<<
>>

Топоры

Типологически да и функционально близкими к булавам являются топоры, особенно каменные, с тупым лезвием, явно не предназначавшиеся для рубки. Отметив эти обстоятельства, Х.Тодорова справедливо заключает, что изготавливавшиеся из «мрамора или другого красивого камня», они «никак не могли быть использованы в качестве орудий.

Чаще всего они играли роль жезлов—символов власти» [783, с. 41]. Сказанное выше о семантике булав из мрамора (и.-с. *mer- ‘мерцание’, но также “умирание’ [814, с. 48—51]) применимой к топорам.

Указанное сближение топоров с булавами наметилось в памятниках новоданиловского типа, где и булавам из Мариупольского могильника, и каменным топорамиз Хвалынскогои Криволучского могильников [108, табл. 20:19—20] придава­лись крестообразные очертания с символикой солнца-огня, зародыша-праяйца, пространства-вселенной. Такая родственностьсеманп®ксталатрадипионной и сохранилась на всём протяжении совместногобьггованиятопоров и булав—по крайней мере до конца бронзового века. Продолжалось изготовление крестовидных булав, акрестовидностъ топоров сохранялась в большем или меньшем выделении щёчек. В этом отношении весьма показательна выделенность и орнаментация Х-образными (лабрисовидными) символами щёчек топора из п. 2 к. 2 у пос. Николаевка на Сиверском Донце [699, с. 146, рис. 4:5]. Подобные изображения встречены и на других, менее крестообразных каменных топорах [930, рис. 4,5]-

Крестообразность, хоть и в меньшей степени, присуща также некоторым метал­лическим топорам. Наиболее показательны древнейший из найденных в Юго- Восточной Европе медный проушной топор из Пстро-Свистуновского могильника мариупольского типа [91, с. 123—124; 919, с. 124] и один из позднейших бронзовых топоров кобанской культуры, случайно найденный под Керчью [574]. Знаменательно, что, помимо крестообразности, оба они были украшены Х-образными знаками.

До конца ямного времени вышеуказанные топоры клались в могилы нечасто, как и булавы.

Однако, в отличие от последних, в Мариупольском грунтовом и Усатовском курганном могильниках широко представлены клиновидные τoπoρfiι (соответственно, каменные и бронзовые) преимущественно не магического, а рабочего предназначения. Тем не менее в них прослеживается и первая из двух вышеназванных функций, которая будет рассмотрена ниже.

Следует выделить ещё одно обстоятельство: если в мариупольской (поздней днепро-донецкой) культуре семантика булав явно переднеазиатского происхождения довлела над семантикой топоров, то в усатовской культуре топоры, изготовлявшиеся в традиции металлургии Триполья (но также кинжалы, отчасти импортируемые їв Малой Азии), и вовсе не знали конкуренции отсутствующих в могилах булав [356, с- 175_176; 603, с. 43—85]. Не здесь ли состоялось разграничение между индоарийской ваджрой-булавой (палицей) и иранской вазрой-топором (клевцом) [92, с. IS]? Впоследствии, особеннов катакомбноевремя, подобные этнокультурные различия уяг не прослеживаются.

Аналогии медному топору из позднего днепро-донецкого могильника

Петро-Свистунов на Нижнем Днепре известны в регионе рудных месторождеї

Закавказья [370, рис. 21:4; 409, с. 300—303, табл. 1:1,2]. Сюда тяготеют и проушные клиновпдныетопоры.которыеотливалисьвформахизпостмариуполъскихп. Юк. 2—Xll у с. Верхняя Маевка и п. 9 к. 2 на о-ве Самарский [322, с. 33,36—38,48]. Аналоги им известны вкуро-араксскойимайкопскойкультурах [411, с. 122—123, рис. 40:4—5,41:1-4]. Находка подобного, но изготовленного из камня топора в насыпи к. 9 у сел.Новый Арпшгги [532, с. 137—140, табл. XXkIV, рис. 11], в основе которого было характерное для Кавказа адорированное погребение, но среди впускных были и вытянутые (свойственные культурам даепро-донецкогокруга), может служить указателем одного извосточныхпутейпроникновенияпроушныхтопороввЮго-Восточную Европу. Ещё бол ее отчётливо пр ослеживаетсяэтона основании химико-технологических показателей. Древнейшие проушныетопорымайкопскоготипатянутся от ШумераиСузчерезкуро- араксскую культуру Закавказья (где они несколько отличаются от своих прототипов) ?о Крыма.

Однако наряду с импортным, кавказским и закавказским металлом в постмариупольское время стали использовать и восточноевропейские руды Донбасса [358, с. 18,28, рис. 4; 889, с. 66].

По авторитетному мнению X. Тодоровой, уже в V тыс. до н. э. — за несколько столетий до появления в могилах Юго-Восточной Европы топоров, первых здесь крупных металлических изделий — металлургия стала древнейшим «настоящим ремесломвистории», стимулировав разложение кровнородственной общины, выделение личности из первобытного коллектива, вызвав зачатки торговли и пиктографических знаков, «благодаря чему люди вышли на путь, ведущий к цивилизации» [783, с. 10,56-58]. По-видимому, именно в связи с этими стали утверждаться представления о «медном небе» и светилах [496, с. 143; 619], потеснившие более архаические представления о «каменном небе». Дело заключалось, по-видимому, не только в «солнечном» блеске [909, с. 20] внедрявшегося в быт и производство материала, или в его способностях менять цвет от красного и золотистого до зелёного и синего, но и в его теснейшей связи с огнём, в сочетании твёрдости и пластичности, в отношении к высочайшему мастерству—созиданию. Не зря в древнейших надписях V тыс. до н. э. медь или бронза именуется описательно как ‘солнце по заговору установлено’ [297, с. 32,35]. Но уже последующие лингвистические данные раскрывают в уходящих в индоевропейское прошлоетерминах ‘медь’ и ‘метал* преобладание отнюдь несакрального, а хозяйственного значения, охватывающего такие понятия, как рудник, обмен, нож. Отношение к небесам обнаруживают лишь, «возможно, лат. tncnsis и сл. ьнсяцъ (сближение по цвету)» [190, с. 110]. В индоевропейских языках выделяется несколько хоть и родственных, но довольно различающихся между собой диалектических разновидностей термина ‘металл — медь’. Считается, что он восходит к шумерскому URidu [1067, с. 67].

