<<
>>

Задачи и методы исследования

Рассмотренная выше историяпроблемы арийской прародиныпі і. to этой проблемы и подвела к формулировке цели данной работы: реконструкция мифотворчества степного населения Восточной Европыспараллсльнымвыяснением

ближайших егосоответствий темили иным индоевропейским народам; предваритель­ные исследования засвидетельствовали, что это будут, вероятнее всего, арии.

Основной цели подчинено попутное решение ряда задач. Главная из них: проверить и закрепить (или отвергнуть) предшествующие открытия путем углубления и обобщенияих разработок. Для решенияэтой задачи используется практически весь опубликованный до 1991/1992 г. археологический и, в значительной мере, линг­вистический и этнографический материал, имеющий отношение кбронзовому веку Юго-Восточной Европы—от Волги до Дуная, от морских побережий до лесостепи, причём с выходами за все очерченные выше границы. Центром исследования избирается Нижнее Поднепровье IV-II тыс. до н. э_, что обусловлено и выводами лингвистов о формировании здесь и тогда ядра арийской общности, и наилучшей изученностью памятников данного региона.

Вторая задача: создать научную базу для последующих исторических, философских, художественных, религиозных и др. картин возникновения и первоначального (доиндийского и доиранского) развития величественной арий­ской (или другой, если такая гипотеза не подтвердится) культуры, оставившей в Юго-Восточной Европе десятки тысяч «степных пирамид». Общие контуры этих картин будут намечены в заключительной главе.

Третья задача: раскрыть духовное содержание вещественных памятников, которые и специалистам-археологам (не говоря ужо непосвящённых) представляются сирыми, несоизмеримыми ни соскифским золотом, ни с высотами индо-арийского или ирано- зороастрийскогонаследия. В качестве семиотическогоключаврешении данной задачи предполагается использовать Ригведу, Авесту и др. сокровища индоевропейской цивилизации.

Отсюда вытекает четвертая задача: расширить и углу бить существующие понимания археологических реалий (категорий и типов источников). И, наконец: предлагаемая монография должна повысить и закрешіть ценность курганов, а также сопутствующих им памятников Восточной Европы как достойных принадлежать к величайшим творениям земной цивилизации — и потому заслуживающих самого бережного и внимательного к себе отношения.

Методыи т. H- исследования мало отличаются от общепринятых. Побольшейчасти они указаны выше, но нуждаются здесь в обобщении и развёрнутой характеристике.

Начну, как принято, с методологии. Она исходит из принципов исторического материализма. Ноне из революционной (направленной на социальные преобразования, совершенно не актуальные для рассматриваемой нами проблемы) его части, а из той, которая утверждает, что общество (прежде всего первобытное, во всяком случае предшествующее научно-технической революции) «есть законченное сущностное единство человека с природой, подлинное воскресение природы, осуществлённый натурализм человека и осуществленный гуманизм природы» [477, с. 118].

Хорошо известно, ЧТО ЭТО сущностное единство ВУСЛОВИЯХііЄіШЙ»t MXlCtMHJ в. ого строя имело вид мифотворчества, которым были пропитаны «и вещи, и речь, и «быт» первобытногочеловека, тоестьвсёегосознаниеивсёто, начтонаправленоегосознание» ]853, с. 28], в том числе зачатки науки, философии, искусства, религии. Всё это было синкретично, т.е. слитно и нерасчленимо. Синкретизм трудно и не до конца доступен для постижения аналитическими методами, свойственными современной науке (как малодоступен для анатомирования, без увечий или же умерщвления, живой организм), но мы вправе исключать из анализа несохранившиеся грани этого- синкретизма,

воссаздаватыа по сохранившимся; опираясь нанйх акцентировать (не упускаяизвцду другие) тот или иной из названных выше аспектов. Несомненно, что главные акценты следует делать (какна лучше сохранившихся и наиболее доступных нашему анализу) на «вещах и быте», элементах науки и философии, а уж они выведут и на другие аспекты.

Ныне уже не вызывает сомнений, что зачатки научного и философского мышления и ∙∙∑√rr ψMpυmπtrt>-ещёсверхнегопалеалита!—вокругкалевдарногодела, а значит астрономии и математики; тем более возросла и стала жизненно важной эта тенденциявэпохуутвержденияпроизводящегохозяйства(земледелияискотоводства). Основоположники археологической астрономии справедливосчитают, что календари и связанные с ними проявления общественной жизни стали вто время основой духовной культуры [864, с. 164—170; 907J. Открытие в рассматриваемых нами памятниках календарей и обсерваторий [195; 905; 953; и сл_] намного облегчает ращение стоящих задач — и в плане источниковедческогоанаЛизапамятников, и в плане интерпретации отразившейся в них духовной культуры, и в плане проверки получаемых выводов.

