<<
>>

Вотивные изделия и статуэтки

Древнейшие модели — жилищ, посуды, оружия ит. п.—распространились в ран­неземледельческих культурах восточного происхождения. Посредством трипольской и куро-араксской культур они проникли и в степи.

Такое проникновение отчётливее всего прослеживается в моделях средств передвижения: лодок, саней или волокуш, повозок.

Два первых вида моделей раньше всего появились на трипольских поселениях Верхнего Поднестровья [3731. Причём бесколёсные волокуши или сани не следует считать изобретениями снежной Европы: похожие на такие модели изображения есть и в Шумере [55, рис. 2:2,3). Подобное изделие найдено при подростковом п. 1 к. 5 возле аула Ульского на Северном Кавказе. Невзирая на отсутствие колёс, исследователи относят его к моделям повозок [475, с. 30—31, рис. 2:7,10,11). Типологически близкие веши найдены в катакомбных п. 1 к. 58—1 и п. 3 к. З —VIII ур. Чоірай на р. Верхний \1аныч [26; 555, рис.4:11]. В последнем случае модель «повозочки» входилавобширный комплекс погребального инвентаря, проливающий свет на её семантику.

Округлая катакомбап. 3 к. 3—Vlll содержала скелет ребёнка 9—12 лет, уложенного вытянуто на спине> головой на юго-восток. У бедра найдены 4 костяные бляшки и молоточковидная булавкас треугольной орнаментацией, у локтя—обломокраковины, бусы и подвески, а у головы—интересующие нас изделия: глиняная модель кибитки со следами несохранившихся или умышленно отделённых колёс, в кузов которой положили камешек, заполированные обломки костей трёх птиц и «глиняную фигурку, напоминающую известные модели «колыбелей» или «повозочек» этого времени» [26, с. 202). Первое определение гораздоближе к реальности: ему отвечаети отсутствие колёс, и наличие 3+3 отверстий в бортиках, предназначенных для подвешивания модели колыбели, составляющейв данном случае дуальную пару с моделью повозки-кибитки. Не исключено, что такие сочетания использовалисьи в быту, породив индоарийский термин vadhura- “колесница-гнездо” [133, с.

729). Назначение моделей из п. 3 про­ясняется помещением их у головы погребённого, в юго-восточном коште цепочки прочих, расположенных слева, со стороны выхода из катакомбы. Очевидно, что обыграно движение от заката летнего к восход}' зимнего солнца (-стояния) и означена приуроченность к последней из дат символов передвижения, вывозящих, таким образом, из потустороннего мира (на рассвете Нового года?). При этом колыбель, да ешё со следами подвешивания в кибитке и в сочетании с костями птиц, явно эссоциироваласьс небесами, с полётом; камешекмогсимволизировать яйцо-зародыш умершего [43; 598, с. 89]. Такое ‘Мёртвое яйцо’ у ариев именовалась Мартандой, а он был отцом ашвинов: богов-близнецов новогодних и проч, рассветов-закатов, подобных и коням, и птицам, связанных и с лодками, и с повозками [1019, с. 55—57,94,199-200 и aρj. В одном из гимнов Ригведы [1.46. 3,7), например, говорится:

Ваши горбатые буйволы мчатся галопом

По зыбкой поверхности.

Когда летит ваша колесница, (влекомая) птицами.

Приезжайте наладье наших мыслей. Чтобы отправиться на тот берег? Запрягяйте, о Ашвины, колесницу!

Вышерассмотренный комплекс п. 33 к. 33—VII, особенносочетание моделей кибитки и колыбели (подкотороймопга подразумеватъсяилодка-«зыбка», см. PB 1.46.3), вполне отве­чает образу «трёхместной колесницы» и проч. Ашвинов. Призывание их в погребальном обряде обусловлено, очевидно, идеей воскрешения-возрождения (из яйце видного камешка) умершего, к чему и были, в представлениях ариев, причастны Ашвины [791; 599, с. 88].