Ближневосточный приоритет сохранялсяв Юго-Восточной Европе в позднейшем Трипслье [686], а в катакомбное время был, по-видимому, обновлён: весомая система формочек для бронзовых слитков из ингульскогоп.

7 к. 2 у с. Терновка Акимовского р-на Запорожской области хоть и не обнаружила полного своего соответствия какой- либо из известных науке систем, но оказалась довольно близкой египетской и древневавилонской [394, с. 106—109]. Соответствующее направление влияний выявлено нами в распространении и семантике металлических ножей, обнаруживших близость к культу древневавилонского (шумеро-аккадского) бога солнца Уту-Шамашу и кис-

токам идеи брасмана... А какова бьита семантика древнейших, металлических топоров (?), тоже проникших на исследуемую нами территорию с Востока.

Форма для отливки топора и др. инструменты в захоронении трёх мужчин из п. Юк.2—Xll у с. Верхняя Маевкараспалогалисьнадихголовами.причёмпреимущественно у одного изних [322, рис. 6:1—10]. При этомцентральное место, в окружении литейных форм и др., занимал анаковальня 5-угольных, близких кантропоморфным очертаний. Антропоморфность проступает и в форме молота-топора из могильника у с.Петро- Свистуновоюнасопоставимасостатуэткамисерезлиевскоготипа Itiricptau=DBCn* μ>aα на месте сердца фигуры: косой крест, ограниченный сверху и снизу чёрточками. Подобные знаки выявлены на- комке охры из однокультурного захоронения новоданиловского типа в г. Ворошиловграде [765, с. 316]. Сосредоточие таких пиктограмм — на γjxjk⅜ik∣«рмажой керамике, где, сочетаясь с изображениями летящих журавлей и др. птиц [411, с. 62—63, рис. 21:3,16], они означали, очевидно, потустороннее солнце, готовое воспрянуть с началом весны. Вместе с тем данную пиктограмму на молоте-топоре и др. можно рассматривать в качестве одного из прообразовлабриса.

Семангикабронзовых клиновидных топоровУсатовопроступаетвих сочетаниях с другим инвентарём и покойниками [603, с. 43—85]. В трёх случаях (к.З, к. 9, к. 121 могильника) они сопровождали основные захоронения, входя в наборы из шильев, кинжалов (и др.), которые связываются, как мы уже знаем, с идеей брасмана. В двух остальных случаях (к.13—1, к. 3—11) шильев и кинжаловне было притопорах, и они были помещены при юго-восточных покойниках групповых основных погребений.

Можно повагать, что в сочетании с брасманами топоры связывались с восходом летнего, а без них—зимнего солнца. Последняя идея особенно выразительнав п. L к. 13: покойник с топором оказался обезглавлен, а в кромлехе со стороны заката зимнего солнца обнаружилась отбитая голова антропоморфного изваяния [603, с. 72—74].

Рассмотрение двухэтихпримеровподтверждаетотношениесемантики древнейших металлических топоров к небесам, но обнаруживает также связь с идеей преодоления потустороннего мира и стремлением к возрождению (в виде ребёнка, а также неких антропоморфных божеств). Семантика, какввдим, сходнас той, которая былаприсуша булавам, но они больше связаны с образами яйна и фаллоса, а не с солярно­антропоморфным культом. Это, по-видимому, и стало одной из основных причин последующего раздельного существования культовых топоров и булав, даже когда к и другие стали изготовляться из камня.

Начало распространению каменных проушных топоров было положено также в ареале усатовской, позднетрипольской культуры—назападе Юго-Восточной Европы. Древмейшееизделиеобнаруженовосновномпогребенииизкурганау с. Березино[240, с. 324-325]. Подобные топоры бытовали в лсндельской и гумельницкой культурах (в том числе и в погребениях), но встречались и на поселениях среднего Триполья [12. с. 25; 707, с. 99 и др.]. В позднетрипод/ьском же п. 9 Выхватинского грунтового могильника найден «топор-молот» изкрупнозернистого гранита. Грубая егообработкв всочетаниисметаллзгческимиїфеплениямикдеревяннойручкеиследамипоіреждений не оставляет сомнений в его боевом назначении; расположение же у лица и κιιcτc⅛ одорированных рук мужчины 45—47 лет заставляет принять мнение T- С. Пассек [601, с. 83—88] и овторомназначении изделия—каксимвола власти. ВсвязисэтойнаходкЛ- необходимо отметить наличие в усатовских могильниках немалого количества погро- ■ бсниЙ мужчин, чьи черепа оказались травмированы «в ходе групповых боевых схватсо топорами, клевцами и молотами [249, с. 26—27, 33—34, 37—38], что на остальное'

территории Юго-Восточной Европы наблюдается еще лишь в абашевской культуре Среднего Приволжья.

Сказывалась, очевидно, особая напряжённость исторических обстановок в этих районах ссс-летствмоижх периодов. Возможно, правы К. В. Зиньковский и В. Г. Петренко, что мужчиныусатовской культурно .) ■ ,≠W, ■ • ч ∣и I м v е черепами были «воинами и военачальниками», а данное общество находил осьна стадии военной демократии. В данных условиях топоры (и рассмотренные выше кинжалы) должныбылиобрестибольшую утилитарность и несколько демифологизироваться. То же мткнопредположить о каменных проушныхтопорах, попавших в степные культуры под влиянием позднего Триполья [322, с. 19,31—32; 661, с. 20]. Но нельзя исключать и того, что «усатовцы» были убиты ритуально [114, с. 86], и тогда временную деса- крализашгю топоров приходится признать недействительной, аих редкость в могилах докатакомбных времён—значительной разобщённостью представлений, связанных, с одной стороны, с топорами, а с другой, с потусторонне-загробным миром.

