<<
>>

§ 1. Историография

Из авторов середины XVIII - первой половины XIX в. к теме развития приказной системы обращались В.Н. Татищев, И.И. Голиков, Г.Ф. Миллер, М.Г. Спиридов, Т.С. Мальгин, Г.П. Успенский, К.И.

Арсеньев, А.Ф. Вельтман, К.Д. Кавелин, Д.А. Толстой, Н.Ф. Рождественский. Не мог оставить в стороне данную проблему и Н.М. Карамзин[30]. Некоторые из них касались и вопроса о социальном происхождении дьяков.

Первым мысль о связи дьяков с дворянством высказал, по всей видимости, Г.Ф. Миллер, отметив в своей работе «Известия о дворянах российских»: «много нынешних дворянских родов, произошли от дьяков»[31]. Ниже он сделал оговорку: «Редко, что бы кто из дворян желал быть дьяком»[32][33]. Хотя по своему положению в служилой иерархии чин дьяка соответствовал дворянским чинам.

М.Г. Спиридов в своём словаре отмечал: «Хотя многие не полагают в число дворянства дьяков, но мне кажется должно их вместить в сие сословие». «Некоторые были в дьяках из дворян и благородных, и бирались из военных чинов и должностей, второе для того, что почти

4от всех дьяков пошли дворянские роды», - аргументировал свою точку зрения автор .

Напротив, К.И. Арсеньев полагал, что думные дьяки и думные дворяне выдвигались из «состояний низших» благодаря своим заслугам и дарованиям[34][35].

П. Иванов в своём кратком очерке истории Разрядного приказа отмечал, что думные дьяки, возглавлявшие учреждение, поступали на службу «не из знатных родов ... и даже не из 6дворян» .

Вторая половина XIX в. была ознаменована выходом в свет сочинений К.А. Неволина, К.Е. Троцины, Б.Н. Чичерина, А.В. Лохвицкого, Ф.М. Дмитриева, И.Е. Андреевского, А.Д. Градовского, М.И. Горчакова, Н. Хлебникова, И.Д. Беляева, М.Ф. Владимирского-Буданова, М.П. Загоскина, В.И. Сергеевича, Н.И. Ланге. Уделил внимание приказам и дьякам в своей

«Истории» С.М.

Соловьёв[36]. В поле зрения этих авторитетных авторов иногда попадал и вопрос о происхождении ключевых приказных деятелей.

И.Д. Беляев указывал на два летописных сообщения с упоминанием дьяков: 1169 и 1213 гг. В 1169 г. Владимир Мстиславич посылал дьяка на переговоры с кн. Мстиславом Изяславичем. В 1213 г. Василько дьяк погиб в бою с венграми и поляками. По мнению автора, должность дьяка занимали старшие дружинники. И.Д. Беляев полагал, что и в последующие столетия функции дьяков как «военных и гражданских начальников» оставались неизменными. В качестве примера он приводит эпизод биографии «дьяка Даниила Адашева», возглавившего в 1559 г. поход против крымцев. «О должности дьяков в последующие периоды мы имеем много известий, из которых видно, что они были людьми близкими к князю и выбирались из лучших фамилий», - таков итоговый вывод И.Д. Беляева о социальном происхождении дьяков[37].

К сожалению, ссылок на источники у И.Д. Беляева нет. По сему, затруднительно точно установить, из каких летописных сводов почёрпнуты им сообщения о дьяках. Сведения о событиях 1169 г. даны автором в пересказе, а история гибели Василько дьяка приведена в цитате: «тогда же и Василько дьяк застрелен бысть под городом». Полагаем, что в последнем случае «дьяк» это не название должности, а прозвище - Дьяк. Аналогичное прозвище в XVI столетии было у Матвея Ивановича Ржевского, которого также авторы нередко принимали за приказного деятеля[38]. Ошибочно и утверждение И.Д. Беляева о дьячестве Даниила Адашева.

Не разделял точки зрения И.Д. Беляева К.Е. Троцина. Он полагал, что дьяки не были дворянами. Дьяком и подьячим мог стать представитель любого сословия, если он обладал необходимыми качествами для приказной работы. Чаще всего, по мнению автора, в дьяки шли гости или «люди не свободного происхождения». Здесь К.Е. Троицина ссылается отчасти на труды предшественников, отчасти на сочинение Г. Котошихина. Сама должность дьяка, по заключению исследователя, возможно, была эквивалентна дворянскому званию.

Аргументом здесь служит тот факт, что дьяки владели населёнными имениями. В то же время, автор сделал оговорку, ссылаясь на Г.Ф. Миллера: «Впрочем случалось, что в эту должность определяемы были и природные дворяне»[39].

Б.Н. Чичерин в своём труде «Областные учреждения России в XVII в.» отметил, что подьячие в региональные приказные избы избирались местным населением или присылались из Москвы. На местах подьячие выбирались «из всяких чинов «из каких пригоже» кроме тяглых людей»[40].

К мысли о «демократическом» происхождении дьяков, по всей видимости, склонялся и С.М. Соловьёв. В третьем томе своей знаменитой истории, рассуждая о древнерусской книжности, он отметил: «Должно думать, что духовные лица, как первые грамотеи, были первыми дьяками, первыми секретарями наших древних князей»[41]. Повествуя о событиях боярского правления в период малолетства Ивана Грозного, С.М. Соловьёв называет дьяка Василия Захарова «не знатным человеком», а всё дьячество в целом новыми людьми без родовых преданий и притязаний[42]. Тот же тезис автор повторил в сюжете об опричнине, приведя в качестве подтверждения своей точки зрения известные места из сочинений Курбского и Тетерина[43].

Н. Хлебников полагал, что думные дворяне и думные дьяки происходили «не из знатных родов»[44]. Благодаря думному дьячеству высокое положение в обществе мог занять даже выходец из гостей, подьячих и посадских людей. В последнем случае автор ссылался на сочинение Г. Котошихина[45][46].

Н.П. Загоскин, исследовавший структуру и функции Боярской думы, уделил некоторое внимание вопросу об источниках формирования корпуса думных дьяков. Автор указал, что, по Котошихину, в думные дьяки жаловались дворяне, гости и подьячие. Судя по наблюдениям самого Н.П. Загоскина, опиравшегося в основном на сведения опубликованных дворцовых 17разрядов, чаще всего думное дьячество жаловалось дьякам приказным .

М.Ф. Владимирский-Буданов при анализе социальной структуры общества в «Московском государстве» XIII-XVII вв. пришел к выводу, что в начале исследуемой эпохи должности дьяков занимали слуги под дворскими. Вместе со слугами вольными они составляли дворянство. Термины слуги и дворянство у М.Ф. Владимирского-Буданова синонимы. Дворян он отличает от бояр и детей боярских. Опираясь на сведения их духовных грамот великих московских князей, автор уверенно заключает, что все слуги под дворскими, в том числе и дьяки, суть холопы, приобретённые князем покупкой, ставшие несвободными по приговору суда («по вине»), доставшиеся в качестве приданого[47].

По мнению М.Ф. Владимирского-Буданова примерно с последней четверти XV в. можно проследить процесс слияния бояр и дворян «через понижение прав бояр и постепенное

возвышение прав дворян»[48]. Полное уравнение прав бояр и дворян, а, следовательно, и складывание единого служилого класса происходит при Иване Грозном. Внутри служилого класса автор выделяет несколько разрядов, в том числе «лица гражданской службы», дьяки и подьячие[49]. На гражданскую службу вплоть до конца XVII в. поступали сыновья попов и дьяконов, выходцы из купечества, посадских и пашенных людей[50].

Важной вехой в историографии приказной системы и дьячества стал 1888 г. В этом году вышел в свет фундаментальный труд Н.П. Лихачева «Разрядные дьяки XVI века». Одной из задач исследования было определено «провести мысль о том, что все видные дьяки XVI века происходили из служилого слоя»[51]. Задача эта была блестяще решена[52].

Скепсис по отношению к выводам Н.П. Лихачева высказал Н.Н. Оглоблин: «Исследование г. Лихачева сообщает отрывочные и неполные биографические данные только о некоторых дьяках. Однако г. Лихачев решается утверждать «что огромное большинство приказных дьяков XVI века несомненно дети боярские, повышенные в дьячество» (с.

549). Путь будет пока (то есть, пока не появятся обстоятельные биографии всех дьяков) и так . »[53]. То

есть, по мнению Н.Н. Оглоблина, выводы Н.П. Лихачева основаны на анализе лишь небольшой части биографических данных о дьяках, что порождает сомнения в корректности самих выводов. Это только одно и притом не главное обстоятельство. Главная причина скепсиса Н.Н. Оглоблина, состоит в том, что его собственные выводы о социальном происхождении служилой бюрократии XVII в. существенным образом разошлись с заключениями Н.П. Лихачева о дьяках XVI столетия. «Но ведь XVII век не каменными стенами отделён от своего предшественника»[54]. Н.Н. Оглоблин пришел к выводу, что столичное дьячество в XVII в. комплектовалось в основном из подьячих, а корпус подьячих московских приказов формировался в меньшей степени из подьяческих же детей, а в большей - из подьячих провинциальных, переведенных в Москву из уездных учреждений[55]. Последние же рекрутировались преимущественно из «простого всенародства»: пушкарей, площадных и губных дьячков, посадских, духовенства, казаков; стрелецких, казачьих и солдатских детей; гулящих людей (дети служилых и тяглых людей, не попавшие в службу и тягло)[56]. Получается очень простой силлогизм: раз дьяки происходили в основном из московских и провинциальных подьячих, а подьячие, в свою

очередь, были выходцами из «простого всенародства», то и сами дьяки в итоге рекрутировались из «демократических» слоёв населения.

Насколько справедливы замечания Н.Н. Оглоблина Н.П. Лихачеву, если рассуждать не предвзято? Справедливы. Судя по именному указателю к «Разрядным дьякам XVI века», в книге Н.П.Лихачева приведены сведения о 419 дьяках и подьячих. Из этого списка сразу следует исключить 8 фамилий: это те случаи, когда под разными вариантами своего прозвания упоминается один и тот же человек. Из оставшихся 411 имён 99 содержатся только в приложении, которое представляет собой публикацию документов.