Неизвестно, были у моделей кибитки из п. 3κ. 3—Vlll деревянные или же глиняные колёсики, не сохранились они или же были преднамерениосняты (что могло означать «вознесение»). Ко вторым вариантам склоняют находки моделей со съёмными глиняными колёсиками, а также отдельных колёс — как подлинных, так и моделей.

Одиночные модели колёс, предшествующие находкам древнейших повозок и являющиеся первым указанием изобретения колёсного транспорта, появилисьв начале куро-араксской культуры Закавказья рубежа IV-III тью.

до н. э.; на более поздних однокулыурныхпоселенияху оз. Урмиянайдены самые ранние полные модели повозок [411, с. 51, 81, 88—90, IIIJ, известны они и в Tpoe-I XXVIII-XXV вв. до н. э. [707, с. 178]. Затем модели колёс появилисьи в Триполье, но уже под влиянием баденской культуры балканского происхождения [516; 707, с. 158—1791- Показательно сочетание здесь моделей повозок с имитирующими их, но бесколёсными сосудами [555, с. 52—54]. Это подтверждает наше предположение об умышленном лишении некоторых повозок (моделей и подлинных) колёс, что должно было придаватьи колёсам, и кузовам особые магические свойства. Следы такой магии обнаруживаются в русском названии одного извидовповозок, предназначенном для перевозки урожая, зерна (а позже и пассажиров): кош (кошёлка), который Б. А. Рыбаков [681, с. 384—386J справедливо сближаете макуш­кой, Макошью, а также воинским кошем. Надревность и распространснностьэтоговида повозок, на возможность связей егос реалиями и обрядами не только трипольской, но также баденской, куро-араксской и степных культур указывает родство русского коша с венгерским kocsi [1092, с. 198], армянским kor sajl [513, с. 143J и индоарийским ko⅞a [294, с. 156]. Показательно, чтоесли в первыхтрёхслучаях указанные термины означали повозку особого типа, то в последнем — '(полное) ведро’, обозначающее «небесную бадью», черпающую блага из потустороннего мира. Такая этимология — одно из свидетельств общности происхождения повозок (из куро-араксской культуры?», теснейшим образом связанного с индоевропейской языковой общностью. Этимология впривсаенноммной объёме ещё не учитывалась [133, с. 733—737;894]; в воссозданной В. А. Сафроновым картине возникновения и распространения колёсного транспорта опушены древнейшие куро-араксские модели и преувеличено значение баденскихвряду последующего (за закавказскими и анатолийскими данными) различия [707. с. 176—179]. Остатки подлинных повозок и связанные с ними вопросы будут рассмотрены в разделе о конструкции могил и их перекрытий.

В типичных погребениях ямной культуры модели повозок неизвестны, а колес встречаются редко [1038, рис. 47,19]. Наиболее выразительная находка происходит из к. 9 к/г «Три брата» у г. Элиста, который, по ряду признаков; относится к Ново­татаровскому типу алазано-баденской культуры. В ней-то глиняные модели колёс использовались при жертвоприношениях; они найдены в одной из культовых ям беденского слоя поселения Берикддеби Кварельского р-на Грузии [155, с. 82]. По. типологии, сопутствующему инвентарю, а отчасти и по местоположению найденная» к. 9 модель кибитки без отделённых колёс сопоставима с вышерассмотренной изп 5 к. З-V Ill ур. Чоргай, которое ML В. Андреева отнесла «к числу ранних катакомбныь

захоронений* [26, с. 204], Однако типология малоточковидной булавки в сочетании с вытянутостью погребённого и округл остью катакомбы заставляет усматривать в нём сочетание признаков предкавказской и ингульской культур и относить к позднекатакомбному периоду (примерно к XVIII-XVII вв. до н. э.); такова же, по- видимому, дата и к. 9.