Послесвоегостольяркогопоявленияметапличсскиетопсрыпродолжали встречаться впогрсбениях степных кулыур и далее, но чаще их наличие проявляется опосредствован- но, через следы ударов на черепах и др. костях [127, с. 62, рис. 46; 249, с. 26—27, 38; 489, с. 124,130—131; 718, с. 49]. Предпочтительность помещения в могилы каменных топоровследует сбъяснятьнестолькоэкономией металла (котораяне очень-тосказалась при замене кремневых ножей бронзовыми), сколько магической сущностью. Ножи больше связывались с идеей «и>рт*:сдмжих нм ■, а топоры (и особенно булавы), если и нес противоположной,то ужнесомненно дуальной идеей воскрешения, преодоления потустороннего мира. Идея воскрешения, как убедились мывыше, исконносвязьозалась преимущественно с яйцом и подобным его скорлупе камнем. Исконность этого сак­рального представления не была преодолена даже в изобилующей металлами Малой Азии: ритуальные топоры изготавливали там тоже из камня [219, с. 44]. Сказалась, очевидно, и логика обрядов, действующая обычно вопреки утилитарности: первые ме- таллическиетопоры, какявствуетизпотребений у Верхней Маевки, Петро-Свистуново, Усатово, были сакрализованы, однако последующее хозяйственное и военное их рас- пространегшепривелокдесжраяизашш и отказу помешатьих вмогилы. Показательна вэтомплане единственная пока что находка металлического топоравабашевско-сруб- ном п. 1 Кондрашкинского кургана (у райцентра Каширское Воронежской обл.): он сопровождал (вместе с металлическими ж® ножом и наконечником копья) уникальное захоронениевоина-колесничего, т. е. довольнооднозначноотражалсвоёфункииональное (военное и, быть может, рабочее) назначение [642, с. 4-9, рис. 4]. Однако в комплексе металлических изделий проступает древняя, уходящая в Усатово, магия.

Изложенная картинаоснована на совокупности археологических реалий, мифологии и лишённой сакральности этимологии меди и бронзы. Напротив, имеются данные о каменном оружии магического действия Таков лит. Peiklnoakiinio‘Перунов камень’, восходящий к этимологии др.-инд. или арий, asman-: ‘скала’ и‘небо’, ’каменное орудие (молот)’ и ‘камень Громовержца’. Подобные семиотические схождения обнаруживаются в др.-исл. IiijqUnir ‘молот (богатрозыТора)’, латыш, milna 'молот (бога трозы Перуна)’, др.-рус. перун ‘молот* и ‘молния’, хет. malatτi ‘боевое оружие’. Во всех этих случаях подразумевается каменное оружие ударного действия—молотый топоры, потеснившие изначальные булавы [133, с. 442,614—615,667,715]. И лишь попавший, очевидно, из аккадского (семитского) языка в греко-арийские диалекты уже после распада и.-е. общности — *pwele⅛hlu — является именно металлическим, притом двулезвийным ‘топором’, αt∙Mipy MJimMimz-M такжезначения ‘ограниченная территория’, ‘жертвенный нож’ и др. [133, с. 716-717]. Примечательно, что подлинные находки такихпелекнли

лабрисов в могилах Восточной Европы неизвестны, их функцию, как мы видели, вы­полняли бронзовые ножи. Однако родственные этим топорам символы широко пред- ставленывтрипольскойикуро-араксской,тесносвязанныхсБлижнимВостокомкулъ- турах; встречаются онии на всём протяжении энеолита и бронзы степей—откостяных накладок мариупольскоготипа до элементов орнамента позднесрубного периода.

Возвратимся к археологическим реалиям.

Двухэтапность помещения в могилы топоров менее выражена, нежели булав. Можно указать ряд находок, относящихся к интервалу между особенно многочисленными их распространениями в позднетрипольский и следующий, начавшийся в конце ямной культуры, период. Древнейшей из таких находок является каменный молот-клевецмзгробницы Константиновского кургана неподалёку от Каменной МоГилы. По комплексу признаков это п. 1 отражает контакт майкопской и формирующейся на нижнемихайловской основе кеми-обинской культуры [500; 966,с. 12, рис. 3:7]. В развитой кеми-обинской культуре Крыма наряду с каменными встречен к металлический топор [1011 ,с. 263]. Последний, из кургана у с. Долинка, относится к новосвободненскому типу, но изготовлен из меди донецкого!?) происхождения и, очевидно, кеми-обинским мастером. Подобные изделия встречаются на Среднем Дону и в Орельско-Самарском междуречье [358. с. 22,28, рис. 7]. Возможно, что одно из них — наряду с каменными топорами иных типов и булавой, изображено на Керносовском и др. идолах [391, с. 44, рис. 1:1: 5бЗ, рис. 22—23], знаменующих контакткеми-обинской, ямной и родственных им культур. Неслучайно, очевидно, то обстоятельство, что на всех изображениях топоры обращены к правой руке изваяний.

Единственный в захоронении ямной культуры бронзовый топор-молот, уже не кавказского, а трансильванского происхождения — найден в п. 15 к. 9, у с. Старые Куконешты MCCP [202. с. 56]. На этой территории и в прилегающих районах Одесской области в 1000 погребений ямной культуры был найден лишь 1 каменный топор, 2 заготовки и 6 обломков со следами вторичного испрльзования [1026, с. 79]. Отсюда же происходит ед инственное выразительное захоронение мастера по изготовлению камен­ных топоров. Помимо заготовки и инструментов, п. 6 к. 1 у с. Червоний Яр на Нижнем Дунае содержало ешссосуаи ромбический наконечник стрелы или дротика [12, с. 261- Последняя находка сближает значение топора (или пронесся его изготовления) с идеей брасмана—магического, обычно колющего орудия воздействия на небеса. Такая связь наиболее выражена впозднеямном (отнесённом исследователями к катакомбным на основании крайне невыразительного подбоя) ∏- 38 к. I у с. Пуркары [1032, с. 83—85]. рассмотренном выше при анализестрел-брасмановизэтогозахоронения. Расколовшийся (или расколотый?) надвое топор был помешен перед лицом взрослого погребённого, уложенногоскорченно на левом боку, головой на запад-северо-запад. Еще ближек лниу расположили кремневый нож и медный остроконечник; подобный остроконечник в окружении 2+2 кремневых наконечников стрел положили у предпологаемого копна топорища. Топор, таким образом, связался здесь с мощью брасмана.