Таким образом, у Н.П. Лихачева в исследовательской части его труда обнаруживаются разнообразные биографические сведения о 312 дьяках и подьячих. При этом социальное происхождение определено у 60. Последняя величина примерная, ибо не везде Н.П. Лихачев прямо и недвусмысленно указывает на интересующее нас обстоятельство. Часто встречаются косвенные указания: приводятся необходимые данные, а вывод, как бы, предоставляется сделать самому читателю. Автор этих строк, старался выявить и учесть все такие указания, даже самые смутные. 60 из 312 это около 19 %. Получается, что выводы, полученные при обработке пятой части всего материала, распространены на оставшиеся четыре пятых. Это одно обстоятельство. Второе заключается в том, что перечень дьяков, имеющийся у Н.П. Лихачева, как и полагал Н.Н. Оглоблин, не полон. Автором этих строк выявлено 1589 дьяков и подьячих XIV-XVI вв. против 312 в анализируемой работе. У Н.П. Лихачева упоминаются 39 дьяков Ивана III, социальное происхождение определено у 7. В тоже время, на сегодняшний день известен 61 дьяк, чья служебная карьера приходилась на 1462-1505 гг. 7 из 61 это только 11,5 %. Дьяков Василия III у нашего автора 51 (социальное происхождение определено у 13), Ивана Грозного - 173 (39). Нам известно дьяков, состоявших на великокняжеской службе в 1505-1533 гг., 88; в 1533-1584 гг. - 338. 13 из 88 это 14,8 %, 39 из 338 - 11,5 %.

Думается, что сомнения Н.Н. Оглоблина в окончательности выводов Н.П. Лихачева о социальном происхождении дьяков XVI в. вполне обоснованны.

Безусловная заслуга Н.П. Лихачёва в том, что он разработал методологию проблемы, выработав способы определения социального происхождения дьяков. Во-первых, исследователь обратил внимание на очевидные случаи, когда социальное происхождение дьяков определяется на основании бесспорных антропонимических и биографических данных: при общей относительной редкости фамилии имя потенциального отца совпадает с отчеством потенциального сына. При этом совпадает и сфера их деятельности[57].

Во-вторых, Н.П. Лихачев учёл ситуации менее очевидные: фамилия дьяка совпадает со служилой фамилией, принадлежность которой к дворянству твёрдо установлена. При этом генеалогия фамилии не приводится и место дьяка в такой генеалогии не определятся[58]. Естественно, что данный метод продуктивен, когда исследователь имеет место с более или менее редкой фамилией, все носители которой, точно или с высокой долей вероятности принадлежали к одному роду.

В-третьих, автором приведён ряд прямых указаний источников на происхождение дьяков из определённых дворянских или не дворянских родов[59]. Такие указания были обнаружены Н.П. Лихачевым в родословных книгах и росписях, писцовых и посольских книгах, актовых и делопроизводственных материалах, Тысячной книге.

В-четвёртых, в некоторых случаях социальное происхождение дьяков определено на основании данных о его родственных связях с известной служилой фамилией[60]. В-пятых, иногда приказной деятель служил дворянскую службу до пожалования в дьяки[61].

Если обобщить данные о методологической стороне труда Н.П. Лихачева «Разрядные дьяки XVI века», то можно выделить несколько обстоятельств. С одной стороны, автор пошёл, как бы, по пути наименьшего сопротивления. Нетрудно заметить, что его выводы о социальном происхождении дьяков базируются на наиболее очевидных основаниях: твердых антропонимических данных и прямых указаниях источников. Именно таким образом классифицированы как выходцы из дворянства 70% всех дьяков, чье социальное происхождение определено у Н.П. Лихачева. У читателя может сложиться впечатление, что применительно и к тем дьякам, чья биография специально не исследована у Н.П. Лихачева, проблема решается столь же легко. В действительности, по нашим подсчетам, на основании твердых антропонимических данных и прямых указаний источников можно определить

социальное происхождение только примерно 40% дьяков и подьячих из числа тех, чьё происхождение поддаётся определению. В остальных случаях приходится прибегать к более трудоёмким методам, не дающим столь очевидного результата.

С другой стороны, Н.П. Лихачев определил лишь сословное происхождение дьяков, что только половина дела. Для построения полного социального портрета дьяков XVI в. необходимо определить их отношение к земле, главному средству производства феодального общества. Приведённые у Н.П. Лихачева данные о вотчинах и поместьях дьяков, представляют собой, по сути, случайную подборку и никак не обобщены. Впрочем, это замечание следует адресовать не лично Н.П. Лихачеву, а всей исторической науке его времени, которая в принципе мало места уделяла сюжетам подобного рода.

Ну, и, наконец, наверное, последнее. Из 312 дьяков и подьячих, чьи биографии приведены Н.П. Лихачевым, собственно дьяков 269. Подьячих, так и не ставших дьяками, только 43. При этом социальное происхождение определено лишь у троих[62]. Что опять возвращает нас к мнению Н.Н. Оглоблина о том, что выводы Н.П. Лихачева нуждаются в уточнении.

А.И. Маркевич, чья «История местничества» вышла в том же году, что и исследование Н.П. Лихачева, отмечал, что дьяки первоначально происходили из рядов духовенства и несвободных слуг, а с формированием слоя подьячих, из среды последних. Впрочем, ниже, на той же странице автор смягчил категоричность своего вывода: «Рекрутировалось оно [сословие подьячих - А.С.] довольно неопределённым образом: из детей духовенства, дворян и детей боярских, выехавших иноземцев, стрельцов, посадских людей и т.п.; лишь в половине XVII в. сословие подьячих достаточно обособилось, но и тогда были дьяки происхождением не из подьячих, а из дворян»[63]. При этом круг источников А.И. Маркевича не очень широк. Тезис о происхождении дьяков из числа несвободных слуг и духовенства подтверждается ссылкой, во- первых, на духовную вел. кн. Ивана Ивановича, опубликованную в первой части «Собрания государственных грамот и договоров», а во-вторых, на, ставший впоследствии хрестоматийным, пассаж Курбского из его «Истории о великом князе Московском». Происхождение части подьячих из числа посадских проиллюстрировано одним примером с отсылкой к грамоте из первого тома «Актов юридического быта». При этом А.И. Маркевич сообщает читателю лишь выводы, оставляя за кадром всю их аргументацию.

В 1889 г. рецензию на «Разрядных дьяков» Н.П. Лихачева опубликовал Д.А. Корсаков. Изложив собственные взгляды на возникновение приказов в контексте развития отечественной государственности, автор остановился, в том числе и на вопросе возникновения дьячества. Д.А.

Корсаков видел здесь, прежде всего, византийское влияние. Дьяки как «писцы, специалисты по письменной части» появляются одновременно с распространением христианства. Дьякон, заведовавший «церковным хозяйством и письмоводством» послужил прототипом для княжеского дьяка. Исходя из текстов великокняжеских духовных грамот, Д.А. Корсаков заключает: «Сначала княжеские дьяки вместе с тиунами (судьями) были людьми несвободными - княжими рабами, а затем мало по малу стали возвышаться в служебной иерархии, уступая

35

своё место писцов подьячим» .

На рубеже XIX - XX вв. о приказах и дьяках писали такие авторы как В.И. Сергеевич, Д.Я. Самоквасов, Б.И. Сыромятников, А.Н. Филиппов, В.М. Грибовский, П.Н. Милюков, А.С. Лаппо-Данилевский, Н.А. Попов, Н.Н. Оглоблин, И.И. Шимко, С.А. Шумаков, С.М. Середонин, С.Ф. Платонов, М.А. Дьяконов, С.К. Богоявленский, И.Я. Гурлянд, Ю.В. Арсеньев. С.А. Белокуров, Н.А. Рожков, М.М. Богословский, Е.Д. Сташевский, Н.П. Павлов-Сильванский, Н.Н. Дебольский, И.И. Вернер, С.Б. Веселовский, Л.М. Сухотин, А.М. Гневушев, А.И. Яковлев, В.И. Савва[64][65].

С.М. Середонин в своём исследовании о книге Джильса Флетчера полностью солидаризовался с мнением Н.П. Лихачёва, воспроизведя его выводы и аргументацию[66].

В.И. Сергеевич посвятил дьякам четвертую главу первого тома своей работы «Русские юридические древности». Всесторонне осветив эволюцию роли дьяков в государственном управлении, автор уделил некоторое внимание и теме их происхождения. В своих рассуждениях В.И. Сергеевич отталкивается от тезиса об изначальном статусе дьяков как великокняжеских холопов. Считая, что дьяки генетически связаны с писцами, упоминавшимися в летописях, повествующих о домонгольской эпохе, он указывает, что термин «дьяк» как составитель официальных документов известен из великокняжеских духовных, начиная с XIV в. [67][68] Дьяки XIV-XV вв. это холопы, вольноотпущенники, дворовые слуги, дети

39вольноотпущенников, духовенства и посадских .

Не изменилось происхождение дьяков и в XVI-XVII вв. Сложилось два правящих класса: старинный из бояр и детей боярских, потомков слуг вольных и новый, дьяков, вышедших из государевой дворни. Классы эти, по утверждению В.И. Сергеевича, не смешивались[69]. Ряды дьяков пополнялись детьми духовенства, посадскими и даже пашенными крестьянами (ссылка на указ 1641 г.). Отдельные случаи назначения дьяков из дворян, по мнению автора, не меняют

общего вывода. В дьяки шли представители самой захудалой части дворянства, потомки дворовых людей предшествующей эпохи. Здесь В.И. Сергеевич полемизирует с Н.П. Лихачевым, утверждая, что два случая пожалования в дьяки представителей княжеских фамилий, приведённые автором «Разрядных дьяков», интересны, но не влияют на общую картину. «В среду дворовых людей бояр постоянно поступали дети боярские. Но от этой примеси дворовые люди не становились же благородными; так и дьяки от примеси князей», - утверждал В.И. Сергеевич[70]. Он отметил, что дьяки владели вотчинами, а за службу жаловались поместьями[71]. Сведения автора о величине денежных и поместных окладов дьяков и подьячих относятся, в основном, к XVII столетию[72].

Д.Я. Самоквасов на основании, уже неоднократно использовавшихся его предшественниками великокняжеских духовных грамот, относил дьяков к категории несвободных слуг[73].