Модель без колёс, найденную в жертвеннике под кострищем на вершине к. 9, можно рассматривать как дуальное соответствие подлинной разобранной повозке, которой была перекрыта могила [717]. В кузове модели кибитки найден был яйце­подобный камешек; булавки, как при п. 3 к. З—VIII, не было, но следы её семантики обнаруживаются в самой кибиточке, поскольку от неё тянулись 2 трубочки с коль­цевыми нарезками и 32 костяных кольца. Нетрудно заметить, что общее количество предметов кратно количеству суток в году (36x10), т. е. наделено календарной симво­ликой. При рассмотрении остатков змейи др. животных, сопровождавших единственное вк. 9 захоронение, обнаруживается присутствие в вышеуказанном жертвеннике образа иран-ского 'Змея Огненного’ Ажи Дахаки, центральную голову которого могла символизировать модель кибитки, а трубочки — две остальных головы. Вместе с тем обнаружение параллелей с инвентарём из п. 3 к. 3—Vlll заставляет обратиться к образу Ашвинов'.

В таком случае кибиточку и трубочки можно рассматривать как отражение идеи «трёхчастной колесницы» Ашвинов, «чейпутьидётпо отлогимсклонам» (кургана?) на «стук давильного камня» (плитарядом с моделью кибитки), чтобы сомой и амритой, «жиром и мёдом окропить наше господство» (пара сосудов возле плиты), даровав благоденствие живым и воскрешение умершим [PB L 118,157 и др.]. Следующий шаг в углубление семантики повозочки и всего к. 9 будет сделан при рассмотрении его сосудов.

Модель, подобная двум вышерассмотренным, нос колёсами и с пятым колёсиком Г. Это что касается типологии. Однако для понимания причин сложения и семантики А более важна функциональная сторона перехода Б>Г> А

Важно, что исходный тип Б представлен преимушественновобломках, с отбитыми головками. Это было издревле присуще Триполью [479, с. 244], отвечая человеческим и др. жертвоприношениям; отсюда обычай разламывания фигурокперешел, очевидно, в стесывание голов и раскалывание стел ямного времени [606, с. 80—81; 965]. а также всрезаниеантропоморфных(?) выступов «молоточковидных булавок» [338]. В стагуэт» Г из п. 12 у Маяков выражена реминисценция указанного обычая: сё склонённая ма­кушка снабжена углублением, которое «носит явные следы затёртости от длительного употребления», так как сюда периодически «вставляли какой-то предмет» [605, с.14]. Об этом предмете и о производившихся действиях можносудитькак по «чашевидноста»

углубления — явно предназначенного для возлияний, а не для поддержания лучины и т. ∏.. так и по оформлению статуэтки Айз того же п. 12 [605. с. 6—7]. Если разомкнутые спереди линии вокруг головки можно еше принять за «шейное украшение* и считать, что «двумя небольшими округлыми выступами изображена грудь», то «знак в виде . стрелы» на макушке придает всей фигурке и двум вышеуказанным признакам фаллический смысл. C такой трактовкой вполне согласуются следы раскраски охрой и, главное, затёртые белой пастой вертикальные полосы на постаменте — знак потока, восходящего к фаллосу из потустороннего или земного мира.

К подобной трактовке статуэток типа А пришел и В. Г. Петренко, обративший внимание на то, что «ити- фаллический облик фигурок подчеркнут особой формой головы, а иногда ешё глубокой прорезью или отверстием на темени». Форма верха этих статуэток тоже, на его взгляд, фаллическая. Обращено вниманиеи на отсутствие рта даже вслучаях моделировки липа, .-а также на примеси в виде охры и злаков [606, с. 103].

