д. Михайлов [505]. Помимо новых святилищ и петроглифов [509; 510; 511], им был сделан ряд важных открытий. Вполне доказательно выделены письмена эпохи бронзы, существенно подтверждающие выводы В. Н. Даниленко и др. исследователей о посещаемости Каменной Могилы жрецами, тесносвязанными с цивилизациями Ближнего Востока [512]. C этим открытием сочетается другое — не доведенное, правда, Б. Д. Михайловым до конца: обнаружение в раннекатакомбном

погребении с. Вознесенка сосудас изображением центрального эпизода шумерской «Поэмы о Гильгамеше» [503, с. 153—156; 972]. Важна серия публикаций курганов из окрестностей Каменной Могилы. Сопоставляя их материалы, автор обращает наибольшее внимание на стелы ямного времени, изготовленные из каменномо- гильского песчаника [498; 501]. Сюда же следует отнести дольменоподобное сооружение из Константиновки [500, с. 308], проливающее свет на связи с Кав­казом рубежа майкопской и новосвободненской культур, а также на отношения их с кеми-обинской культурой [546, с. 44—45; 966, рис. 3].

В изучении стел заметный след оставили публикации Н. Д. Довженко. Не совсем корректно (неудачно выбрав историко-этнографические параллели), но верно по существу поставила она вопрос об антропоморфных стелах как о двойни­ках умерших,—объяснив их первоначальное вкалывание, последующее свержение и использование для перекрытия могил этапами погребального обряда [210] (а не разрушением «ямникамн» святилищ своих предшественников, как интерпрети­руют эти же факты Д. Я. Телегин и его последователи [760; 563, с. 60]). Концепция Н. Д. Довженко вполне согласуется с арийскими традициями [988, с. 19—20], — однако её попытка (вслед за М. И. Шахновичем и Н. А. Чмыховым) свести соответствующие аналогии к образу Пуруши [913, с. 137—138] слишком узка. Древнейшие стелы всё же теснее связаны с образами Индры и Вишну, а также с сопутствующими им персонажами и атрибутами [975, с. 132—136; 978; 988, с.

19— 21 ]. Что же касается Пуруши, то его присутствие явственно в тех случаях, когда удаётся проследить замену человеческих жертвоприношений стелами [965; 988, с.

20— 21]. Плодотворными оказались также начинания по выделению зоо- и орни- тоантропомерфных стел [ср.209 и 975, с. 133—135], по установлению преемствен­ности скифеких изваяний от стел арийского времени [913 и 962, 986].

C различными божествами индийского пантеона—от Дьяуса до Будды вклю­чительно — пытаются сопоставлять антропоморфные стелы Азово-Черноморских степей бронзового века и другие исследователи, однако такие сопоставления не вытекают из анализа памятников, а традиционно проецируются на них [ср. 563, с. 98—105; 751, с. 34 и 988]. Более доказательными (хотя источниковедчески ненадёжными) оказались приведенные И. Л. Алексеевой ближневосточные параллели [13]. Весьма примечательна монография Е. Ю. Новицкого, посвяшённая стелам усатовской и ямиой культур Северо-Западного Причерноморья. Изображения на некоторых из них стоп, пос охов, рёбер («древ жизни») он трактует как отображение аскезы, своеобразную запись «представлений древних скотоводов о посмертном путешествии умерших сородичей, занимавших в коллективе высокое социальное положение» [563, с. 106]. Выделены уже стелы катакомбного [280] и срубного времени [580]. Среди последних особенно важна, пожалуй, фаллическая стела над ящиком п. 1 к. 4 у Высокой Могилы, использованнвя как деталь мифа, соответ­ствующего «Свадебному гимну» Ригведы Х.85 [960, с. 54—55, рис. 9].

В изучении орнаментики (особенно керамики ингульской культуры поздне­катакомбного периода) наиболее преуспел Н. А. Чмыхов,—выделив здесь календари и использовав их для уточнения датировок археологических культур от неолита до раннего железа [905; 909; 915]. Однакоисследователь слишком, намой взгляд, увлёкся солнечным зодиаком, значительно менее вникнув в лунный и (что особенно чревато ошибками!) «майский» календарь, весьмахарактерный для ингульской и последую пл и

культур Юго-Восточной Европы. Тем не менее публикации Н.А. Чмыхова имеют существенное значение в деле историзации археологии, раскрытия духовного мира и других аспектов истории арийских и контактировавших с ними племён. Необходимо подчеркнуть открытие календарей в орнаментации кеми-обинских гробниц [195; 954] и синхронных стел [753, с. 157—158]. Весьма важно изучение пиктограмм различных культур энеолита и бронзы, раскрывшее не только уходящие в индоевропейское прошлое [453; 506] и в ближневосточные цивилизации сюжеты [972; 975, с. 196—204], но также зарождение, а то и бытование письменности [512; 592; 849].