Н.П. Павлов-Сильванский коснулся вопроса о социальном происхождении дьяков в третьей части своего труда «Государевы служилые люди»: «Они составляли особый класс служащих, состоявший по преимуществу из лиц низкого происхождения. Ряды их до указа 1641 г. беспрепятственно пополнялись не только детьми духовенства, но и посадскими и крестьянами, «торговыми и пашенными людьми». Тем не менее, многие дворяне из незначительных или захудалых, «закосневших» родов, которые не могли выдвинуться службой в придворных чинах, избирали приказную службу» [74]. Из источников автор сослался только на известный труд Котошихина.

С.Б. Веселовский высказал своё мнение о социальном происхождении дьяков и подьячих в небольшой работе «Приказный строй управления Московского государства», опубликованной в 1912 г. Исследователь сформулировал два тезиса: «Большинство дьяков происходило из подьячих, выслужившихся после нескольких десятков лет приказной работы. Черную работу в приказах исполняли подьячие, набранные из «всенародства», больше всего из детей духовенства и посадских людей»[75]. В силу популярного характера работы, ссылок на источники у С.Б. Веселовского здесь нет. Тем не менее, не прислушиваться к мнению автора нельзя. Оно, явно, основано на обобщении определённого эмпирического материала. О накоплении в творческой лаборатории С.Б. Веселовского просопографического материала о дьяках и подьячих свидетельствует его знаменитый справочник.

И.И. Шимко в исследовании «Патриарший казённый приказ» пришел к выводу, что штат подьячих приказа «поддерживался переводом подьячих из других приказов и определением на приказную службу патриарших детей боярских или новых лиц»[76][77].

С.А. Белокуров в своём труде «О Посольском приказе» проблемы социального происхождения дьяков и подьячих не рассматривал, но он коснулся другой важной проблемы: о материальном обеспечении приказной бюрократии. Автор привел сведения о наличии у дьяков дипломатического ведомства земельных владений (правда только на одном примере и со ссылкой на Н.П. Лихачева), о размерах поместных и денежных окладов служащих Посольского 48приказа .

Д.Ф. Кобеко в своей небольшой работе не ставил вопроса о социальном происхождении дьяков и подьячих как корпорации, зато он ввёл в научный оборот ряд ценнейших данных о родственных связях А. и В.Я. Щелкаловых[78][79]. В этой связи исследование Д.Ф. Кобеко сохранило свою актуальность и до сего дня, хотя некоторые выводы автора и нуждаются в корректировке.

С.В. Рождественский в книге «Служилое землевладение в Московском государстве XVI в.», пожалуй, впервые выделил проблему землевладения дьяков в отдельный аспект исследования. Однако, автор лишь воспроизвел, обнаруженные им, сведения писцовых книг, не 50сделав соответствующего анализа и выводов .

Работа Н.Н. Оглоблина «Происхождение провинциальных подьячих в XVII в.» вышла в 1894 г. в сентябрьском и октябрьском номерах «Журнала Министерства народного просвещения». О том, к каким выводам пришёл исследователь, мы говорили выше при разборе «Разрядных дьяков». Н.Н. Оглоблин, в основном, опирался на прямые указания источников о социальном происхождении подьячих, черпая данные из делопроизводственных материалов Сибирского приказа и, иногда, Приказного стола Разряда. Естественно, при таких условиях, выводы автора базировались лишь на небольшой выборке из всего возможного материала[80]. Н.Н. Оглоблин взял только подьячих, только сибирских приказных изб и только за XVII в., разрешив лишь один и далеко не самый важный аспект проблемы социального происхождения служилой бюрократии XVI - XVII вв. В то же время, труд Н.Н. Оглоблина одно из немногих исследований в нашей историографии, где решение вопроса о социальном происхождении подьячих было поставлено отдельной задачей.

В советской историографии одной из первых работ, посвященных проблеме социального происхождения дьяков, стала статья С.К. Богоявленского «Приказные дьяки XVII в.»,

вошедшая в 1937 г. в первый том «Исторических записок». Безусловный вклад С.К. Богоявленского в исследование проблемы состоит, прежде всего, в том, что он, пожалуй, первым перешел от суммирования впечатлений, возникавших в процессе изучения источников, к подсчетам. Он определил численность дьяков на разных этапах развития приказного аппарата и высчитал примерный процент в их среде выходцев из дворян. Вывод С.К. Богоявленского однозначен: «дьяки набирались в основном из дворянской среды, только отдельные представители более крупного купечества и выходцы из среды духовенства вносили некоторую сословную пестроту в высшую приказную администрацию»[81]. Автор констатировал постепенное снижение на протяжении XVII столетия в среде дьяков доли выходцев из дворянства, от почти 90 % в начале столетия до менее чем двух третей в конце[82].

Говоря о соотношении подьяческой и дьяческой службы, С.К. Богоявленский констатировал их тесную взаимосвязь, придя к выводу, что из подьячих в дьяки «выдвигались по большей части лица, имевшие большие связи, реже - только зарекомендовавшие себя знатоками приказного дела. Обычно подьячий дворянин имел больше шансов занять дьячье место, чем не дворянин»[83]. В качестве аргумента в подтверждение тезиса о значении происхождения в приказной карьере автор привёл процент выходцев из дворянства в числе дьяков, получивших свой чин, минуя подьячество.

Вслед за Н.П. Лихачевым С.К. Богоявленский отметил, что сыновья дьяков обычно не следовали по стопам отцов, стремясь к чисто дворянской службе. Ещё одним путем интегрирования в дворянскую среду для дьячества были брачно-семейные связи, устанавливать которые дьякам позволяли их влияние при дворе и богатство[84]. Постановка С.К. Богоявленским вопроса о родственных связях дьяков была безусловным шагом вперед в разработке темы социального происхождения и социальной природы приказной бюрократии. Ранее об этом в очень небольшой работе «Родственные связи княжеских фамилий с семьями дьяков» высказался Н.П. Лихачёв. Однако автор ставил перед собой несколько иные задачи, не относящиеся к исследованию социального происхождения дьяков XVI в.: «Вопрос о родственных связях княжеских и вообще родословных фамилий с дьяками имеет значительный интерес; тщательное исследование его помогло бы и в решении более общего вопроса относительно того, как относилась Московская Русь к так называемым неравным бракам»[85].

С.К. Богоявленский, наверное, первым из исследователей наряду с сословным происхождением обратил внимание на имущественное положение дьяков. Он констатировал наличие у них трёх основных источников доходов: денежного жалования, земельных владений

и «кормления от дел». Автор пришел к выводу, что дьяки XVII в. были крупными землевладельцами. В структуре их имений преобладали вотчины[86].

В 1941 г. в 11 томе «Исторических записок» была опубликована статья Е.С. Зевакина «Подьячие Поместного приказа начала XVIII в.» В качестве основного источника автор использовал сказки, собранные с подьячих исследованного ведомства по поручению Разрядного приказа. Всего за 1706-1709 гг. было собрано 278 сказок. В методологическом отношении это был безусловный шаг вперёд. Пожалуй, впервые после Н.Н. Оглоблина вопрос о социальном происхождении подьячих решался на основе обработки достаточно крупного массива делопроизводственных документов. При этом бралось не целое столетие в истории приказа (при таком подходе автор не избегал выборочности анализируемого материала), а делался, как был одномоментный срез, позволявший выявить исследуемый предмет во всей его полноте.

Еще интересней выводы Е.С. Зевакина. По социальному происхождению автор разделил подьячих на 12 групп: приказные чины, священнослужители, посадские, дворяне, служилые люди по прибору, неизвестного происхождения, чины дворцовой службы, церковнослужители, дворовые люди, монастырские слуги, иноземцы, неслужилые чины. Это классификация, на наш взгляд, не до конца продумана. В ней дети дьяков попадают в одно группу с детьми приказных сторожей, а дети посадских вместе с детьми купцов гостиной сотни. Однако, в целом, такой метод вполне удачен. В итоге получается, что 25,5 % всех подьячих Поместного приказа в 1706-1709 гг. это дети подьячих, ещё 21,6 % дети священнослужителей, 10,1 % дети посадских. При этом из оставшихся 42,8 % подавляющее большинство тоже выходцы из «простого всенародства». Выходцев из дворян всего 7,8 %, дьяков 2,2 %, купцов гостиной сотни 0,4 %[87]. Невольно напрашивается вопрос: если большинство дьяков начинало службу в подьячих, а среди подьячих процент выходцев из дворянства не составлял и десятой части, то как дьячество в целом могло в основном формироваться из дворянской среды. Впрочем, вопрос этот в нашей историографии так и не был задан. В конце концов, Е.С. Зевакин взял подьячих только одного приказа и уже в начале XVIII в., а не в XVII и, тем более, не в XVI вв.

Кроме социального происхождения подьячих, Е.С. Зевакин, на основании тех же источников, рассмотрел вопрос об их землевладении. Исследователь рассмотрел материал с нескольких точек зрения. Он определил, что среди подьячих землевладельцами была примерно четверть, 24 %. В основном это дети подьячих, городовых детей боярских и

священнослужителей. При этом для подьячих выходцев из дворянства и дьячества наличие имений было обычно правилом. Автор выявил своеобразную зависимость между наличием

земельных владений у подьячего и его служебным рангом. Больше всего имений у старых подьячих. Распределив материал по формам земельной собственности, Е.С. Зевакин пришел к выводу, что для подьячих более типично обладание поместьями или (такие случаи встречаются более чем в два раза реже) сочетание поместий и вотчин. Географически землевладение подьячих тяготеет к Москве и прилегающим к ней уездам. По своим размерам подьяческие имения мелкие (менее 100 четв.) или средние (100-200 четв.). Более крупные имения редкость. Максимальный размер 350 четв. Самые большие земельные владения у старых подьячих[88].

С.Б. Веселовский после октября 1917 г. к теме социального происхождения дьяков и подьячих специально не возвращался. В одном из своих очерков по истории опричнины, написанном в 1945 г., автор коснулся вопроса о службе дьяческих сыновей: «Сыновья дьяков зачислялись во двор в чине жильца, и это было обычно пределом их карьеры. В исключительных случаях дьяческий сын, если его отец был из детей боярских, достигал чина стряпчего или стольника»[89]. В другом месте С.Б. Веселовский указывал на то, что московские и удельные князья, а также крупные бояре поручали различные хозяйственные должности холопам. В числе таких должностей упоминаются и дьяки. Автор привел несколько примеров происхождения дьяков великого князя[90].