Выразительнатакая связь и в однокультурном п. 4 к. 1 у с. Кировка Томаковского р-на Днепропетровской области [330, с. 22]. Топор был уложену левого плечамслодого мужчины, в трудном позвонке которого застрял кремневый наконечник стрелы. Был

ли покойникубитв бою или его принесли вжертву, однако 8 ямок (от кольев?) надає могилы вдаль стен,поіфьпаякожеймеловаяпромазкавцентре ямы, даимёстоположение топора указывают на особую сакральность обряда. «Белаякожа» известна уже нам как символ новогоднего солнца, за который арии вели ритуальный поединок [294, с. S0], внём, быть может, и погиб погребённый (а чтобы он мог продолжить борьбу за солнце с потусторонними силами, сгоснабдили и «белой кожей», и топором). Колья при этом могли связываться со стрелой (а также с топором) и идеей брасмана. Наряду с этой, в п. 4 к. З—Il у с. Одиновка (Нижнее Присамарье) прослежена также иная идея. Могила содержала «семейное» захоронение, причём инвентарь былсосредоточенвозлележащего мужчины и сидящего ребёнка. Оба были наделены молоточковидными булавками и пронизками (3 клыка у мужчины и 1 клык, а также 8 трубочек из собачьих фаланг у ребёнка), но при первом был ещё топор, имеющий соответствие в Михайловке—III, апри втором—глиняный сосуд [334, с. 78]. Так что налицо семантическое схождение топора и сосуда; возможен сюжет о шаманско-воинском добывании сомы. Поздневедийская литература [AEρlV.1.4] знает такой: «при помощи шестнадцатой (чаши) как ваджры он заключает вовнутрь скот».

В том же Самарско-Орельском междуречье, откудапроисходит вышерассмотрен­ное погребение, найдено ещё два позднеямных погребения с топорами. Дети были снабжены обломками, «которые длительное время находились во вторичном употреблении» [324, с. 15], что можно трактовать не только как показатель хозяйской рачительности, но и как свидетельство почитания даже отслуживших своё топоров. Причины поломок могли быть различны. Наиболее явственная зафиксирована на Михайловском поселении: два нижних неукреплённых слоя были без топоров, а верхний, укреплённый каменными стенами, содержал не менее 14-ти обломков [447, с. 138—140]. По-видимому, это обстоятельство следует коррелировать со следами «тупых орудий» на черепах некоторых погребённых, а также с появлением в ямных захороне­ниях топоров, характерных для катакомбной культуры [744, с. 52].

В раннекатакомбный период захоронений с топорами стало больше, заметно усилилась их связь с идеей брасмана, т. е. со стремлением воздействовать на небеса. Топор из наиболее архаичного раннекатакомбного п. 7 к. 8—1 к/г Аккермень относится к древнейшим вислообушным, которые во второй половине Ill тыс. до н. э. появились в Малой Азии [219, с. 44; 1042. с. 51,227, рис. 10,25], затем среди изображений на стелах низовий Дуная и Днепра [391, рис. 1:1; 1097, с. 143, рис. 11] и уже в конпе Ill тыс. до н. э., в раннекатакомбный период, стали внедряться в массив преоблгшающих лодье-видных топоров.

П. 7 содержало скелеты взрослого и ребенка, которые были ориентированы в редком направлении — на север, к зениту [1035. с. 27—33]. Взрослого уложили на ярко выраженный брасман. Он представлял собой камыш и ветки j їли прутья, а также 9 стрел, помещённых в ямку юго-восточнее покойника и направленных остриями на восток (этим, вероятно, было «покорено» полугодие между осенним и весенним равноденствиями, с кульминацией в период зимнего солнцестояния); после этого подстилку подожгли. Перед сожжением и засыпкой входной ямы топор был разбит надвое; обушок поместили между ребёнком и взрослым, у левого локтя последнего, а лезвийную половину вбили в дно возле детского черепа (стремясь, возможно, обезопасить его или, что вероятнее, подчеркнуть связь рабочей части топора и ребёнка с потусторонним миром, тогда как взрослому, с обушком и

стрелами, было предначертано «вознесение» к небесному миру). Достаточно очевидно, что топор был уподоблен расколовшемуся (как и в вышерассмотренном п. 38 к. Iy Пуркар?) Хираньягарбхе — ‘Огненному (золотому) зародышу’ мироздания. Этамифологемасказаласьивтяготениитопоракребёнку. Кроме того, она находит соответствие в индийском заклинании; «Будь камнем, будь топором, будь непреходящим золотом» ~ с подношением соответствующих предметов новорожденному [598, с. 89].

В раннекатакомбном п. 4 к. бус. Целинное в Крыму [138, с. 12] расположенная «среди костей грудной клетки» стрела занимала центральное положение относительно каменноготопораибронзовогоножа,уложенныхпередлицомизазатылкомпокойника, помешенного скорченно на правом боку, головой на восток-юго-востоку. Ясно, что погребенный уподоблялся стреле и оси мироздания, нож «отрезал» его связь с потусторонним миром, а топор «открывал» путь к зениту и небесам. Эту версию подтверждают остальные детали обрядаи инвентарь: раковинавозле ножаи отсутствие левой руки, с одной стороны, а с другой — подчёркивание зелёным глеем правой руки и размещение возле неё родственных топору (усиливающих его) камешка, отбойника, плитки. Идея брасмана отчётливо выражена и в рассмотренных ранее п. 2 к. 2 у Николаевки [699, с. 146—149] и п. 5 к. 16уВесёлойРощи[674,с. 102—108],гдетопоры сочетались со стрелами и проч.

Топоры, каки булавы, особенно распространились в позднекатакомбный период. В это время выделяются два основныхцентраихизготовления: в верховьях Сиверского Донца [644], атакже на острове Перунив других пунктах Нижнего Поднепровья [930]. Прослеживается бьгтованиеиразвитие прежних представлении, связанных с топорами, и появление новых. Последнее обстоятельство было обусловлено, главным образом, распространением орнаментированных каменных топоров, изготавливавшихся пре­имущественно в ннзовьяхДнепра. Это уникальное явление сопрягалось здесь с нс менее уникальными для первой половины Il тыс. до н. э. лицевыми накладками, богато ор­наментированной керамикой, вытянутым положением погребённых в катакомбной культуре ингульского типа [920]. При этом заметно, чго топоры и посуда могли дополняться и даже замещать друг друга — в соответствии с приводившейся выше ведийской формулой: «при помощи шестнадцатой (чаши) какваджры...» [AEpIV. 1.4].