Исходя из вышесказанного, методологические основы предстоящего ис­следования можно сформулировать следующим образом. Выявляя и анализируя мифотворчество как форму существования первобытной, синкретической по своей сути культуры, мы будем опираться на вещественные остатки обрядов, зачатков науки и философии, наиболее выразительными проявлениями которых были календари.

Перейдем к рассмотрению методов.

В предыдущих разделах мы обращали внимание на то, что в археологических интерпретациях памятников (особенно, пожалуй, духовного аспектаих создателей) господствует источниковедчески-описательный метод с последующим более или менее глубоким сопоставлением с данными этнографии, лингвистики и др. наук. Исследователямпредставляется, что таким образом они могут избежать субъективизма. При этом, однако, упускается из виду, что не только объяснение, ио также фиксация и даже восприятие фактасодержат элементы субъективного, которые обусловливаются как ограниченностью человеческого разума и чувств, так и степенью понимания содержания и сущности факта.

Невозможнообъективно описать, неправильно поняв, поэтому нельзя расчленять взаимосвязанные фиксацию и интерпретацию [306, с.

117-І 18; 488, с. 16,103—104 и др.]. Это хорошо видно на примере работ А. А. Формозова. Декларативно отказавшись от субъективизма интерпретаций и ограничив себя кругом задач источниковедческого исследования наиболее осязаемых и проверяемых археологических памятников (петроглифов, изваяний), он, тем не менее, не смог обойтись без объяснений. Однако его рассуждения не вытекают из источников «с обрубленными корнями и ветвями», а интерполируются на них — притом из иной (раннеклассовой, скифской и т. п.), более изученной историками эпохи. И даже на уровне сугубо вещеведческом исследователь оказывается в беспомощном положении, будучи вынужден перескакивать от описания (вторично использованных стел, например) кобъяснению (происхождения ихизразрушенных «ямниками» святилищ своих предшественников), лишив себя возможности делать выводы из анализа сопутствующих обстоятельств (связей низвержения стел с переламыванием

антропоморфяыхстатуэтоки расчленением жертвенных людей в тех же или близких культурах и т. n.). А ведь указанный анализпривел бы к значительно обстоятельному объяснению и был бы ничуть не менее связан с источниковедением.

Пример со стелами иллюстрирует второй (после ограниченности) недостаток источниковедчески-описательного метода: абсолютизацию фактов-ситуаций и отме­жевание от фактов-событий и фактов-процессов [488, с. 80—81]. Третий недостаток— статичность. А ведь переходя от авали за фактов-ситуаций к анализу фактов двух более высоких уровней, мы не только историзируем археологические данные и расширяем их круг, нои осуществляем отсевсубъективного, а также проверку достоверности данных и выводов. Так, «объективно» зафиксированное М. Я. Рудинским хитросплетение линий на некоторых плитах Каменной Могилы было расчленено В. Н. Даниленко (наведением угольным карандашом) на отдельные слон [191, с. 94—130]. Источник осталсятотже, носталипонятнымиегосодержаниеи суть (магической техники жрецов). Объективизм первого подхода зафиксировал тайну и смерть, субъективизм второго вдохнул в источник новую жизнь и раскрыл его тайну.

Суммируя своёотношениекисточниковедчески-описательному методу изучения духовнойкультурыи проч., могу сказать следующее. Его «объективность» зиждетсяна искусственном ограничении как источников, таки возможностей их интерпретации. Между тем, достоверно не то, чтонезыблемо, а что жизнестойко и способнокразвитию. Вот принятый в данном исследовании критерий как фиксаций, так и объяснений. Следует избегать статичных и замкнутых построений. Напротив, источники необхо­димо рассматривать в движении и вовзаимосвязях; неизбежную при этом незавершенность многих выводов надлежит оценивать как момент положительный вскрывающий перспективы, активизирующий дальнейший поиск.