В 1955 г. вышли тома «Очерков истории СССР», посвященные событиям конца XV - начала XVII в. и собственно XVII столетию. В первом из двух томов утверждается, что думные дьяки, появившиеся при Василии III, были представителями интересов растущего поместного дворянства[91]. Ниже отмечается применительно к первой воловине XVI в. «зарождение преемственности (наследственности) в приказной службе, получившей распространение позднее»[92][93]. Подводя итоги процесса развития приказной системы в середине XVI в., автор (интересующие нас разделы тома написаны А.В. Черновым) сформулировал вывод: «Набираемые из мелкопоместных служилых людей, преимущественно из детей боярских они обеспечивали проведение политики, отвечавшей коренным интересам класса феодалов. Широкое распространение наследственности или, во всяком случае, пожизненности приказной службы создавало в лице дьяков и подьячих зародыш бюрократии, получившей дальнейшее развитие в XVII в., в процессе укрепления самодержавия и расширения приказного

64управления» .

В томе «Очерков», посвященных истории XVII в., Н.В. Устюгов, автор раздела «Приказы» сформулировал похожий вывод: «Дьяки в большинстве происходили из дворянства

- московского и провинциального. Назначались в дьяки и дети духовенства и торговых людей. Даже дьяки, вышедшие из торговых людей, растворялись в дворянстве и становились родоначальниками дворянских фамилий»[94]. Применительно к подьячим автор заключал, что они «комплектовались из тех же общественных слоёв, что и дьяки, т.е. дворян, детей духовенства, из служилых людей по прибору и посадских людей»[95]. На вопрос о наследовании профессиональных обязанностей в среде дьяков Н.В. Устюгов отвечал скорее положительно, утверждая, что дети дьяков часто шли по пути отцов.

М.Н. Тихомиров, опираясь на данные духовных московских великих и удельных князей, относил дьяков XIV столетия к числу холопов, но, в тоже время, указывал, что служба посельских, тиунов, казначеев, дьяков роднила их с вольными слугами, помещая их «как бы на грани холопства с вольной службой» [96].

Н.П. Ерошкин, излагая историю возникновения приказной системы, отмечал, что дьяки были «неродовиты»[97].

А.К. Леонтьев, исходя из данных великокняжеских духовных грамот, отметил, что «в период феодальной раздробленности дьяки, как правило, были холопами»[98]. В XV в. состав дьяков меняется. Их ряды заполняют лица из числа мелких и средних феодалов. Здесь А.К. Леонтьев опирался в основном на выводы Н.П. Лихачева. Используя данные писцовых книг, разрядов и актов автор привёл целый ряд служилых фамилий, чьи представители известны и как дьяки и как дети боярские. А.К. Леонтьев отмечал, что дьяки бывали крупными землевладельцами[99][100][101]. «В конце XV - XVI вв. постепенно создаётся наследственная приказная бюрократия, обязанная своим возвышением великокняжеской власти, тесно связанная с

71поместным дворянством и служившая верной опорой самодержавию», - заключает автор . Дьяки из городского населения получали за службу поместья и вотчины и вливались таким образом в ряды дворянства. Вопроса о социальном происхождении подьячих А.К. Леонтьев специально не рассматривал, но отмечал, что для достижения дьяческого чина нужно было прослужить известное время в подьячих. Сократить этот срок могли только особые служебные

72

отличия .

В 1964 г. вышла книга А.А. Зимина «Опричнина Ивана Грозного». Предмет этого исследования обозначен в названии. Интересующей нас проблемы автор коснулся лишь попутно в связи с рассмотрением вопроса о составе представителей земского собора 1566 г.

«Дьяки, как мы видим, по своему социально-экономическому положению происходили, очевидно, из дворянской среды», - заключил А.А. Зимин[102][103]. Персонально указаны как выходцы 74

из дворянства пятеро и ещё трое охарактеризованы как происходившие из вотчинников и помещиков разных районов страны[104]. Зимин, опирался на наблюдения П.А. Садикова и С.Б. Веселовского и на прямые указания Тысячной книги и Дворовой тетради[105].

В 1971 г. вышла работа А.А. Зимина «Дьяческий аппарат в России второй половины XV - первой трети XVI в.» Она имела вид справочника, где в алфавитном порядке были приведены биографии всех дьяков исследованного периода. На сегодняшний день это наиболее полный список великокняжеских и удельных дьяков периода правления Ивана III и Василия III. В заключительной части работы А.А. Зимин обобщил собранный материал. Применительно к вопросу о социальном происхождении дьяков второй половины XV - первой трети XVI в. он в основном согласился с мнением Курбского о «писарях» как выходцах из «простого всенародства». Но общий вывод исследователя весьма осторожен: «К сожалению, с достаточной определённостью говорить, какой социальный слой дал основную массу дьяков, не представляется возможным»[106]Применительно к вопросу о землевладении дьяков, А.А. Зимин указал на то, что большинство дьяков получало в наследство от отцов поместья или вотчины и активно округляло свои владения, используя средства, накопленные в процессе государственной службы. Выявив, происходивший в первой трети XVI в., процесс складывания дьяческих семей, исследователь пришел к выводу о том, что дьяческая профессия становилась наследственной, а дьяческий штат приобретал корпоративную устойчивость[107][108].

В работе «Холопы на Руси» А.А. Зимин указывает дьяков в числе категорий холопов, относившихся к дворовой администрации. «Некоторые из холопов-дьяков занимали высокое положение», - отмечал автор. Представители холопской верхушки могли владеть землёй, пожалованной господином-холоповладельцем.

Р.Г. Скрынников высказал свою точку зрения на проблему социального происхождения дьяков так же в одной из своих работ об опричнине. Дьяки и многие подьячие (в том числе новгородские) происходили из мелкопоместных дворян и детей боярских, служилой мелкоты. В тоже время выходцы из дворян не могли полностью удовлетворить потребности государства в образованных людях. По сему, часть дьяков рекрутировалась из торгово-посадского населения, в особенности из богатого купечества. В качестве примера выходцев из дворян, сделавших

приказную карьеру, Р.Г. Скрынников приводит дьяков Н.А. Курцева, А.В. Безсонова, К.В. Румянцева, подьячих Г. Палицына, П. Рязанцева, А. Савурова. Из богатейшей новгородской купеческой фамилии происходил Ф.Д. Сырков. Приказная карьера, по мнению автора, зависела от происхождения: «Только в отдельных, очень редких случаях, высшие посты в приказной иерархии занимали, в силу исключительных дарований выходцы из простонародья». Тезис иллюстрирован двумя примерами: И.М. Висковатого и И.Г. Выродков[109].

Несколько интересных наблюдений над землевладением служилой бюрократии сделали авторы «Аграрной истории Северо-Запада России». Они отметили, что представители «служилой бюрократии», дьяки входили в первой половине XVI в. в состав относительно небольшой группы крупных помещиков. Подьячие же были мелкопоместными в силу своего служебного положения[110]. Сравнение писцовых книг конца XV и середины XVI вв. привело авторов к выводу, что новгородские подьячие владели поместьями в силу занимаемой должности, что сближает такие имения с кормлениями[111]. К сходному выводу пришла Н.Н. Масленникова по результатам анализа псковских писцовых книг. Она же обратила внимание на происхождение дьяков и подьячих, испомещённых в уездах Псковской земли. Применительно к двум подьячим был сделан вывод, что они происходили из помещичьих семей[112].

В 1973 г. отдельную работу, посвященную дьякам XVI в., написал С.О. Шмидт. Он разделил вопросы о «социальном положении» и происхождении дьяков и подьячих. «По своему социальному положению высшие приказные люди - не только дьяки, но и часть подьячих - принадлежали к дворянству», - заключил автор[113]. В качестве аргументов С.О. Шмидт привел известные данные о параллельной службе в дьяках и детях боярских представителей одних и тех же семей. Кроме этого, автор обратил внимание на текст Тысячной книги и Дворовой тетради, где одни и те же лица записаны и как дьяки и как дети боярские. «Очевидно, звание сына боярского покрывало должность приказных людей и приказная служба особо не оговаривалась», - полагает исследователь[114]. С.О. Шмид определил место дьячества в классовой структуре средневекового общества, отнеся их к числу «феодалов-землевладельцев».

Вопрос о происхождении дьяков XVI в., по мнению автора, не вполне ясен. В качестве полярных точек зрения исследователь привёл известные мнения Курбского и Н.П. Лихачева. В этой своеобразной «полемике» С.О. Шмидт встал на сторону мятежного князя, приведя в качестве аргумента мнения других его современников: Тимофея Тетерина и Михаила Татищева.

Конкретных примеров «демократического» происхождения дьяков XVI в. у автора немного, всего пять (Андрей Васильев, Щелкаловы, Клобуковы, Анфим Селиверстов и Федор Сырков)[115]. В то же время, к главным аргументам С.О. Шмидта нельзя не прислушаться. Высказывания Курбского, Тетерина, Татищева, конечно, суть их частные мнения, но в то же время они не могут не отражать определённого общественного стереотипа сознания (раз дьяк значит непременно человек низкого происхождения), сложившегося под влиянием объективных социальных реалий.

У С.О. Шмидта есть и другие ценные наблюдения и мысли. Он связывает возможный рост в среде дьяков и подьячих доли выходцев из «демократических» слоёв населения с расширением правительственного аппарата и возросшей потребностью в кадрах приказных людей в середине XVI в. Автор указывает на то, что дьячество было одним из способов проникновения в среду дворянства талантливых выходцев из непривилегированных социальных групп. Важным фактором здесь были родственные связи дьяков с «вельможной знатью». В то же время С.О. Шмидт пришёл к выводу, что обычными были семейные связи дьяческих фамилий между собой. «К середине XVI в. уже выделились такие фамилии, где были дьяками в двух-трех поколениях. Молодые люди из этих семей, как правило, начинали службу подьячими под руководством родственников или свойственников», - заключает автор. Пример, правда, приводится только один: служба в одной чети Федора Рылова и его зятя Дружины Владимирова[116].