В качестве наиболее выразительных примеров можно сослаться на комплексы п. 18 к. 2 у с. Баратовка Новобужского р-на Николаевской области [930], п. 4 к. 3 у с. Бурлацкое Великоновоселовского р-на Донецкой области [701, с. 242—248] и п. 7 к. 10 у с. Богачевка Красноперекопского р-на Крымской области [139, с. 18—19]. Впервом случае орнаментации двух сосудов (чаши и амфорки) и топора сочетал ись—вплоть до наличия там и здесь редкостных антропоморфных и лабрисовидных мотивов. Во втором • погребении щёчки топора были украшены 4+4 поперечными бороздками, чтс соответствовало календарному кресту наяне сосуда с 4 ушками, атакже 8 стрелами при нем. В третьемзахоронении простой топор сопровождался сложно орнаментированной чашей, соприкасавшейся с ним так же, как кисти рук и ступни ног погребённого (отчленённые и сложенные между его коленей, вероятно, как знак физической недееспособности, которую следует компенсировать усилением разума). Важно, что в орнаментике всех трёх сосудов отчётливо выделяется число 16, упомянутое в шшепрмкжаі**-41 формуле. Известно, что у ариевоносимволизировало'Ощасуществ*

Праджапатиивыражалогодовойцикл: 12мес®юв+4доеменигода[711,с. 128,150]. Можно полагать, что и формула, и приведенные комплексы указывают на то, что магические манипуляцииссосудаміівконцегода(наНовьвігод) штопора

(булавы и до. воплощений ваджры).

В погребениях с несоияалемтхллаш ιαv топорами присутствуютвсе традиции, присущие как предшествующим топорам, так и булавам. Это можно проследить, продолжив анализ идеи «поднятия зародыша мироздания со дна праокеана», начатый при рассмотрении двухъярусных п. 1 к. 3—Ill у Колпаковки 1320, с. 83—84] и п. 7 к. 1 у Мартыновки [1010, с. 241], где топоры выступают орудиями борьбы с потусторонними силами и средствами приобщения к небесам. Такой же смысл заключался, очевидно, в сочетании комка тлея и топора у правого плеча мужчины из п. 9 к. 16 у с. Целинное Джанкойского р-на Крымской области [366, с. 100]. Откатившийся(?) череп и pac-положение топора лезвием к нему, а рукоятью к тазу усиливает картину потусторонней борьбым указывает на фаллическую символику топора и знакомый уже мотив сое-динения головы и органов воспроизводства, мысли и семени.

Более очевидно этот мотив выражен вп. 12 к. 15 у с. Болотное того же района [140, с. 25]. Здесь конец рукояти покоился на тазовых костях, а навершие топора

— на іруди, немного ниже черепа. Символика фаллоса была усилена клинышком, вбитым в верхний торец рукояти. Он соответствует «блестящему» знаку ‘Семени*

— Баджи, прослеженному выше в оформлении торцов рукоятей некоторых булав. Подобным образом — 1 центральным и 8 вбитыми вокруг него гвоздиками (по числу месяцев беременности?) была оформлена и верхушка топора из ∏. 11 к. 8 у с. Богачёвка Красноперекопского р-на Крымской области [139, с. 8—9]. Здесь символика Ваджи была усилена подобными гвоздиками, которыми бессистемно покрыли рукоять, имитируя, очевидно, ток семени к головной части топора- фаллоса. Образ праокеана в п. 12 наиболее очевидно представлен подстилкой из морских водорослей (камки), а в п. 11 — из камыша; «зародыши мироздания* могли символизироваться подголовниками из земли и «рыхлого коричневого тлена», а также близкими по форме и орнаментации чашами справа от черепа. Мифологиче­ский сюжет космогонии с участием в ней погребённого в п. 11 более нагляден и развит. Он отражён в следующих деталях обряда: топор был поставлен рукоятью кверху между изогнутыми к правому плечу шейными позвонками и «скатившимся* туда же черепом (на отчленённость которого указывает ззделка носовых и ушных отверстий глеем); примерно над его рукоятью и покрывшей покойника глиной найден кремневый наконечник стрелы и яичная скорлупа. Эти и др. детали можно трактовать следующим образом: погребённый «посылает» в небо стрелу (воткнутую в дно камеры острием вверх или подвешенную к потолку), которая разбивает там некие яйца или яйио — источник 'Семени’-Ваджи; это небесное семя проливается вниз, по рукояти фаллического топора-ваджры, и оплодотворяет голову (яйцо мироздания) пегребёниого, становясь «первым семенем мысли» зародившегося от «желания* (эрекции?) сущего [PB X. 129.4 И др.]. Помимо ведийских соответствий, реконструированный миф имеет близкие аналоги в шаманских, извлекаемых из подсознамияпредставленияхиндоевропейской по своему происхождению тазминской культуре Южной Сибири, — эти представления хорошо подтверждаются

этнографическими данными [413, с. 191—229]. Ведийские же соответствия не ограничиваются вышеприведенным, отрывком из «Гимна о сотворении мира» Ригведы,нокоренятсяв мифах об* Отце существ* Праджапата [PB X. 121] и ‘Творце всего’ Вишвакармане [PB X. 81,82]. Топору из п. 11 наиболее отвечает следующая мифологема [Х.82.6];

Именно его восприняли как Первый Зародыш, Где сошлись вместе все боги.

Из пупа Нерождённого торчит Нечто, О которое опираются все существа.

Подобные представления прослеживаются и в топорах, сопровождавших ингульскиеп. 2 к. 5—Ily Заможногои и. 4 к. 3 у Бурлацкого с лицевыми накладками [590, с. 61—63; 701,c. 242—248] и выраженной во втором случае идеей Праджапати

— ‘Отца существ’, порождаемого изначальной пучиной. Особенностью топоровиз этих погребений является сопряжённость их с брасманами в виде стрекал.