В отношении же к сопоставлениям с данными смежных (с археологией) наук я солидарен с А. А. Формозовым. [850, с. 19 и др.]. Аналоги должны приводиться, как правило, местные и одноэтничныес рассматриваемыми памятниками; последний при­знак является главным и предполагает выяснение миграций соответствующего населения. Кроме того, аналоги должны быть стадиально тождественными или хотя бы близкими; в противном случае следует акцентировать общечеловеческие и избегать узкоспецифи­ческих. В качестве отрицательного примера можно привести статью Н. Д. Довженко «Погребения с антропоморфными стелами всвете этнографических материалов» [210]. Здесь стелыиз причерноморских курганов III тыс. дон. э. сопоставляются с египетскими заупокойными статуэтками-ушебти и погребальными куклами монголоидов Сибири и Центральной Азии XVIll-XX вв., но не приводятся хорошо известные материалы ариев, славян и народов Кавказа [60, с. 90, 167; 114, с. 77—78,157 и др.; 294, с. 30], территориально, этнически и стадиально куда более близкие, впрочем, в годы написания и публикации указанной статьи поиск аналогов был делом весьма трудо­емким. После выхода книг В. Г. Эрмана [1019], Б. А. Рыбакова [681] и др. [220; 854], а особенно энциклопедического двухтомника «Мифы народов мира» (1980,1982 гг.) эта задача намного облегчилась.

В 60-70-х годах большие надежды возлагались на статистико-комбинаторный метод.

Однако, привлечение высокопрофессиональных математиков и астрономов, вооружённых ЭВМ, не привело к разгадке всех тайн хорошо фиксируемых и проверяемых святилищ-обсерваторий и мегалитов Западной Европы [125, с. 16—32 и

сл.]; тем более не следует надеяться на способность указанного метода решить многомерные вопросы духовной культуры. Ведь даже е календарях первобытных и древних народов, по признанию наиболее авторитетного исследователя их Э. Бикермана [82, с. 4], заключены подчас такие «причуды» магических представлений, что с ними не справляются современные логика и математика. C этим обстоятельством придётся столкнуться и нам.

Положившись на статистико-комбинаторный метод, исследователи духовной культуры уже не раз убеждались в его неэффективности — и при анализе ориентации м окрашенности погребённых [58; 196], и при попытках выяснения их социальной стратификации [583; 649], и при изучении орнаментации керамики [645; 908]. Спору нет, — польза от этого метода есть. Но плохо, когда исследователь очаровывается его видимой солидностью и забываете его источниковедческой вспомогателъноста, о том, что математические выкладки и графики — не более чем модель, ничуть не лучшая (а сплошь да рядом значительно худшая) описательных, графических или типолого- стратиграфическихмоделей.

У математики даже в союзе с ЭВМ есть существенный недостаток: она не в состоянии описать переходовиз одного качества в иное, изменений «иены признака», пульсаций, переворачиваний и спиральности реальных процессов,а ведь комплексное слежение за всем этим и лежит в основе духовной культуры (и не только её). Представители самых передовых направлений физики, прибегающие к сложнейшему математическому аппарату, давно уже столкнулись с этой преградой. C целью её преодолениябыла обоснована правомерность интуитивногоспособа познания. «Я верю в интуицию и воображение. Воображение важнее знания, ибо знание ограничено, воображение же охватывает всё на свете, стимулирует процесс и является источником его эволюции. Строго говоря, воображение — это реальный фактор в научном исследовании», — писал А. Энпгтейн [1014, с. 142]. Вскоре видный историк культуры Я. Э. Голосовкер отметил сближение методов познания наисовременнейших направ­лений науки первой трети XX в. с «логикой воображения» древнего мифотворчества и сделал заключение, чго «новая наука о микрообъекте есть иятеллектуализованная мифология» [157, с. 70—71 и сл.]. Ныне такая концепция получила распространение также в литературоведении и др. отраслях современной культуры [113, с. 189—191]. Поэтому странно выглядят археологи-гуманитарии, призванные изучать истоки этей культуры, её мифотворческую подоплёку, которые в своём непродуманном «объекти­визме» и уповании на статистико-комбинаторные построения стремятся стать «естес­твеннее» представителей естественных наук.

Необходимость применения в исследованиях «логики воображения» и интуиции обусловленатсм.чтовышеозначенныйнедостатокматемазикиприсуштакже характерному _ для современности логико-аналитическому мировосприятию, качественно отличному 'отхаракгерного для первобытности образно-интуитивного. Мировосприятие, мышление тоже — как и отражаемая ими действительность — изобилуют переходами из одного качества в иное, «в границах которых логика не применяется... Только тогда учёный может достигнуть чего-то большего внауке, когда разум его способен освободиться от «тяжёлых оков» строгого рассуждения» [566, с. 92]. Из сказанного следует вывод, что применение интуитивногоспособа целесообразно при выявлении связей, т.е. в зонах господствапереходов,скачкови прерывностей. Надо иметь ввиду, чтовмировосприятии древних такие зоны были куда обширнее наших.