Углубиться в семантику статуэток А позволяет присущий этому типу сложный орнамент. Изредкаизображавшиеся на постаментах треугольники обращались вершинами вверх [605, рис. 1:1,3,5:4], несли уж обозначали пол, то мужской. Вместе с тем не следует исключать возможность уподобления парных выпуклостей женским грудям — они могли не только переосмысливаться в мужские ядриша, но и выражать идею дву- половости: в позднем Триполье подобные, довольно реалистично исполненные статуэтки известны [626, рис. 28:8,33:3]. Преобладающие над остальными М-образные знаки символизировали, очевидно, змей, птиц, букрании (Тслыта) и их сочетания, а кружочки с подобиями лучей — Солние и другие светила [564, с. 138—139, рис. 1 —10; 610, с. 99]. В. Г. Петренко справедливо сопоставляет эти изображения и их композиции с росписью трипольской керамики, а также с древнейшими письменами Балкан [606, с.103]. Сюда же следует присовокупить календарную символику. Рассмотрим пример п. 2 к. 3 у с. Маяки [606, рис. 19:1—9]. Количество кружочков на трёх статуэтках А составляет 17+1 (ожерелье), 2+1, 9, а отрезков —21, 28, 8. Не исключено, что 17(+1) и 21 первой из статуэток отвечает Ютцу существ’ Праажапати и «солнечному году» ведического календаря [711, с. 128,145—146], сумма кружочков — количеству суток в лунном месяце, а сумма отрезков —количеству восходов и закатов Луны [195, с. 44—49; 954. с. 33—35]. В последних случаях 3 рассматриваемые статуэтки могли сопрягаться с фазами рождающейся, полной и умирающей Луны, а 4-я сломанная статуэтка Б — ♦умершую» или темную Луну.

Обозначали ли при этом кубикоподобные постаменты трёх первых статуэток жилише [610, с. 98—99] или же продолжали исконнуютрадиштю креслиига-Тслъца [479, l с. 251; 904. с. 91—92] — в любом случае они располагались под основной фигуркой и; связывались, таким образом, с земным или, скорее, потусторонним миром. Это об­стоятельство проливает свет на причину склонённости статуэтоктипа А как, впрочем, и типологически предшествующих им типов Б, Г [605, рис. 5]. Тил А — это фаллос со скрьггой (потусторонней, зимней) потенцией, специфический (присущийусатовской культуре) символ широко распространённой, но по-разному выражавшейся «поту­сторонней кинетики», означавшей готовность покойников к воскрешению. В качестве реминисценции 3∙∏lxпредставлений можно рассматртгеать румынский обычай помещения в гроб (или втыкания в могилу) мутовки. Впрочем, она более булавоподобна, нежели антропоморфна. Традициям трипольской антропоморфной пластики ближе

засвидетельствованный там же обычай помещения в гроб кукол, которых наделяли именами ближайших родственников умершего [708, с. 132—133].

Исследователи справедливо сопоставляют усатовские статуэтки Ac каменными статуэтками Юго-Западной Анатолиям Киклад, проникавшими также вссверокавкэзскую культуру [540; 605, с. 19]. Предстоит ещё выяснить их хронологическое соотношение, преобладающее направление влияний. Для раскрытия семантики тех и других важна подчёркнутость склонённости усатовских и прямостсяния кикладских статуэток. Последние, очевидно, символизировали фаллосы всостоянии эрекции, т. е. готовности к зачатию и воспроизводству бьпия. Что и подтверждается типологическим сходством антропоморфных статуэток Северного Кавказа (подобных «кикладским идолам») фаллическими затычками дольменов, представлявшими «собой вместилище умерших предков, которые магически способны были влиять на будущий достаток и плодородие» [476. с. 212—215]. Склоненность же усатовских статуэток типа А можно объяснить, исходя из форм и семантики, характерных для куро-араксской культуры очажных подставок середины Ill тыс. до н. э. Этим керамическим изделиям обычно придавался вид с тремя склоненными киентру коническими выступами, нередко украсившимися «очковцдными изображениями», совмещающими семантику фаллоса, головы барана или быка [411, с. 68—69]. Орнаментированные таким образом выступы сопоставимы и с формой, и с преимущественно солярно-круговой и М-образной орнаментикой статуэток А Форме и орнаментации подставок в какой-то мере соответствует комплекс из культовой ямы 3 к. 2-І! возле Усатово [603, с. 78—82], включавший каменный букраний, кучку охры, 4 статуэтки А расположенные наподобие очажных выступов (и ушек помешенной втужеямуамфорки). Приведенные здесь параллели представляются мне несомненными, но типологически весьма отдаленными. Обнаружение их формально­типологического перехода .можноожидатьвтомрайонеанатолийской периферии куро- ардксской культуры, где будут обнаружены и мастерские, изготовлявшие большие усатовские кинжалы [356, с. 176; 686].