Орнаментированные топоры Нижнего Поднепровья и (редкие находки) других областей—явление, качественно отличное от булав и топоровнеорнаментированных. Оно выходит за рамки образа мирового яйца (сприсушейему гладкой или «раскалываемой» поверхностью) и акцентирует связь с небесами, его светилами, молниями и т. п. Впрочем, этаисконность проступает и в неорнаментированных топорах—с их обычным для основного массива катакомбной, среднеднепровской и др. «шнуровых» культур выделением щёчек,которые винтульскойкультурепересечены.ктомуже,продольным желобком [316, с. 42—43; 701, с. 243]. Такая детальпридавала топорам антропоморфный вид; более очевидным представляется, однако, намёк на крестовидностъ, а может быть и двучленность топора (на его подобие двум половинкам мирового яйца). В булавах идея раскалывания менее выражена, но всё же просматривается в крестовидных и биконических формах. Показательно, что древнейшие камснныетолорыприлегаюших к Кавказу Волго-Донских областей Восточной Европы тоже имели крестовидную форму —за счёт выступающих шёчек [707, рис. 52:28,36]. В обряде рассматривавшегося выше раннекатакомбного п. 7 к. 8—1 к/г Аккермень [1035, с. 27—33], где топор быт преднамеренно разбитна использованные затем по-разному обушковую и лезвийную половины,—идея раскалывания Праяйца вполнеочевидна. Она проступаети в валике (в ингульской культуре — в желобке) вдоль щёчек, и в орлиноголовой форме топора.

— в признаках, которые ещё более явственны в каменных топорах из Трои—Il и др. его малоазийскпх прототипах [219, с. 44; 1042, с. 25, рис. 10].

Причины появления их в Нижнем Познепровье и некоторые орнаментальные мотивы сформировавшегося здесь центра по изготовлению особыхтопоров раскрываются до некоторой степени изображениями на сосудах из рпннекатпкомбных п. 11 к. 2 у с. Вознесенка и п. 8 к. 4 у с. Васильевка: Гильгамеш и Энкмду, побеждающие стража священной рощи Хуваву [972; 975, с. 196-204]. Известно, что этот мифолого­эпический сюжет вошёл в шумеро-аккадскую редакцию «Поэмы о Гильгамеше-, осуществлённую при Нарамсине, войска которого достигли Армянского Тавра; затем этот сюжет особо почитался хурритамм и от них был воспринят хеттами [457. с. 143—144,176]. Немаловажную роль в данном сюжете играл топор — бронзовый двулсзвийный лелек (лабрис), которым покровительствуемые богом Солнца друзья вооружаются накануне похода (в отличие от вооружившейся дубинами дружины) и

которым, по-видимому, срубают и голову Хуваве, и дерево. Исследователи отмечают, что эти действия воспроизводят очень древний и повсеместно распространённый на Ближнем Востоке и в среде индоевропейских народов обряд завоёвывания героем бессмертия, заключённого® «древе жизни», моделирующем мироздание [49, с. 90—92; 257, с. 83]. В связи с этим следует указать на изображение «ёлочек» и «шишечек» (дождя и жизненных сил?) на бронзовомтопореиз Майкопского кургана; впоследствии такая орнаментация становитсяхарактернойдлятопоров из Трои—II. В Нижнем Поднепровье и в примыкающих областях неизвестны пока топоры, которые могли бы заполнить лакуну в орнаментации изделий из Трои—Il и ингульской культуры. Отчасти эту лакуну заполняют изображения навышеупомянутых сосудах из раннекатакомбных захоронений у Вознесенки и Васильевки. Показательно, чтогероиимеютлабрисообразныеочертания, а страж священной рощи (в виде «ёлочек») — молние- или змееобразные; есть здесь и синхронизировать с ингульскими топорами.

треугольники, которые тожестановятсяхарактерными для орнаментированных топоров (и керамики) ингульской культуры.

Таковы, по-видимому, конкретные истоки основных орнаментальных мотивов топоров ингульской культуры Нижнего Поднепровья, а также синхронных катакомбных культур др. областей. Рассмотрим наиболее выразительные изделия.

Два орнаментированных топора, претендующие заполнить вышеуказанную лакуну, происходят из Северного Кавказа и Северского Донца, отмечая, быть может, тот путь, которым они проникли с Ближнего Востока в область формирования ин­гульской культуры, где получили особое развитие. Однако в силу принятых датировок «культовый зооморфный топорик-жезл» из селения Мартан-Чу [117/и топор из п. 2 к. 2 у пос. Николаевка [699, с. 146—149] приходится пока что

Первый из указанных топоров в прилсзвийной части украшен древом, часть стрела которого ниже кроны окружена двумя змеями; обушок имеет фаллическое завершение. C подобной семантикой мы сталкивались при рассмотрении булав из п. XXIV Мариупольского могильника и п. 7 к. I у с. Грушевского [203, с. 94], а также топора из п. 11 к. 8 у с. Богачёвка [138, с. 8—9].

Орнаментация топора из π.i2 к. 2 у Николаевки выполнена в соответствии с архетипом, лежащим в основе охарактеризованного выше эпизода из «Поэмы о Гильгамеше»: «ёлочка» вдоль топора расчленена надвое отверстием, по сторонам которого изображены два лабриса. Эта же композиция дополнена на топоре из п. 18 к. 2 у с. Баратовка [930, с. 64—69] рядом деталей. Во-первых, можно согласиться с И. Н. Шарафутдиновой, что здесь представлено «не абстрактное дерево жизни, а конкретный знак, вероятнее всего пшеница»-однозернянка. «Змееподобные зигзаги», расположенные, в отличие от изделий из Мартан-Чу. не у основания, а у верхушки растения, следует трактовать как молнии. А рассечённые лабриелми «медальоны» соответствуют многократно встречавшемуся уже нам мотиву раскапывания праяйцл. Здесь показана и его дальнейшая судьба; два полукружия под обушком и одно парное — над лезвием. Они означают, очевидно, небо (дневное и ночное) и землю (с преисподней ). Тотжеархегип представлен и налицевой стороне изделия изс. Горожино Баштанскогор-на Николаевской области (рис. 38:3). Ноздесьдвепарымолний (по бокам верхней и нижней половины «древа жизни»), а лабрисы заменены горизонтальной •ёлочкой» с треугольниками-зигзагами снизу и сверху (две половины того же, но

потустороннего древа в окружении змей?) и не показана окружность земли (значение которой передано, по-видимаму, «потустороннему древу»). На тыльной стороне знак небапереходитвподобиестрелыили копья, причём выше и ниже отверстия изображено по пять половин «древков». Это, несомненно, брасман, представленный в дуальной оппозиции к «древу жизни» лицевой стороны. Вторая оппозиция представлена, очевидно, «потусторонним древом» и рукоятью, образовавшими крест совместно C двумя элементами первой.