Но интуиция — дело внутреннее. Каковы ее обозримые эквиваленты в научной аргументации?

Наиболее употребим, хотя обычно неосознанно, способ «ключевых фактов», способныхвысвечиватьсодержание и сущность массовых источников [488. с. 90]. Поиск и систематизация таких фактов—делоинтуиции исследователя. Однакоона опирается на способность освобождаться от оков обыденного сознания и научных традиций, на эрудицию и привлечение данных смежных наук (которые вносят сюда элементы доказательности). Таким, а затем уж и более наглядными способами были открыты фигурные насыпи и т. п., их главенство над вещами и погребениями. На фоне этих фигур («беременного» антропоморфного кромлеха 11 Великоалександровского кургана [966, рис. 2]. кпримеру) становится очевидней семантика захоронений (п. 7 «во чреве» кромлеха 11) и погребального инвентаря (панцирь черепахи как воплощения «прародительницы» кромлеха 11).Ключевое п. 7 пролило свет на семантику' и мифо­логию однокультурных п. 3 и п. 4 неподалёку расположенной Высокой Могилы, а вместе — на многие другие погребения кеми-обинской культуры. Так постепенно вы­явились ключевые курганы и группы: Великоалександровский и Старосельские. Старогороженские в Буго-Днепровском и к. 6 у ст. Дурновской в Волго-Донском междуречье, и др. Потом последовало обнаружение ключевого региона — Нижнего Поднепровья. мифология кургановкоторого оказалась наиболее близкаарийской [960; 975].

Более многообразно связан с интуицией семиотический метод исследований. Он уже достаточно апробирован в трудах В. В. Иванова. В. Н. Топорова, Д. С. Раевского и ар., посвящённых преимущественно верхнему палеотиту. славянской и скифской культурам. Применительно к нашей тематике подобных исследований практически нет. Рассматривая противостояние методов, внедрявшихся в 60-х годах в археологические исследования духовной культуры А. А. Формозовым и Б. А. Рыбаковым, я отметил тяготение второго к «учению о знаковых системах», позволяющих увидеть объекты как бы изнутри, с позиции древних создателей. Эту позицию я попытался провести и в данной работе, не выпячивая, впрочем, указанн ый метод. Однако следует здесь о Нём рассказать [ 1023]. •

Семиотический метод, как и интуитивный, направлен на изучение связей. Значения семиотических знаков (вещей, погребений, насыпей) меняются взависимости от контекстов обрядов, и одини тогжеархеолопгческий источник тьти его элемент может дать несколько кодов для расшифровки мифа и заключённых в нём представлений.

В семиотике выделяют иконические. индексные, символические знаки, йко- нические знаки позволяют выявлять сходства между совершенно различными. с точки зренияархеологическоговещеведения, категориями источников. Традиционный топологический методне может обнаружить, например, родство между человеческим! жертвоприношениями, погребениями, статуэтками и стелами, а также могилами и курганными конструкциями соответствующих очертаний, для него это совершенно различные категории источников. Но семиотика, основываясь на признаке антро­поморфности и проч., констатирует их сходство.и рассматривает как индексы определенных связей. Исторический (следующий от фактов-ситуаций — через факты-события — к фактам-процессам) же метод, со своей стороны, может про­следить их развитие. И тогда мы выясняем конкретные значения символов.

Так или иначе оценивая надёжность определения этих значений, мы обязаны исходить из их подчинённости тому или иному семиотическому ключу, призванному проводить нас через вышеозначенные переходы—от графически (объёмно, словесно и др.) выраженных символов к описанию стоящих за ними образов, сюжетов, представлении, учений. По сути встаёт вопрос о правомерности подбора ключа для выявления схождений между системамисимволов устроителей древних обрядов и проч., с одной стороны, а с другой, стоящего за ними мифотворчества.