Статья В.И. Корецкого «Новые материалы о дьяке Иване Тимофееве, историке и публицисте XVII в.» посвящена сравнительно узкому вопросу, но она интересна в методологическом отношении. Автор выстроил своеобразную «синтетическую» биографию приказного деятеля, связав воедино все известные факты о жизни Ивана Тимофеева. В.И. Корецкий реконструировал историю земельных владений знаменитого дьяка, выявил его родственные связи. Вывод о социальном происхождении историка и публициста автор сформулировал весьма сдержанно: «Наличие поместий в Малоярославце у Ивана Тимофеева в конце XVI в., затем перешедших к его сыновьям, а ранее родовых вотчинных владений, потерянных в опричнину, даёт возможность считать, что Иван Тимофеев происходил из среды подмосковных служилых людей». Ниже В.И. Корецкий уточнил, что Иван Тимофеев происходил «из подмосковной служилой мелкоты»[117]. Естественно, что вывод автора нуждается в уточнении, ибо служилое сословие в исследуемый период было весьма неоднородно в социальном отношении.

В.Б. Кобрин специально дьячеством не занимался, но в, то же время отметил, что дьяки и казначеи в середине XVI в. становились крупными вотчинниками. В качестве примера им были приведены земельные владения Н.А. Курцева[118].

В 1987 г. вышла книга Н.Ф. Демидовой «Служилая бюрократия в России XVII в. и её роль в формировании абсолютизма», где проблеме социального происхождения дьяков и подьячих посвящена практически полностью вторая глава. Анализируя предшествующую историографию, Н.Ф. Демидова указала на два важных методологических аспекта. Во-первых, при анализе формирования корпуса дьяков и, особенно, подьячих необходимо учитывать территориальные и временные особенности процесса. Во-вторых, следует максимально расширить круг используемых источников[119]. Исследовательница связала воедино вопросы о социальном происхождении дьяков и подьячих, отметив, что «основным является вопрос о комплектовании подьяческих кадров, тогда как вопрос о комплектовании дьячества производный»[120].

Н.Ф. Демидова отдельно проанализировала социальное происхождение столичных и уездных подьячих, разделив последних на территориальные группы. В хронологическом отношении материал поделен на две части: 10-е - 50-е и 60-е - 90-е гг. XVII в. Основной метод определения социального происхождения - анализ прямых указаний источников.

Согласно выводам Н.Ф. Демидовой подьячие московских приказов, в основной своей массе были либо потомственными приказными (сыновьями подьячих), либо происходили из духовного звания (сыновья священно- и церковнослужителей). Во второй половине XVII в. столичные учреждения в значительной мере пополнялись за счёт перевода подьячих из уездов. Определенное сожаление вызывает отсутствие в данном разделе работы цифровых подсчётов. Такие данные приведены только на начало XVIII в. и только по одному приказу - Поместному. Хотя, конечно, сложно полагать, что комплектование подьячими Поместного приказа в исследуемый период представляло собой какое-то уникальное явление. Скорее всего, ситуация с подьяческими кадрами в других приказах принципиально не отличалась. Н.Ф. Демидова определила, что почти две трети (61,7 %) всех подьячих Поместного приказа в начале XVIII в. были выходцами из приказной и духовной среды, ещё 17,7 % дают выходцы из числа служилых людей по прибору, холопов и посадских. Только 14,6 % всей исследуемой совокупности вышли собственно из дворянства, служилых людей по отечеству[121].

Подьячие местных учреждений разделены на три области: 1. Центральные, северные и частью понизовые районы европейской части страны; 2. Западные и юго-западные районы,

возвращенные в состав государства в результате военных действий, а также районы вновь строившихся в середине и второй половине XVII в. южных оборонительный линий; 3. Районы Сибири, пределы которой непрерывно расширялись на протяжении XVII в.

В Центре, на Севере и в понизовых районах европейской части страны в первой половине XVII в. в подьячие поступали губные, земские и таможенные дьячки, и площадные подьячие. Последние в свою очередь формировались из посадских, священников, пушкарских и стрелецких детей, сыновей самих площадных подьячих. В северных и поморских городах среди подьячих местных съезжих изб была значительна доля посадских людей. В приказных избах городов Центра ведущую роль играли потомственные подьячие. По наблюдениям Н.Ф. Демидовой «наследственные подьяческие группы в городах первой зоны превращались в особые социальные прослойки городского населения, занятого только приказной работой». Во второй половине XVII в. в Центре, на Севере и в понизовых районах европейской части страны доля выходцев из тяглых сословий в среде местных подьячих постепенно снижается, а роль подьяческих семей растет.

В западных и юго-западные районах, возвращенных в состав государства в результате военных действий, уездные съезжие избы комплектовались подьячими, в основном из числа местных служилых людей по прибору. В городах на южной границе в подьячие набирались преимущественно местные городовые дети боярские. К последней четверти XVII в. и здесь 93

складываются устойчивые группы потомственных подьячих.

В сибирских городах подьячие рекрутировались из рядов местных служилых людей по прибору, преимущественно казаков. Значительно реже в подьячие шли дети боярские. Из представителей тяглых сословий в приказные избы попадали представители промышленных людей, формировавшихся, в свою очередь, из посадских людей и, возможно, черносошных 94

крестьян .

Общий вывод Н.Ф. Демидовой о социальном происхождении подьячих таков: «Если для подьяческого мира Москвы наиболее типичным был приток в приказы выходцев из сложившихся здесь приказных семей, городового дворянства и духовенства, то для съезжих изб в нём наблюдаются существенные территориальные отличия. Для городов Севера и Центра служилые элементы в нём играли второстепенную роль, а на первое место выступали тяглые городские слои. Для приказных изб остальных частей страны ведущими были служилые круги: служилые люди по прибору для западных и сибирских городов; служилые люди по отечеству для южных городов. К концу века имело место несомненное сглаживание этих различий, более четкое определение и унификация социальной базы комплектования, в которой ведущее место [122][123]

стали занимать приказные семьи»[124][125]. Это заключение могло бы быть практически бесспорным, будь оно снабжено соответствующими подсчётами. Но в силу трудоёмкости такой задачи, она может быть решена только на основании комплекса исследований по отдельными городовым съезжим избам, а это пока дело будущего.

Анализ социального происхождения дьяков был сделан Н.Ф. Демидовой на основании широкого круга источников. В результате получилось, что в первой половине XVII в. 87,1 % дьяков составляли, пожалованные из подьячих; 16,4 % выходцы из дворянства (9,1 % из столичного и 7,3 % из городового); из гостей и торговых людей 0,9 % из «разночинцев» 1,8 %. Во второй половине того же столетия доля бывших подьячих среди дьяков остаётся практически неизменной - 88,1 %. Выходцев из дворянской среды становится всего 4,3 % (4 % из столичного и 0,3 % из городового). Из гостей и торговых людей 1 %, из «разночинцев» 5,9 %96.

Далее в рассуждениях Н.Ф. Демидовой происходит странный логический сбой. Автор справедливо отмечает, что «приводимые в боярских книгах и списках сведения относительны, так как дают скорее служебную, чем социальную характеристику». «Достаточно вспомнить, что подьячие, на базе которых в основном вырастает дьячество XVII в., являлись пестрой по своему происхождению средой». Вспомнить и обратиться к вышеизложенному материалу о подьячих. Материалу, который показывает, что, несмотря на наличие среди подьячих определенной доли выходцев из дворянской среды, тон там задавали потомственные приказные и лица, происходившие из разных социальных групп не связанных с дворянской средой. Вместо этого Н.Ф. Демидова возвращается к цифрам С.К. Богоявленского: «Попытка преодолеть ограниченность сохранившихся документов была сделана в статье С.К. Богоявленского, который положил в основу исследования вопроса о происхождении дьяков источники родословного характера»[126]. Остаётся загадкой, что это за особые «источники родословного характера» и как они могут содержать информацию совершенно отличную от той, которую даёт делопроизводственная документация приказов.

С.К. Богоявленский утверждает, что «если в 1628 г., когда были ещё живы многие из старых дельцов, дьяков несомненно дворянского происхождения было 79 %, то в год смерти царя Михаила таковых дьяков было 66 %»[127]. По подсчётам Н.Ф. Демидовой в 1624-1660 гг. из 110 дьяков, чьё происхождение определимо, 1 пожалован из патриарших дьяков, 88 из подьячих (86 московских, 2 городовых), 18 из дворян (стольников, стряпчих, московских дворян, жильцов, городовых дворян), 1 из гостей и торговых людей, 2 из дворцовых

служителей[128]. Если прав С.К. Богоявленский, то дьяков, выходцев из дворян должно быть примерно от 87 (79 % от 110) до 72 (66 % от 110) человек. То есть к 18 дьякам, выходцам из дворян у Н.Ф. Демидовой необходимо прибавить ещё 69 или 54 человека. Откуда они могут взяться? Явно не из гостей, торговых людей и дворцовых служителей. Из патриарших дьяков или подьячих. Если один бывший патриарший дьяк был выходцем из дворянства, то 53-68 подьячих из 88 должны также происходить из дворян. Это 60-77 %. Такие пропорции явно противоречат выводам самой Н.Ф. Демидовой об источниках формирования столичных и провинциальных подьячих.

По подсчетам С.К. Богоявленского в 1682 г. среди дьяков было 53 % выходцев из дворянства, 1688 г. - 64 %, «среди назначенных Петром дьяков не менее 60 % несомненных дворян»[129]. По данным Н.Ф. Демидовой из дьяков, служивших в приказном аппарате в 1661­1700 г. социальное происхождение определимо у 303. Из этого числа из рядов дворянства происходили 13 человек (4,3 %), двое пожалованы из патриарших дьяков (0,7 %), 267 из подьячих (88,1 %), из гостей и торговых людей трое (1%), 18 (5,9 %) из митрополичьих приказных, ямских приказчиков, переводчиков, стрельцов, дворцовых служителей, певчих дьяков, холопов. 53, 60, 64 % от 303 это примерно 161, 182 и 194 чел. Если оба патриарших дьяка суть выходцы из дворянства, то среди подьячих должно происходить из дворян 146, 167 и 179 чел., то есть 55, 63 и 67 %. Такие цифры расходятся в несколько раз с итогами подсчётов С.Е. Зевакина и А.В. Чернова и наблюдениями Н.Ф. Демидовой.

Думается, что вывод напрашивается сам собой: подсчёты С.К. Богоявленского ошибочны, а, основанные на них выводы не верны. Дело либо в характере источников, использованных автором, либо в методике их обработки. Полагаем, что верно последнее. Предположение Н.Ф. Демидовой об особых «источниках родословного характера» не подтверждается. При внимательном прочтении разбираемой работы С.К. Богоявленского видны только те же источники, что и у других исследователей. Во-первых, это делопроизводственные материалы приказов: столбцы Разрядного приказа; «Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках» (Т.1, СПб., 1884); Приказные дела старых лет; дела Посольского приказа, во- вторых, боярские книги и списки, в-третьих, разрядные книги.