Не исключено, что втом же—ешё не обнаруженном ~ районе зародились не только усатовские статуэтки тип ов Б>Г> А но также «кикладские идолы» и соответствующий им (но ешё более — фаллическим трёхчастным подставкам) образ древнегреческого Приапа-трифаллуса [803, с. 336]. Верхняя часть идолов и статуэток сопоставима с фаллосоподобной головой этогобожества, с тирсом и рогом изобилия; нижняя —с рогом изобилия, кошелем. В античное время святилищем Приала считалась каждая кухня, однако он же изображался на могильных камнях и в виде различных амулетов. Посредством своей чрезвычайной близости к Пану [803, с. 337] Приап может бьпь сближен с фаллическими божествами грузин Очо-пинт(р)э, Бочи и Пусдом [60. с. !77—180, 190; 868, с. 271], а также индоарийским Пушаном [805]. Круг этих мифологических образов вполне отвечает вышеочерченной типологической и семан­тической близости статуэток Киклад, Анатолии. Кавказа, Одссшины. причем эти регионы были связаны и гораздо более существенными причинами хозяйственного и. по-видимому, этнического порядка [243, с. 147-162; 686]. Образ Приапа. а вместес ним «кикладские идолы» и усатовские статуэтки типа А сложились, очевидно, в период возобновления (кратковременного, локального) распавшегосяарийско-греко-армянского единства и связей индоевропейской и картвельской общностей — скорее всего на Vl этапе разложения поздней индоевропейской общности [707, с. 33, 128—133].

Образ Путана, помимоего фалличности, близок семантике усатовских статуэток типа Асвоей связью с календарными циклами, рождением в глубине (веередине ночного часа на юге и т. и.), но также в выси (в середине года на севере и т. п_), своим покровительством роду и мужской потенции, достатку и умершим: «путь Путана» избавлял от 'тесного хаоса’ амхаса (что сопоставимо и с «выходом-воскресением» покойников из могил, и с переходом фаллоса в состояние эрекции); он считался покровителем женихов, но в его притязаниях на родную мать и сестру проявляется рсминисценциядвуполовости; мотив увечья Пушанапри жертвоприношении с СП оставим с сочетанием постаментов и погребенных фитурок А; постамент как сосредоточие потенции и его орнаментика в виде птиц и быков соответствуют представлениям об отцах Путана — Праджапати и Ашвинах [805]. Но несмотря на такой комплекс соответствий, усатовские статуэтки А нельзя считать наиболее полным воплощением . арийского Пушана: происхождение и семантика этих статуэток связаны всё же с Трилольем и его малоазийско-балканской прародиной: признаки Приапа в этом типе

А. очевидно, сильней.

Вскрытие семантики специфического для усатовской культуры типа Адаётключ к пониманию статуэток серезлиевского типа, единственного распространившегося в степных культурах ариев, да и то в самом начале их формирования.

Т. Г. Мовша сочла статуэтки серезлиевского типа отличными от усатовских •соответственно, типы В и Ano Э. Ф. Латоковой) и возникшими, вероятно, в ниж­немихайловской среде, откуда они распространились также среди вытянутых •постмариупольских по И. Ф. Ковалёвой) захоронений [517, с. 73]. Эта точка зрения была развита Ю. Я. Рассамакиным: статуэтки рассматриваемого ти па он счёл одним из основных признаков начавшейся было, но не завершившейся синкретозации ниж­немихайловского и постмариупольского типа в единую культуру [661, с. 20]. Однако, поавторитетному заключению Э. Ф. Патоковой, статуэток серезлиевского типа больше всего оказалось именно в усатовской культуре, что показывает несостоятельность вычленения их из Трмполья и правомерность выделения в отдельный ТИЛ (В) антропоморфной пластики Усатово.