Следует сразу же оговорить, что оптимальным семиотическим ключом для расшифровки мифотворчества степного населения Восточной Европы ΓVII∕I тыс. до н. э. является индоарийский сборник священных гимнов Ригведаи связанный с ним круг ведической мифологии, а также исторической лингвистики и этнографии [184; 294; 670; 671; 1019; 1020; используются также соответствующие статьи из энциклопедических «Мифов народов мира* и др.]. Этот ключ достаточно надёжно удовлетворяет требования этнических (а в какой-то мере и территориальных) связей, хронологической и стадиальной близости, функционального родства. Другого столь надежного ключа для нашей темы не сушествует. Наиболее при­емлемая — после Ригведы — иранская Авеста в меньшей мере соответствует требованиям этнических и территориальных связей, менее надежна в плане хронологии и стадиальности и уж совсем не отвечает (не связана с обрядом курганных захоронений) требованию функционального родства. В последнее время, в связи с проблемой индоевропейского государства Аратты, существенно возросла правомерность привлечения славянских, греческих, хеттских и др. семиотических ключей [297; 536; 979: 985]. В связи с проблематикой тохарского диалекта индоевропейской языковой общности и формирования ямной археологической культуры немалый интерес обретает шаманство Южной Сибири [413, с. 188—258], а в связи с вопросом о хуррито-арийском союзе — мифология и обряды Кавказа [60; 371; 446; 969 и др.].

Семиотические ключи, каксказано выше, необходимы для выявления схождений между анализируемыми системами — известной (по ранее изученным записям мифов, к примеру) и неизвестной (изучаемые археологические памятники). Выделяются несколько видов семиотический схождений. Применительно к теме нашего исследования, лишённого, в отличие от скифо-античного и последующи у времён, прочитанных надписей, описывающих культы и проч., следует обратить внимание на атрибутивные, ситуационные и сюжетные виды схождений.

Первые связаны с атрибутами, присущими тем или иным мифологическим персонажам, а также социальным прослойкам или этническим группам Руководствуясь ими, можно обнаруживать аналогичность, а порой и родство между образами литера­турных, этнографических, археологических источников. "Степень достоверности прово­димых аналогий будет повышаться от единичных признаков до сочетания их системы со специфическими элементами. Так, анализируя изображения стоп на плитах 28,34, 44,49 Каменной Могилы, В. Н. Даниленко вскользь высказал предположение об их связи с образом индоарийского Вишну [ 191, с. 62—63], важнейшим символом которого в Индии считается изображение стопы. Развивая это предположение, Е. Н. Титова обратила внимание на тройственность изображений и связала его соспенификой «трех шагов Вишну» [781, с. 6,9,13—14]. Ав Скворповском кургане из того же района (между Каменной Могилой и Днепром) к этим признакам прибавились также посох бога-

странникам падина егодруга-воителя Индры, сюжеты о возрастании Вишну из карлика в гиганта и о связи с последним, а также с жертвенным костром, третьего шага [975, с. 144—149]; в жертвоприношениях коня и человека из этого кургана обнаружилось сходство соспецификами пл - 28 Каменной Могилы и гимна 1,155 Ригведы. После этого (а такжес учётом распространённости изображений 1-3 стоп наантропоморфныхстелах и др.) присутствие образа арийского Вишну в памятниках Нижнего Поднепровья бронзового века уже не вызывает сомнений.

Ситуационные схождения — это сходства взаимосвязей мифическими персонажами, социальными слоями или этническими группами, где под взаимосвязями подразумеваются не только сюжеты, события и мотивировки, но также природные и исторические окружения. Таковы, например, схождения основного мифа. Ригведы с мифотворчеством создателей позднейших погребений Мариупольского могильника или Старогороженских курганов [978], жертвенного титана Пуруши — с весьма специфичным позднеямным жертвоприношением из кургана Цыганча над Новосельской переправой через Нижний Дунай [971; 975, с. 245] и др.

Сюжетные схождения близки предыдущим, но более развёрнуты и наполнены событийностью, а также хотя бы зачатками причино-следственных связей. Сюда можно отнести вышеупомянутые Скворцовский и Старогороженские курганы, отразившие мифы о рождениях и деяниях Вишну и Индры; кеми-обннские лоїребения из Велико-александровского кургана и Высокой Могилы, обряды которых вполне отвечают индоарийским мифам о праматери Адити и её потомках; курган Гармани Белозерские курганы с их соответствиями арийскому учению о «дне Брахмы» и др. [975, с. 117—152; 980; 981].

Уходя, по мере разработки темы, всё дальше от её эмпирических основ, от чувственно осязаемых археологических источников, и всё более приближаясь к теоретической модели некогда протекавших процессов, мы обязаны заботиться о максимальной объективности последней. Как этого достичь, каковы критерии надёжности выводов?