Похоже, что суть дела содержится в следующем тезисе С.К. Богоявленского: «Даже при беглом ознакомлении со списками подьячих московских приказов нельзя не заметить множества дворянских фамилий, притом не только из мелкого провинциального дворянства, но и из таких дворянских родов, представители которых постоянно попадаются в списках

московских чинов»[130]. По всей видимости, автор с излишним доверием отнесся к антропонимическим совпадениям, не критически причислив всех однофамильцев-дьяков к родственникам однофамильцев-дворян.

С.К. Богоявленский вполне осознавал несовершенство такого метода, отмечая, что «исследователь стоит перед опасностью слишком довериться фамильному прозвищу». Полагаем, что пренебречь этой «опасностью» автора заставили два обстоятельства. Во-первых, авторитет Н.П. Лихачёва. Если дьяки XVI в. в основной массе своей происходили из дворян, то и дьяки рубежа XVI-XVII вв. (С.К. Богоявленский, напомним, начинает свои подсчёты с дьяков царя Бориса) должны иметь примерно те же источники комплектования. Во-вторых, свою роль сыграла известная память от 7 декабря 1640 г. в Разрядный приказ из Дворца. «Если подьячих нельзя брать из детей духовенства, из торговых и пашенных людей, то какие же остаются сословия, для которых открыт доступ к подьяческой должности? Это - дворяне, дети приказных людей, служилые люди по прибору, т.е. стрельцы, пушкари и пр., казенные мастера и ремесленники и, наконец, гулящие люди. Последние, конечно, совершенно не могли попасть в приказные, служилые по прибору и казённые ремесленники тоже не могли, за немногими исключениями, выделять из своей среды приказных людей. Следовательно, фактически доступ к приказной службе открывался только для дворян и для детей приказных служащих. Но последний разряд был немногочисленен», - делает вывод С.К. Богоявленский[131][132]. Автор, таким образом, сам себе запрограммировал конечный вывод и, естественно, получил искомый результат.

С.К. Богоявленский был отчасти прав только в отношении думных дьяков. По подсчётам Н.Ф. Демидовой из 17 думных дьяков первой половины XVII в. 6 выходцев из московского дворянства, 2 из городового, 2 из гостей. «Для 7 человек твёрдых данных о их дворянских связях не найдено, однако косвенные свидетельства в пользу этого имеются». Во второй

103 половине столетия 15 из 23 думных дьяков суть потомственные приказные.

Третья глава книги Н.Ф. Демидовой целиком посвящена имущественному положению приказных людей. Автором были исследованы такие аспекты проблемы как землевладение, денежное и натуральное жалование и «кормление от дел» применительно к дьякам, московским и местным подьячим.

Н.Ф. Демидова констатировала наличие у дьяков и подьячих поместий и вотчин, выделив различные способы приобретения последних. Выявленные имения были сгруппированы автором по размерам. Было сделано несколько временных срезов, что позволило выявить динамику развития дьяческого землевладения. Конкретная дата (1638, 1665, 1678, 1679-1680,

1699-1700) определялась наличием соответствующих источников. Ещё одна группировка была произведена по географическому признаку.

Н.Ф. Демидова отметила, что в силу принадлежности дьяков и подьячих к служилому сословию наделение их поместьями было нормой. Как и среди других служилых чинов среди дьяков и подьячих преобладали мелкие и средние землевладельцы. Наибольшими земельными богатствами обладали думные дьяки. Подьячие были обеспечены поместьями и вотчинами в меньшей степени, чем дьяки. Столичные подьячие были в этом плане зажиточнее провинциальных. Географически землевладение столичных приказных людей тяготело к Москве и соседним с ней уездам, а для провинциальных подьячих - к месту их постоянной службы. Во второй половине XVII столетия всё более проявляется тенденция к уменьшению дьяческого, а, особенно, подьяческого землевладения. Увеличивается доля приказных людей, не имевших во владении ни поместий, ни вотчин. «Численно же подавляющее большинство членов приказной группы по существу не включалось в структуру господствующего класса феодалов, хотя и сохраняло на протяжении всего века сословные права на вступление в его ряды[133]. Процесс отрыва дьяческой службы от её земельного обеспечения получил завершение в начале XVIII в. после прекращения пожалования поместных земель»[134].

Проблема землевладения дьяков и подьячих решена Н.Ф. Демидовой, на наш взгляд, лишь в общих чертах. Этот аспект истории служилой бюрократии должен стать предметом отдельного исследования, в процессе которого не обойтись без использования комплекса писцовых и переписных книг и актовых материалов. Таким образом, например, можно компенсировать, отмеченное Н.Ф. Демидовой, отсутствие сводных данных о подьяческом землевладении первой половины XVII в.[135]

А.П. Павлов уделил внимание проблеме социального происхождения дьяков конца XVI - начала XVII вв. в большой статье «Приказы и приказная бюрократия (1584-1605 гг.)». В своих построениях он опирался на заключения Н.П. Лихачева и С.К. Богоявленского: «Исследователи (Н.П. Лихачев, С.К. Богоявленский и др.) убедительно показали, что дьяки отнюдь не были особо худородной, «разночинной» по происхождению группой служилых людей, а в подавляющем своём большинстве происходили из дворянской среды»[136]. В подтверждение данного тезиса А.П. Павлов привел, прежде всего, данные Тысячной книги и Дворовой тетради, выявив в тексте этих источников 43 фамилии, представители которых служили в дьяках. Автор отметил, что до пожалования в дьяки дворовыми детьми боярскими были Андрей и Василий Щелкаловы, что Дружина Петелин происходил из старинной служилой фамилии (ссылка на

Н.П. Лихачева). А.П. Павлов впервые для решения интересующей нас проблемы использовал данные боярских списков, введенные в научный оборот А.Л. Станиславским. По сведениям этих источников автор определил, что 14 дьяков царя Бориса до перехода на приказную работу служили в выборных дворянах и жильцах[137].

А.П. Павлов, наверное, первым из исследователей не ограничился простой констатацией того, что дьяки были выходцами из дворянской среды. Исходя из очевидного тезиса о неоднородности дворянства, автор попытался определить тот чин в служилой иерархии, который дал наибольшее количество дьяков. А.П. Павлов сравнил данные о карьерах самих дьяков и их детей. Вслед за Н.П. Лихачевым и С.К. Богоявленским он пришел к выводу о том, что сыновья дьяков сравнительно редко выбирали приказную работу. В основном они шли на службу в жильцы и выборные дворяне, а дети наиболее видных дьяков попадали в ряды столичного дворянства. При этом отечество, по мнению А.П. Павлова, не играло здесь определяющей роли. В состав членов Государева двора дети дьяков попадали независимо от происхождения родителей. Общий вывод автора таков: «Таким образом, в социальном плане дьяки конца XVI - начала XVII в. были тесно связаны с теми слоями дворянства, которые занимали промежуточное положение между столичными чинами двора и уездным дворянством, - с жильцами и выборными дворянами»[138].

Н.М. Рогожин в своих очерках о главах дипломатического ведомства второй половины XVI в. коснулся вопроса о происхождении И.М. Висковатого и братьев Щелкаловых. В одном случае автор лишь мимоходом отметил, что Иван Михайлович был человеком «худородным», в другом - прибег к более развёрнутой аргументации. Опираясь на известную челобитную Михаила Татищева, Н.М. Рогожин заключил, что Андрей и Василий по своему происхождению не были связаны со средой дворян и детей боярских[139].

Исследование О.А. Шватченко посвящено проблемам развития вотчинного землевладения первой трети XVII в. Обследовав массив писцовых книг, автор сделал интересные наблюдения, в том числе, и над землевладением дьяков и подьячих. О.А. Шватченко подсчитал количество вотчин (а также четей земли и дворов в них), принадлежавших представителям служилой бюрократии. Среди имений преобладали купли[140].

Родовые вотчины дьяков располагались в 25 уездах, в основном, в центральных уездах Нечерноземного центра с максимальной концентрацией в Дмитрове, Клину, Московском и

Ростовском уездах. За пределами Нечерноземья родовые вотчины дьяков отмечены только в Рязани[141].

Вотчины подьячих размещались в 10 уездах. Наибольшая концентрация родовых владений подьячих характерна для Дмитровского и Московского уезда. Абсолютное большинство вотчин сосредоточено в Замосковском крае, основная масса дворов - в Вяземском уезде. За пределами Нечерноземья вотчины подьячих встречаются в Вязьме, Рязани и Шацке[142]. География выслуженных вотчин, пожалованных дьякам и подьячим за «осадные сидения» подчинялась тем же закономерностям[143].

В современной исторической науке в целом сохраняются традиционные подходы к анализируемым нами проблемам. А.П. Павлов вернулся к вопросу о социальном происхождении дьяков в своей монографии, вышедшей уже в постсоветский период. Основу главы «Приказы и дьячество» составила статья 1988 г., выводы которой были развиты и дополнены. По мнению А.П. Павлова, происхождение дьяка было важным фактором карьерного роста: «Преимуществами служебного продвижения пользовались дьяки, происходившие из видных дворянских фамилий и служившие прежде в составе двора в качестве выборных дворян и жильцов. Но в отличие от боярской в дьяческой среде фактор «родовитости» был вовсе не обязательным для служебного продвижения»[144].

Обобщая данные о роли дьячества в политической жизни страны, А.П. Павлов пришел к важному заключению: «Служилая знать ... и дьячество в рассматриваемый период выделились, таким образом, в особую правящую привилегированную группировку, в руках которой находились главные нити административного управления страной. Не случайно, поэтому представители знати часто искали дружбы с дьяками, а наиболее видные дьяки роднились с представителями знатных княжеских и боярских фамилий»[145]. Впрочем, последний тезис, к сожалению, так и не был развит. Автор ограничился ссылкой на Н.П. Лихачёва.