Почему же именно тип В был воспринят разнокультурными племенами степных скотоводов? В ответе на этот вопрос надо исходить мзсопосгавленийс вышерассмотренным типом А. В отличие от него, статуэтки В лишены постаментов и женских реминисценций. преимущественно п рямостояшие и этим более всего продолжают традицию основной формы антропоморфной пластики Триполья; с другой стороны, «грибовидное» оформ­ление головок и «ожерелья» под ними сближают тип В с А, близок также смысл орнаментики макушек и «п стоков» ниже пояса [605, рис. 5:1.3—5 и 13.15—17,19-211, з характерные для типа В перевязи присуши «обычно мужскимстатуэткам» [626, с. 125]. Отсюда следует вывод, чтотап В еще более далек от традиционных женских статуэток Триподья, что он даже более мужской, нежели А. Это же предположил В. Г. Петренко [606, с. 103]. Очевидно, что тип В более других отразил утверждение в позднемТриполье мужской антропоморфной пластики, а уж это обстоятельство сделало его особо по­пулярным в патриархальной среде степных скотоводов. Э. Ф. Патокова тоже подошла к такому выводу, отметив характерность для типа В изображений перевязей, присущих мужчинам, а также то, что «стремление подчеркнуть материнское пл одоносяшее начало женского образа, характерное для трипольских фигурок, здесь отсутствует». Но далее исследовательница уступила традиционным представлениям о женской доминанте в

антропоморфной пластике Триполья и сделала заключение о формировании в усатовской культуре «болееабстрактного образа женского божества» [60S, с.J 8]. Между тем, дефеминизация присущих Триполью статуэток в среде патриархального общества степных скотоводов — один из аспектов развития их духовной культуры; аспект, родственный тем, которые были прослежены выше на примерах лошадиноголовых скипетров и молоточковидных булавок.

Требует объяснения сочетание в статуэтках типа В мужских признаков и кресто- образности, которую принятосвязыватьс символикой огня и солнца. Если предложенное мной сближение статуэток А с образами Приапа — Пушана справедливо, тогда для родственноготипа В к их вышеперечисленным признакам следует присовокупить факел и красный цвет — первому божеству [803, с. 337], а жгучесть [PB 1.138.4], способность воспламенять [1.42.9], принадлежность Сурье [VI.58.3—4] — второму. Фаллическо- огненная семантика здесь, по-видимому, превалируетнад антропоморфной, поскольку среди статуэток В нет с моделировкой лица. Учитывая, что все вышеназванные божества, а также Агни-’огонь’ довольно антропоморфизированы, можно привлечь ешё одно фаллическо-огненное божество—без признаков антропоморфности и к тому же тесно связанное с женским образом (что является немаловажным аргументом в пользу его привлечения ввиду женской доминанты в доусатовской пластике Триполья^. Это божество—арийский Баджа, чьё имя означало ’Семя’ [294, с. 67—69]. Обладательницей Баджи или ваджей считалась богиня (новогодней) зари Ушас,—причём разница между ними подчас стиралась настолько, что её-то, дочь или «отражение» праматери сущего Адити, и призывали пролить «(на нас) ваджи, о ты, обладающая ваджей» [PB 1.48,16].