Прежде всего надо помнить о том, что абсолютна# объективность как и абсолютная истина недостижимы—мы можем лишь приближаться или удаляться от них. На примерах существующих методов изучения духовной культуры мы могли убедиться, что даже максимальное ограничение задач исследования, отказ от углубления в содержание и сущность источников не предохраняют от субъективизма ни в их трактовках, ни даже в фиксации. Не спасает также чрезмерная привержен­ность чувственному (эмпирическому) или же рациональному (теоретическому) способам познания. Ибо «как чувственный, так и рациональный момент знания обусловлены объективными и субъективными факторами. Объективность чув­ственности —в непосредственной близости миру изучаемых явлений, субъективность — в ограниченности и индивидуальности ощущений; объективность мышления — в фиксируемых свойствах всеобщности и необходимости, субъективность — в удалении от познаваемой действительности» [566, с. 77—78]. Возможность прорыва из этих противоречий — в интуиции и следовании за действительным развёрты­ванием событий, т.е. в сочетании исторического и семиотического методов познания.

Не следует, однако, обольщаться и тут: в любом случае наша реконструкция будет изобиловать искажениями и отсутствием деталей, поскольку ни интуииия, ни ЭВМ не избавят нас от прерывистых скачков при переходах между уровнями и качествами реального мира. Но ведь эги же и близкие к ним скачки отразились и вдревиих творениях! Нужно, следовательно, попадать с ними в ритм (впрочем, это дело науки будущего...).

Я разделяю тот взгляд, что высшим критерием истины, доступным европейской цивилизации, является «практика человека и человечества*; теоретическое же познание «должно дать объект в его необходимости, веговсесторонних отношениях, вего противоречивом движении an Iind fiiгsich* [432, с. 193]. В духе такого подхода, позволяющего сочетать теоретические посылки и обобщения с практикой их достижения, процесс исследования с контролем его результатов, и выдвигались вышерассмотренные методологические принципы, методические способы, исследовательские приёмы предстоящей работы.

О контроле процесса исследования сказано выше: он сводится к постоянному акцентированию зачатков науки и философии (календарей и космогоний или же космологий, в также их сочетаний) в рассматриваемых памятниках, обрядах и мифах. За критерий степени объективности итоговой реконструкции я принимаю, с одной стороны, её системность; с другой — соотносимость с построениями лингвистов, этнографов и др. представителей исторической науки; с третьей — соответственность научным представлениями о закономерностях формирования и функционирования этнонсторических общностей, их духовной культуры и проч.

В заключение вводной главы еше раз подчеркну, что данная монография представляется мне не столько итогом, сколько резервуаром предыдущих исследований, открытым для последующих потоков к берегам арийской праро­дины. Туда.тае начинайся завершающийся ныне виток современной цивилизации.

II.

<< | >>
Источник: Шилов Ю.Л.. Прародина ариев: История, обряды и мифы. — Киев: СИНТО,1995. — 744 с.. 1995

Еще по теме Задачи и методы исследования:

  1. 23. Коллективизация сельского хозяйства: цели, задачи, методы и последствия
  2. 3) Методы научного познания исторического процесса. Раскройте содержание основных из них. Проиллюстрируйте на конкретном примере применение проблемно-хронологического метода.
  3. 35. Содержание Указов Президента РФ от 03.12.1991 г. №297 «О мерах по либерализации цен» и от 29.01.1992 г. №914 «О свободе торговли». Опираясь на содержание перечисленных документов, укажите цели, которые преследовало российское правительство, принимая эти указы, методы которые оно выбрало для решения экономических и социальных проблем. Докажите, что экономическая реформа методом «шоковой терапии» была действительно радикальной.
  4. ИСТОРИЯ КАК НАУКА. ИСТОЧНИКИ И МЕТОДЫ ПОЗНАНИЯ.
  5. (1) Предмет, методы и функции исторической науки.
  6. ЗАГАДКА И ЗАДАЧА
  7. У-ДИ И ЕГО ЗАДАЧИ
  8. 2. Подходы к изучению истории, её принципы, методы и связь с другими науками.
  9. 33. Цели и задачи перестройки, ее ход и результаты.
  10. 44) Проведение индустриализации в СССР: методы, результаты. (12)
  11. 1. История как наука, ее предмет, источники, методы.
  12. 1. Предмет и задачи вузовского курса Отечественной истории.
  13. 45) Коллективизация в СССР: причины, методы проведения, итоги. (13)
  14. К ИССЛЕДОВАНИЮ древней истории Абхазии
  15. 1. Курс «Отечественная история». Предмет, задачи, методологические подходы в изучении.