Находка из Горожино открывает новые стороны в понимании семантики как крестовидных знаков, так и рукоятей топоров и булав. Наполняясь значением «по- ту стороннего древа», рукоягивотношениисвоихнавершийвыпалняютраль«пренатального коррелята дерева, поднимающегося из первоначального холма», и вполне могут быть сопоставлены как совсейдубиной-ваджрой, которой Ивдрапронзаетскалуит.п. Валу, так и с подразумеваемым при этом половым актом (іде рукоять —фалл ос, а навершие—вульва) и даже с коренящимися в подсознании или пренатальной памяти «воспоминаниями» об «оплодотворяющей деятельности сперматозоида» [294, с. 131,137]. Эта гипотеза Ф. Б. Я. Кёйперахорошосогласуетсяс семантикой индоарийской ваджры (палицыи т. п., ведущей своё происхождение отсргана воспроизводства бьїка) и с ми фоморождениии формировании хуррито-хеттского Улликуммс (предстовлявшегося обычно булавой или мечом), а также с моделировкой рукояти топора из вышерассмотренного (и др.) п. 11 к. 8 у Богачёвки. Указанную гипотезу можно сопоставить с легендами, до недавнего времени бытовавшими в окрестностях нижнеднепровского острова Перун, іде обнаружена наибольшая в Европе мастерскаяпоизготовлению каменных орнаментированнььхтопоров [930,с. 66,69]. Согласно этим легендам [874, с. 185—187], низвергнутый богом Перун превратился здесь в змия, который поселился в пещере. Выпетая оттуда, он похищал девушек (в иной версии: «грёб под себя Баб и девок, а мужиков пожирал»), пока не напал на царевну — за что был убит богатырём, прижившим с нею троих сыновей. В данных легендах, записанных со слов местных крестьян, вероятны отзвуки услышанного из Нестора-летописца (Повесть временных лет, 988 г.) и Геродота (История IV.8—10). но не исключена и древняя местная подоснова, поскольку нигде в иных местах Нижнего Поднепровья не связываются со змием мотивы брака и воспроизводства.

Несомненно, что изделие из Баратовки — наиболее выразительный «громовой топор». Отражённые в нём идеи имеют многочисленные аналогй,»проявляющиеся в комплексах с различными формами «мирового яйца» и «брасмэна»: с ножами, стрелами, булавами и топорами и т. п., а также с их сочетаниями. Известны менее орнаментированные топоры, изображения на которых выражают одну из трёх этих идей. Так, композиция на изделии из л. 1 к. I ус. Григорьевка Томаковского р- на Днепропетровской области [⅛30,c. 9-10] аналогична композиции на неоднократно рассматривавшемся топоре из п. 2 к. 2 у с. Николаевка. На щёчках топора из п. 1 тоже изображена пара лабрисов, однако вместо дерева вдоль продольной оси представлен брасман (в виде нескольких линий). А орнаментация топора из п. 13 к. 4 у с. Рахмановка Криворожского р-на Днепропетровской области [390, с. 26. табл. IV: 19] сочетает элементы орнаментики топоров из Баратовки и Горожино: на фризе, занимающем место «раскалываемого праяйца» и «потустороннего древа», изображены полукружия, означавшие (по аналогии с изделием из п. 18 к. 2 у Баратовки) половинки праяйца, землю инебо.

Заключая многократно приводившиеся сопоставления булав и топоров, следует отметить преимущественное расположение первых у левого, а вторых — у правого плеча. В обоих случаях достаточно явствен намёк на замещение их навершиями головы погребённого, что особенно выразительно в обряде п. 11 к. 8 у Богачёвки и в др. комплексах с «откатившимися» головами. Вместе с тем в приверженности левой сторонепрослеживаетсясвязьбулавссердцемипотусторонним миром (как следствие сопряжённой с ними идеи праяйца мироздания), а в приверженности правой стороне топоров—связь с рабочей рукой и небесами (как следствие борьбы с потусторонними силами, поражаемыми опускающимся сверху топором).

Приоритет позднекатакомбного периода Юго-Восточной Европы над традиционно главенствовавшим до этого Кавказским ареалом выразился в преобладании не только орнаментации керамики и каменных топоров, но также в объёме производства металлических топоров (из донецкого сырья?), которых в верховьях Дона и Донца, в Среднем и Нижнем Поднепровье найдено гораздо больше, нежели в Прикубанье. В силу этого позднекатакомбные племена рас­сматриваемой территории уже нельзя считать отсталыми, получавшими «основные орудия производствам оружие с Кавказа от белее богатых и развитых соседей» [359, с. 29—30]. Наряду с миграциями отдельных групп предкавказского населення в Нижнее Поднепровье [316] наблюдается слабо изученное пока что обратное движение [542, с. 110—111,113]. Некоторые племена ингульской культуры переселялись и за Дунай [817; 996], но затем, очевидно, возвращались обратно. Это могло обуславливать, в частности, появление топоров типа Мантеору в Присивашье [178, с. 43—44; 817, с. 69] и даже на Донетчине. Заготовка одного из таких топоров в захоронении мастера из п. 12 к. 2 у с. Шевченко Володарского р-на Донецкой области, уложенного вытянуто и снабжённого различными инструментами [374, с. 44], свидетельствует не об импорте изделия, а именно о миграции группы населения.

Очерченные движения становятся особенно интенсивными в начале срубного времени—вхронологическбм отрезке, получившем название культуры многоваликовой керамики. C этого периода начинается резкое сокращение захоронений со стрелами, булавами и топорами, в которых особенно выразительно проявились идеи брасмана и праяйца. И нам ещё предстоит разбираться, стало ли это следствием перемены форм выражения указанных идей, или же последние потеснились иными.