Представляется вероятным, что сюжет о взаимосвязях Ушас с вояжами и др. наиболее выражен в уникальном комплексе из п. 2 к. 5 у с. Маяки. Пара детей 7- 1C∙ лет сопровождалась здесь медным шилом. 6 сосудами и 3 статуэтками. При этом «одна из трёх фигурок лежала между ножками зооморфного существа (в виде сосуда), как бы рожденная им» [606, с. 81 ]. Показательно, что инкрустированная белой пастой фигурка была меньше других [606, с. 59—60]. Располагавшийсянад нею сосуд правильнее считать антропрзооморфным или даже антропоморфным: его 4 ножки завершены подобием ступней, апара ушекподвенчиком расписана в виде женских (?) фигур; между ножками — 8-образный «знак пола», а сдвинутая крышка украшена подобием спаренного креста [606, с. 78.81, рис. 21—14]. Парность красно-черных фигур, роспись и положение крышки, оформление ножеки помешениестатуэтки подними соответствуют следующим признакам Ушас. Она выступает не только в единственном лице, но также в парном и множественном [PB ∣V.51], она—сестрам подруга близнецов Ашвинов [1.92, IV .52.2—3. др.], «она распространяется... заполняялоно обоих родителей»—Земли и Неба [1.124.5]. она дуальна своей сестре 'Ночи’ [1.113.3,1.124.8—9, др.]. Это касается дуальности сосуда. А его ашропозооморфность, орнаментика и сдвинутое положение крышки находят объяснение в обращенном к Ушас гимне VII.79.1 —2:

(Правя своими) прекрасными быками, она распространила (свой) свет.

Сурья открыл (из тьмы) взглядом два мира.

Твои коровы свертывают тьму.

Они высоко держат свет, как Савитар — (свои) руки.

И, наконец, семантика сосуда в сочетании со статуэткой полним и парой других статуэток у двух погребённых детей сопоставима с 1.92.7 и др. [294, с. 65—69]:

О Ушас, надели нас ваджами, состоящими из потомства. Из мужей, с конями в конце, с коровами во главе!

Важно, чтовремябытованиястатуэтоксфезлиевскоготипасмыкаетсяспоявлением булав, каменных ящиков и кромлехов, курганов, т. е. с комплексом соответствий основному мифу Ригведы с участием вапжры и Индры, Валыи Вритры [975, с. 133—136; 978]. Подобный рубежиндоевропейского и индоиранского пластов Ригведы отразился и в мифологическом цикле Ушас. Её соперничество с Индрой сосредоточено вокруг новогоднего вскрывания Валыи состязания на колесницах и может быть локализировано в культурно-хронологическом диапазоне отвозникновения курганов до распростране­ния повозок; во взаимосвязанных Великоалександровском кургане и Высокой Могиле этот диапазон соответствует, например, древнейшему кеми-обинскомуп. 7 —развитому старосельскому п. 8 [960, с.49—52]. Указанноесоперничествомоглоотразитьиніеграцию мифотворчества сосуществовавших носителей усатовской (Ушас и Ваджа). кеми- обинской (Адити, Вала), ямной (Индра и ваджра), старосельской культур (Сурья, повозки ); истоки же его обнаруживаются в контакте поздних носителей Триподья и до Майкопа (I кромлех Великоалександровского кургана).

На рубеже нижнемихайловской и кеми-обинской, усатовской и буджакской культур и без того немногочисленное количество антропоморфных статуэток в погребениях резкосокрашается; всеверокавказской и туМельницкой культурах восточных и западных пограничий Восточноевропейской Степи они продолжали бытовать до рубежа UI-II тыс. до н. э. [ 107; 540]. Позднейшей реминисценцией серезлиевского типа можно считать костяную фаллоидную статуэтку из позднеямного п. 1 к. «Майдан» у с. Котовка в Приорелье [322, с. 99—100]. Скипетр (символизировавший, вероятно, Ушас или её родителей Дьяуса-Притхиви) из однокультурного п. 6 к. 17 у с. Златополь Васильевского р-на Запорожской обл. не обнаруживает, на первый взгляд, с усатовскими статуэтками ни малейшего сходства [763, рис. 2:1], однако в сочетании образов женщины, бьгка и оленя, в разделении фигурки поперечным ребром (реминисценция бедер или постамента?) всёжепроступаюттрадииииТрипсвгья. Нельзя отрицать также переноса этих традиций — мифологических образов, представлений и даже элементов типологии — на антропоморфные стелы, могилы, курганы кеми-обинской и ямной культур [960. рис. 1—3, 5]. Не исключено, что решающую роль в исчезновении антропоморфной, а заодно и зооморфной пластики сыграло распространение семантически сходных с ними амулетов-булавок, однако выразительного контакта между этими категориями инвентаря в степных культурах пока не обнаружено.