И. Граля посвятил свою монографию деятельности дьяка Ивана Михайловича Висковатого, рассмотрев, наряду с другими проблемами, и вопросы социального происхождения и имущественного положения известного дипломата. Автор тщательно разобрал и отверг гипотезу о происхождении дьяка из рода кнн. Мещерских[146]. Переходя от частной проблемы к общей, И. Граля сделал краткий обзор историографии социального происхождения дьяков XVI в. и присоединился в итоге к точке Н.П. Лихачёва. Аргументация

С.О. Шмидта была подвергнута им критическому разбору[147]. Развивая доводы своих предшественников, И. Граля привлёк данные о родственных связях дьяков (правда уже давно известные, выявленные ещё Н.П. Лихачёвым и А.Ф. Кобеко). Впрочем, вывод исследователя об «обилии брачных связей между представителями слоя дьяков и московский аристократии», представляется нам слишком сильным. Шесть дьяков (И.Е. Циплятев, В. Долматов, Меньшик Путятин, Б.И. Сукин, А.Я. и В.Я. Щелкаловы) ещё не обилие и не все их свойственники аристократы (например, Чепчуговы). Хотя в целом данный методологический подход, безусловно, весьма плодотворен. Брачно-семейные связи один из индикаторов социального статуса человека.

И. Граля проанализировал список лиц, одаренных на Пасху в марте 1548 г. новгородским архиепископом Феодосием, и список участников земского собора 1566 г. В результате автор пришёл к выводу, что большая часть дьяков, перечисленных в этих источниках, выходцы из дворянства[148]. Из рядов мелкого и среднего дворянства рекрутировались и подьячие. Чему И. Граля привел ряд примеров[149]. В конечном итоге исследователь заключает, что Иван Михайлович Висковатый и его брат Третьяк были выходцами из среды детей боярских[150].

Анализ сословного происхождения польский учёный соединил с определением имущественного положения дьяка. И. Гралей на основании актов и писцовых книг были выявлены земельные владения Висковатого, выяснена их география, происхождение, величина[151][152]. Поставив вопрос шире, автор попытался дать ответ на вопрос об имущественном статусе дьяков как чиновной группы. Исследователь дал меткую оценку общего состояния историографии данной проблемы: «Историографические сведения в области экономической активности представителей московской бюрократии XV - XVII вв. ограничиваются маргинальными замечаниями, сделанными попутно с исследованиями по совершенно иной проблематике». По собственным наблюдениям И. Грали «многие представители чиновничьей элиты в эпоху царствования Ивана IV имели значительные состояния, как в виде земельных

123владений, так и денежных капиталов» .

Рассуждая о географическом расположении имений Висковатого, И. Граля поставил интересный вопрос о тех уездных группах детей боярских, которые в исследуемый период

были основным кадровым резервом дьячества. Исследователь пришел к выводу, что это, прежде всего, дети боярские Московского и Переславского уездов[153].

Небольшая, но весьма интересная работа А.А. Булычева была посвящена генеалогии дворян Каменских и Курицыных. Полагаем, что вопрос о происхождении дьяков Курицыных из числа потомков Ратши можно считать окончательно решенным[154].

С.Н. Богатырев всесторонне исследовал родственные и служебные связи Я.С., А.Я. и

В.Я. Щелкаловых. Выводы автора о принадлежности дьяков к тем или иным политическим группировкам представляют собой, скорее, гипотезы, чем указания на факты. В то же время анализ С.Н. Богатыревым родственных связей Щелкаловых заслуживает самой высокой оценки. Автор не только систематизировал все уже известные факты, увязав воедино карьеры нескольких служилых фамилий, но и ввёл в научный оборот новые данные[155].

В 1996 г. вышла новая книга О.А. Шватченко. Автор продолжил свои изыскания в области вотчинного землевладения, перейдя к реалиям второй и последней третей XVII века. На основании данных переписных книг было проанализировано состояние вотчинного землевладения разных чинов служилых людей, в том числе думных, приказных и патриарших дьяков и подьячих (без учета деления на столичных и уездных). О.А. Шватченко учёл общее количество вотчин, находившихся во владении того или иного разряда приказных людей, число в них дворов и душ мужского пола[156]. Эти величины сравниваются с суммарными данными по всему вотчинному землевладению в целом. В качестве хронологических вех избраны даты валовых переписей: 1646 и 1678 гг.

О.А. Шватченко объединяет думных дьяков с боярами, окольничими и думными дворянами в одну группу «думные чины» и в части выводов рассуждает о тенденциях развития вотчинного землевладения всей группы в целом. Читатель при таком подходе, естественно, лишён возможности проследить динамику эволюции землевладения собственно думных дьяков. Впрочем, автор и не ставит перед собой такой задачи. Выделение группы думных чинов вполне логично. Остаётся не ясным признак, на основании которого объединены вместе дьяки, подьячие, дворцовые служители и царицына двора дети боярские. О.А. Шватченко делает вывод: «Вотчинное землевладение приказной бюрократии, дворцовых служителей и царицына двора детей боярских было весьма незначительным»[157]. Сравнивая данные 1646 и 1627 г., автор

отметил сокращение количества вотчин приказных дьяков и подьячих[158]. К 1678 г. число вотчин дьяков увеличилось, подьячих осталось практически без изменений[159].

О.А. Шватченко проанализировал географию вотчинного землевладения дьяков и подьячих. Согласно выводам автора, вотчины думных и приказных дьяков концентрировались, в основном, в Московском уезде. Применительно к подьячим эта тенденция тоже есть, но она менее выражена[160].

Оценивая труд О.А. Шватченко в целом, следует отметить, что выводы автора о тенденциях развития вотчинного землевладения дьяков и подьячих несколько односторонни. Мало что даёт в исследовательском плане простая констатация увеличения или уменьшения абсолютного числа вотчин различных приказных чинов. Очевидны, на наш взгляд, и не требуют для доказательства обсчёта большого массива переписных книг такие истины как незначительность доли вотчин дьяков и подьячих в общей массе вотчинного землевладения служилых людей всех чинов. В методологическом отношении более продуктивен подход Н.Ф. Демидовой.

Предметом исследования Ю.Г. Алексеева явились основные звенья формирующегося государственного аппарата великого княжения Московского XIV - XV вв. В том числе автор уделил большое внимание деятельности дьяков и подьячих, рассмотрев наряду с другими проблемами и вопрос об их социальном происхождении. В процессе решения этой задачи Ю.Г. Алексеев проанализировал большой объём самых разнообразных источников (вплоть до эпиграфических). В одном из приложений исследователь разместил, составленный им, наиболее полный на сегодняшний день список дьяков и подьячих Ивана III, дополняющий данные справочников С.Б. Веселовского и А.А. Зимина. Впрочем, и список Ю.Г. Алексеева нуждается в уточнении и дополнении. С одной стороны, в перечень вошли лица, чья принадлежность к дьячеству откровенно сомнительна[161]. С другой стороны вне списка остался целый ряд несомненных дьяков и подьячих. Например, автор, по какой-то причине, совершенно не учел информацию о дьяках и подьячих, содержащуюся в новгородских писцовых книгах, источнике, давно введенном в научный оборот.

Опираясь на данные духовных грамот вел. кнн. Ивана Ивановича и Дмитрия Ивановича, Ю.Г. Алексеев проследил начальные этапы эволюции социального происхождения великокняжеских дьяков во второй половине XIV в.: от несвободных слуг к канцелярским деятелям, уже обретшим свободу, но ещё не вошедшим в состав служилых землевладельцев[162].

Автор собрал и обобщил максимально возможный объём просопографических сведений о дьяках XIV - XV вв. Отметив случаи наследования дьяческого статуса внутри отдельных

семей, проанализировав имеющиеся данные о родственных связях дьяков, Ю.Г. Алексеев констатировал, что «уже в середине XV в. дьячество составляет определённый социальный слой, связанный родством, свойством и знакомствами»[163]. Примерно с первой половины XV столетия исследователь прослеживает начало процесса постепенного превращения дьячества из слуг в феодалов. «Дьяк этого времени - землевладелец средней руки, либо выходец из среды вотчинников, либо феодал в первом поколении, сколачивающий свою вотчину путем приобретений у разных лиц и (или) княжеских пожалований ... Дьяк - доверенное лицо князя, он связан родством и свойством с семьями «настоящих» феодалов - родовитых служилых людей»[164].

Во второй половине XV в. Ю.Г. Алексеев отмечает появление в среде дьячества выходцев из родословных служилых фамилий, констатирует, что «сыновья и внуки дьяков Ивана III не наследовали профессию отцов, а превращались в детей боярских»[165]. Автор собрал данные о вотчинах и поместьях дьяков исследуемой эпохи[166]. К сожалению, этот материал остался практически необобщенным. Попытки выявить какие-то тенденции в развитии дьяческого землевладения Ю.Г. Алексеев так и не предпринял.

Его общий вывод о социальном происхождении дьяков второй половины XV - начала XVI вв. сформулирован так: «именно в это время начинается сращивание - личное и генеалогическое - дьячества с вотчинно-служилым сословием. Это важнейшее социально­политическое отличие дьяков Ивана III от дьяков его отца и тем более деда»[167][168].

Просопографические сведения о дьяках и подьячих Лжедмитрия II обобщил И.О. Тюменцев. В итоге получилось, что тушинский приказной аппарат составляли выходцы из

139

городовых дворян, торговых людей и поповичей .

Диссертация М.М. Бенцианова, защищённая в 2000 г., посвящена проблемам эволюции Государева Двора. Попутно автор высказал и своё мнение о социальном происхождении дьяков. Опираясь на данные великокняжеских духовных, мнение Ю.Г. Алексеева и сведения

С.Б. Веселовского о происхождении дьяка Алексея Стромилова, М.М. Бенцианов полагает, что многие дьяки конца XIV - первой половины XV вв. были выходцами из рядов духовенства, состояли в родстве с тиунами и другими лицами, заведовавшими княжеским хозяйством[169]. Во второй половине XV в. дьяки вошли в состав Государева двора.

М.М. Бенцианов сделал небольшой (6 авторов) обзор историографии социального происхождения дьяков, присоединившись в конечном итоге к мнению Н.П. Лихачева[170]. Автор полагает, что мнение о «демократическом», недворянском происхождении дьяков сложилось, в основном, под влиянием высказываний кн. А.М. Курбского, Т.И. Тетерина и М.И. Татищева. Местнические пасквили, по мнению М.М. Бенцианова, здесь главный и весьма ненадёжный источник. Автором приведены краткие сведения о дворянском происхождении 23 дьяков второй половины XV в. и 33 дьяков первой трети XVI в. Выходцами из дворян были и дьяки удельных князей (10 человек из 5 уделов)[171]. Последнее замечание весьма ценно. М.М. Бенцианов, пожалуй, стал первым из исследователей, коснувшихся вопроса о социальном происхождении удельных дьяков.