Позднейшие каменные топоры сконцентрированы в Среднем Поволжье [110, с. 88, рис. 4:6] в одной изобластей наиболее интенсивных турбинско-сейминских инвазий. Ярким свидетельством их размаха является сырьё Бородинского клада, найденного в низовьях Днестро-Дунайского междуречья. 3 навершия булав, 4 целых и 2 фрагментированных топора изготовлены, соответственно, из талька, нефрита и габброидных пород камня, происходящего из Восточных Саян [991], в то время как серебряные булавки с золотой инкрустацией — крито-микенские. Показательно, что прекрасно изготовленные топоры и булавыслабо орнаментированы, ко во всех случаях явственно отражают одну и ту же идею: раскалывание надвое (за исключением одной из булав—с четырьмя выступами) Праяйца, Булавки, чьи головки украшены парными «змеями» и символами плодородия (композиции, отчасти сопоставимые с орнаментикой топора из Мартан-Чу), вполне отвечают идее брасмана.

Поселения раннесрубного периода (культуры многоваликовой керамики) продолжают изобиловать (преимущественно обломками) каменных топоров различных форм—отбородинских до крайне упрощённыхинебрежновыполненных ромбических [102, с. 456—459]. Последние воплощали в себе, вероятно, реминисценции той семантики плодородия, которая максимально выразилась в орнаментированных (тоже приближающихся кпростой ромбической форме) топорах ингульскоготипа. Обряды и стоящие за ними представления, однако, менялись, особенно всвязи с распространением в сабатиновское время долговременных (оседлых) земледельческо-скотоводческих поселений. Каменные топоры вытесняются на них бронзовыми и первые исчезают из погребений, а вторые в них не попадают — в силу рассмотренных выше причин, связанных с семантикой камня, незаменимой семантикой металла.

Каменный топор из п. 4 к. 2—1 Веселовского курганного могильникана Нижнем Дону — один из позднейших. Литой бронзовый нож из него относят в общем к «сибирско-казахстанскому типу», новкульгурно-хронологическомопределении диапазон колеблется от турбинско-сейминского до рубежа карасукского и татарского [528, с. 32—33, табл. XX—XXII; 529, с. 16—17; 935, с. 36, рис. 3:13]. Правомерным представляется первое, поскольку в захоронении явственны реминисценции ямной и катакомбной культур, сказавшиесявположении кистей (державших, вероятно, рукоятьтопора) перед тазом, восточной ориентации, наличии охры (жёлтого цвета, у головы); наиболее «срубным» выглядит лишь деревянный поднос с костями барашка перед лицом уложенногоскорченно на левомбоку погребённого. Бронзовый ножи каменный топор были помещены у левого локтя. Семантику их проясняют очертания могилы в виде стелы с признаками топора и антропоморфности, обращённой углом на восток. Указанные изделия занимали область сердца этой фигуры, обнаруживая таким образом реминисценции правила и брасмана.

Подобные реминисценции проступают в изображениях на бронзовых топорах кобанской культуры рубежа бронзового и железного века. Один из них, найденный в Керчи, имеет аналоги, уходящие в Малую Азию рубежа ill—Il тыс. до н. э. [574], но обнаруживает пережитки и более архаических представлений. Центральное положение занимает олень-бык — аналог древнегрузинских Босели, Пусда [60, с. 190 и др.; 86S] и других предтеч арийского Пушана. Солярный знак нал его головой утверждает нас в мысли, что животное олицетворяет Тельиа (с пережитка,ми более древнего Оленя). Этот знак в виде круга с косым крестсм внутри соответствует потустороннему Солнцу — по-вшшмому, зимне-весеннему, когда Телец на небосводе не виден. У ариев онс именовалось ‘Живителем’ Савитаром, «лучшим из носителей золотого топора» [PB i.42.6J. Его-тотопорик, наверное, и воплощал; крестообразносгь, приданную боковыми выступами, можно трактовать как уподобление бычьей голове и антропоморфной фигуре, но также как перспективу превращения косого креста в обычный, т. е. перевоплощения потусторонне-зимнего Савитара в небесно-летнего Сурью-’ Солнне'. B этой саязи дуговидные штрихи на выступах (рогов и рук) следует понимать как знаки не столько восхода и заката (потустороннего солнца), сколько времён года; с другой стороны, они продолжают традицию подобных знаков на каменных топорах из позднекатакомбных п. 18 к. 2 у Баратовки и п. 13 к. 4 у Рахмановки, где их основное значение заключалось в изображении земли и неба, образовавшихся из половин Праяйца. Известны новогодние обряда грузин (атакже в*.сточных славян), в которых

птичьи яйца сочетались с быками [60, с. 77,180; 732, с. 112—113,145—148,158—159J- Тотюрик мз Керчи можно рассматривать в контексте этих обрядов.

Реминисценции архаических, связанных с топорами представлений, прослеживаются не только у кавказских наследников кобанской культуры, нотакже у скифов, славян и других потомков индоевропейской (и не только) общности. Из этого обширнейшего круга реминисценций следует вспомнить здесь миф о происхождении скифов, в котором задействованы упавшие с неба золотые плуг, чаша, топор [Геродот. История IV. 5—7], его автохтонизм восходит, скорее всего, к ингульской культуре. Болееархаичныепредставленияславянокаменных «громовых стрелах» и «топоре Перуна» [194] коренятся, по-видимому, в индоевропейском прошлом, теряясь где-то в древностях новоданиловского типа.

9.

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме Топоры:

  1. О культурной атрибуции погребений с каменными топорами
  2. IV период по Монтелиусу. Период северных каменных ящиков
  3. Верхненеолитический и халколйтический периоды
  4. Глава 4 Некерамический комплекс пост-майкопского и докобанского времени Кубано-Терского междуречья
  5. Бронзовый век на Кавказе
  6. Оценка степени связи КТК с соседними культурами во времени и пространстве
  7. Саксо-тюрингская культура шнуровой керамики и родственные ей культуры
  8. Верхнее Поволжье во II тысячелетии до н. э
  9. Глава VIII ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ ЧЕРНОЗЕМНОЙ ПОЛОСЫ
  10. Литература
  11. ВЗАИМООТНОШЕНИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КУЛЬТУР В СЕВЕРНОМ ПРИУРАЛЬЕ И НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЭТНОГЕНЕЗА
  12. Культура Древней (домогольской) Руси.
  13. Цивилизация Сицилии
  14. Раскопки
  15. Неолитические культуры Верхней Италии