Повозки в погребальном обряде, по заложенной Е.Е. Кузьминой и др. тра­диции, рассматриваются преимущественно как средство загробного передвижения знатных умерших [882 и др.]; гораздо меньше внимания уделяется солнечно­божественной стороне их семантики, тоже отмеченной исследовательницей. Между тем упомянутые выше обряды погребения 8 Высокой Могилы с древнейшей повозкой Азово-Черноморских степей и унаследовавшего его традицию п. 10, довольно обычного для погребений с повозками позднеямного периода, опреде­лённо указали на главенство именно последней стороны, элементом семантики которой делался погребаемый, наделяемый полномочиями посланника (в небесно­потусторонний мир) за благами для своих сородичей [948, рис. 1:1]. Исходя из этих данных, погребенных с повозками следует рассматривать не как владык, а как обожествлявшихся слуг соплеменников, что, впрочем, не исключало одно другого (обязательно предполагая при этом преобладание второго акцента).

Другие аспекты и отражения духовной культуры азово-черноморских ариев будут рассмотрены в осноаной части данной монографии.

Итак, мысль об арийской принадлежности археологических культур Азово- Черноморских и Прикаспийских степей довольно укоренилась в представлениях современных учёных, но нуждается в обоснованиях (особенно путём расширения исследований мифотворчества строителей курганов указанной территории).

Заключая рассмотрение современного состояния проблемы арийской прароди­ны, необходимо коснуться обширнейшего вопроса сохранения в нижнеднепров­ском и др. регионах соответствующих традиций.

Вопрос уже поставлен и пути его решения намечены, будучи обеспечены огромным объёмом фактических данных. Они содержатся в памятниках киммерийского и скифского времён [913; 962; 986], в украинских обычаях и фольклоре [250; 536; 984; 985]. Уже не вызывает сомнений, что традиции индоевропейской Аратты — Арты — Арсании, а также индоиранских Ариана и Палуни просуществовали в Поднепровье до времен Киевской Руси и Запорожья включительно, одиако все это требует скрупулёзной и длительной разработки.

4.

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме 3- Современное состояние проблемы арийской прародины:

  1. Арийская проблема.
  2. ГЛАВА 1 ПРОБЛЕМА ЛОКАЛИЗАЦИИ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРАРОДИНЫ В ИСТОРИОГРАФИИ
  3. ГЛAB А 2 ПРОБЛЕМА РАННЕИНДОЕВРОПЕИСКОИ ПРАРОДИНЫ (ДРЕВНЕЙШИЕ ПРАИНДОЕВРОПЕЙЦЫ В МАЛОЙ АЗИИ)
  4. 51. Особенности социально-экономического развития РФ в 2000-2011 гг. Отметьте достижения, проблемы, трудности в этойобласти. Отличается ли, на Ваш взгляд, экономическая система современной России от советской экономической системы? Свой ответ аргументируйте.
  5. ДРЕВНИЕ АРИИ: ПРАРОДИНА, ВРЕМЯ И ПУТИ РАССЕЛЕНИЯ
  6. ОТКРЫТИЕ ПРАРОДИНЫ АРИЕВ
  7. РЕЦЕНЗИИ НА МОНОГРАФИЮ В. А. САФРОНОВА «ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ ПРАРОДИНЫ»
  8. Происхождение славян и споры об их прародине.
  9. tРейтемейер, История и состояние рабства в Греции.
  10. ГЛАВА З ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ НИША ПОЗДНЕИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ ПРАРОДИНЫ
  11. СОСТОЯНИЕ ГРЕЦИИ ПЕРЕД ПЕРСИДСКОЙ ВОЙНОЙ
  12. Состояние экономики и новые черты общественно-экономических отношений в переходный период
  13. § 10. Внутреннее состояние царства Аккада и его падение.
  14. Состояние государства при Августе. Золотой век римской литературы
  15. СОСТОЯНИЕ ГОСУДАРСТВА ПРИ АВГУСТЕ. ЗОЛОТОЙ ВЕК РИМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.
  16. Языковые семьи и Индоевропейская прародина
  17. 3. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО И СОСТОЯНИЕ ДУХОВНОГО РАЗВИТИЯ ПЕРСИДСКОЙ МОНАРХИИ ПРИ ДАРИЙ.
  18. Состояние Греции перед Персидской войной; изгнание Пизистратидов; Клисфен; Афины — демократическая республика
  19. Человек современного типа