То же, но ешё менее выразительно, прослеживается в катакомбной культуре. Соответствующих фактов немного. К ним можно отнести антропоморфную, моде­лированную охрой и мелом площадку в камере раннего п. 18 Великоалександровского кургана [960, рис. 6], «каменное изделие из захоронения 5/6 у с. Тенканы. возможно, являющееся женской антропоморфной фигуркой» [1031, с. 116], «три гипсовые кон­креции, отдалённо напоминающие уродливые человеческие фигурки» из детского, ингульского типа захоронения из к. 2 у с. Хащевое на Днепропетровщине [320. с. 96].

Уникальный комплекс из двух целых и нижней половины антропоморфной статуэтки найден в лозднекатакомбном детском п. 4к. 9 у пос. Бирюково Свердловского р-на Ворошиловградской обл. «Ромбовидная с выделенными треугольными бёдрами»

форма двух первых свидетельствует об их женской семантике; «интересна близость форм статуэток к каменным стелам». Найденные вместе с ними спиралевидные подвески из расплющенной проволоки и «близкие бахмутскому типу» сосуды не позволяют удревнить комплекс ранее XVII в. до н. э. (100. с. 148, 153], поэтому утверждение Б. А. Антоненко, что «статуэтки по типу близки к позднетрипольским, особенно из Серезлиевки» [35]. нс может быть принято. Подобные изделия обнаружены в катакомбном погребении у хут. Нового в Северном Приазовье [278]. Аналоги надо искать, скорее всего, в северокавказской культуре [540], однако похожих статуэток там пока что не обнаружено. Подобно антропоморфной площадке п. 18 Великоалександров­ского кургана, к антропоморфной пластике примыкаюттакже две барельефные личины из погребения у г. Горска Ворошиловградской обл., выбитые вглине у лаза со стороны входной ямы и камеры; в них запечатлены образы неких бородатых мужчин — людей или божеств [554,c. 13—14]. Эта нахоакаснимаетпреялоложениеовозрождении в пластике катакомбного времени приоритета женских божеств, которое может возникнуть при рас- смотре нии материалов из вышеуказанных погребений у Be дикой Александровки,Тецканоа. Бирюково: мужские и женские образы сосуществовали, no-видимому, даже невзирая на «утробную» символику катакомбныхмогил.

В погребениях срубного времени антропоморфная пластика не обнаруживается.

5.

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме Вотивные изделия и статуэтки:

  1. Гончары и гончарные изделия
  2. Женские статуэтки
  3. Статуэтка из Калиштлахуаки
  4. Египетская статуэтка женщины из СОБРАНИЯ ГМИИ
  5. ВОТИВНАЯ НАДПИСЬ ДОЧЕРИ ЦАРЯ СКИЛУРА ИЗ ПАНТИКАПЕЯ И ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ СКИФИИ И БОСПОРА ВО IIв. до н. э.
  6. ОГЛАВЛЕНИЕ
  7. Булавки и сопровождающие их амулеты
  8. Скипетры, жезлы и посохи
  9. О ЗАПАДНЫХ ВЛИЯНИЯХ В ТЕРРАКОТЕ МАРГИАНЫ
  10. Позднеэллинистические БОСПОРСКИЕ ТЕРРАКОТЫ, ИЗОБРАЖАЮЩИЕ ВОИНОВ
  11. ФРАКИЙСКИЙ МОТИВ В ИСКУССТВЕ СКИФОВ
  12. Экономика и общественный строй
  13. Искусство
  14. Второе возвышение Ассирии
  15. Культурные растения
  16. Культура урартов. Религия
  17. О КУЛЬТЕ ВЕРХОВНОГО ЖЕНСКОГО БОЖЕСТВА НА БОСПОРЕ во II-III вв. н. а
  18. ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА В ИСКУССТВЕ АЗЕРБАЙДЖАНА АНТИЧНОГО ПЕРИОДА