Потомки дьяков становились детьми боярскими. Здесь М.М. Бенцианов опирался на известный разряд новгородского похода 1495 г. и Дворовую тетрадь[172]. «Виднейшие из дьяков с помощью брачных связей породнились с наиболее знатными, аристократическими фамилиями Русского государства, в том числе и с членами Боярской Думы. К середине XVI в. дьяки сами стали проникать в состав Боярской Думы, что ещё более усиливало притягательность этого звания для рядовых детей боярских», - заключает автор[173]. Впрочем, ниже М.М. Бенцианов констатирует, что при передаче должностей дьяков торжествовал семейный принцип (17 дьяков первой половины XVI в., чьи отцы также служили дьяками; 6 дьяческих кланов)[174].

По мнению М.Е. Бычковой «верхушка дьяческой среды XV в. - чаще всего младшие линии боярских родов, тесно связанные родством с придворной средой»[175]. В качестве примера приведена карьера трех поколений семьи Циплятевых. Автором были также рассмотрены родственные связи фамилии Гусевых. В итоге М.Е. Бычкова пришла к следующему выводу: «Для дьяческих семей конца XV - начала XVI в. характерны близкие родственные отношения с боярскими родами, тесно связанными с московским домом и его уделами»[176]. Для неродословных дворянских фамилий служба в дьяках была путём к карьерному росту. Так

возвысились фамилии Лихачёвых и Апраксиных. Последних М.Е. Бычкова считает потомками дьяка вел. кн. Рязанского Андрея Ярца Никитина[177].

Будучи признанным знатоком в области источниковедения родословных книг, М.Е. Бычкова именно их данные положила в основу своих выводов. Родословные книги как источник по истории социального происхождения и родственных связей дьяков XV - XVI вв. используются исследователями пока явно недостаточно. В то же время заключения М.Е. Бычковой представляются нам недостаточно обоснованными. О том, что Владимир Елизарович Гусев не был дьяком, писал ещё С.Б. Веселовский[178]. Тезис о том, что Андрей Ярец предок Апраксиных, М.Е. Бычковой, на наш взгляд, так и не удалось доказать. Одних же Циплятевых недостаточно для того что бы считать правилом происхождение дьяков из младших линий боярских родов, а родственные связи дьяческих и боярских фамилий распространённой практикой.

В 2002 г. была защищена кандидатская диссертация С.В. Шишкова «Дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов. Опыт реконструкции политической биографии». Вопрос о родственных связях дьяков был выделен в одну из самостоятельных задач исследования: «Большое значение играли родственные и семейные связи: первичная социализация и профессиональная подготовка из-за отсутствия специальных учебных заведений проходили, как правило, в семье. Успех служебной карьеры приказного чиновника только в исключительных случаях определялся только личными качествами, но, в основном, зависел от наличия и уровня родственных связей»[179].

В вопросе о происхождении дьяков XVI в. С.В. Шишков, ссылаясь на работы А.А. Зимина, А.П. Павлова и И. Грали, следует одной из традиционных точек зрения: в дьяческую службу в подавляющем большинстве шли выходцы из семей мелких и средних служилых землевладельцев[180].

В соответствии с задачами исследования, С.В. Шишков подробно разобрал происхождение и родственные связи своего героя, но, к сожалению, внёс в проблему мало нового, так как использовал в своей работе источники в основном известные ещё со времен Д.Ф. Кобеко. В целом же, ясно, что на примере биографии только одного дьяка невозможно решить проблему значения родственных связей в деятельности служилой бюрократии в целом.

О.В. Новохатко, прежде всего, обратила внимание на неоднородность «сословия приказных людей»: «Между его верхушкой - думным дьячеством - и приказными дьяками и подьячими, а также между двумя последними категориями существовал значительный разрыв,

как в имущественном отношении, так и в положении на иерархической лестнице». Дьяки и подьячие происходили из служилых людей по отечеству, духовенства, торговых и посадских людей, служилых людей по прибору. «Неродовитость» дьячества была важным фактором, влиявшим на родственные связи дьяков. Они роднились с дворянскими семьями с целью закрепить своё положение в рядах служилого сословия[181].

Интересные наблюдения над социальным происхождением дьяков и подьячих, служивших в Новгороде, сделал А.А. Селин. Он отметил, что местная приказная бюрократия, ранее представленная исключительно приезжими москвичами, примерно с середины XVI в. начинает пополняться новгородцами, местными помещиками и своеземцами[182]. А.А. Селин привёл целый ряд примеров службы в дьяках и подьячих новгородских детей боярских, отметил складывание кланов потомственных приказных. Однако общего вывода о происхождении новгородских дьяков и подьячих исследуемого периода автор не сделал. Это не входило в число задач исследования А.А. Селина[183].

М.М. Кром основное внимание уделил роли дьяков в упралении государством в период малолетства Ивана Грозного. Для нашей темы особенно ценная, предпринятая автором, реконструкция корпуса дьяков и подьячих избранной эпохи[184].

В последние годы исследователи стали часто обращаться к реконструкции биографий отдельных представителей приказной бюрократии. Макарий (Веретенников) посвятил свою работу дьяку Ивану Григорьевичу Выродкову. На основании анализа информации о вкладах Выродковых в Троице-Сергиев монастырь автор осторожно заключил, что Иван Григорьевич «по своему происхождению он был связан с дьяческой средой»[185].

И.Г. Пономарёва предприняла попытку жизнеописания великокняжеского дьяка Степана Бородатого. В частности она высказала соображения о его родственных связях, попытавшись конкретизировать сведения о зяте дьяка Иване Дмитриевиче. И.Г. Пономарева дала оценку уровня материального благосостояния Степана Бородатого[186].

Ю.Д. Рыков посвятил дьякам две статьи биографического жанра. Дьяк Путила Митрофанов, по мнению автора, происходил из ярославских вотчинников[187]. Исследователь реконструировал землевладение дьяка, дал общую характеристику его материального благосостояния, проанализировав вклады Путилы Митрофанова в монастыри[188].

Дьяк великой княгини Меженина открытие Ю.Д. Рыкова. Такого персонажа нет ни у С.Б. Веселовского, ни у А.А. Зимина, ни у Ю.Г. Алексеева. Однако никаких подробностей биографии дьяка, к сожалению, выявить пока не удалось[189].

А.Б. Мазуров рассмотрел историю родов дьяков Шерефединовых и Мишуриных. Генеалогию Шерефединовых автор выводит из выезжих татар, укоренившихся в России во второй четверти XV в., и прослеживает до начала XVIII столетия. Сделав обзор землевладения Шерефединовых, А.Б. Мазуров констатировал, что дьяк Андрей Васильевич был состоятельным человеком[190].

По мнению А.Б. Мазурова, генеалогия Мишуриных уходит корнями в конец XIV в. По своему происхождению Мишурины выходцы из среды детей боярских[191]. Автор, опираясь на данные писцовых и вкладных книг, собрал данные о земельных и других богатствах Мишуриных. Дьяки характеризуются им как люди состоятельные[192]. Автор привёл целый ряд сведений о родственных связях Мишуриных[193].

Труды А.В. Кузьмина посвящены генеалогии служилых фамилий. В том числе автор повествует и о ряде дьяков, бывших в числе представителей дворянских родов (например, Ярославовы, Монастыревы)[194].

Из числа новейших работ по интересующей нас проблеме следует особо выделить монографии Н.В. Рыбалко и Д.В. Лисейцева[195]. В структуру задач исследования Н.В. Рыбалко были включены, в том числе, выявление социального происхождения дьяков и подьячих, их

родственных связей, поместного и денежного обеспечения[196]. Решаются эти задача в главах 8 и 9. Анализируемый материал был распределён автором по параграфам в зависимости от основных этапов и явлений Смуты: правление Бориса Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского, Московского боярского правительства, движение Лжедмитрия II, Первое, Второе и объединённое ополчение[197].

Внутри параграфов Н.В. Рыбалко делит анализируемый материал на следующие пункты: дьяки столичных приказов, пожалованные в чин без прохождения службы в подьячих; дьяки столичных приказов, пожалованные из подьячих; подьячие московских приказов; дьяки городов, не служившие в подьячих; городовые дьяки, начинавшие службу в подьячих; подьячие городов.

Не все поставленные автором задачи были решены одинаково успешно. В наибольшей степени Н.В. Рыбалко удался анализ социального происхождения дьяков и подьячих. Исследовательница частично опиралась на выводы предшественников (С.К. Богоявленский, С.Б. Веселовский, П.В. Долгоруков, Д.Ф. Кобеко, А.П. Павлов, В.И. Савва, И.О. Тюменцев), частично на собственные наблюдения над текстами источников. В итоге Н.В. Рыбалко пришла к выводу, что в период Смуты доля выходцев из дворянской среды в среде дьяков составляла от 21 % (дьяки, служившие в городах в период Междуцарствия) до 36 % (дьяки царя Бориса), а в среде подьячих не превышала 3 %[198]. При этом среди дьяков, получивших свой чин, минуя подьячество, процент выходцев из дворянства часто был больше, чем среди дьяков, пожалованных из подьячих. «Именно происхождение из рядов служилого дворянства позволяло получить чин дьяка без прохождения службы в подьячих», - заключает исследовательница[199]. Одновременно автор выявила и другую закономерность: в московских приказах доля дьяков выходцев из дворянства больше, чем аналогичная величина среди дьяков, служивших в городах. Отсюда, по мнению исследовательницы, следует, что выходцы из дворян пользовались преимущественным правом назначения в столичные учреждения[200]. Из числа служилых людей по отечеству на приказную работу шли в основном жильцы и выборные дети боярские[201][202]. Из представителей других сословий среди дьяков обнаруживаются, прежде всего,

173

выходцы из гостей.

С меньшим успехом автор справилась с ответом на вопрос о родственных связях дьяков и подьячих. В ряду тех немногочисленных фактов, которые приводит Н.В. Рыбалко, нет новых.

Все, содержащиеся в диссертационном исследовании, указания на брачно-семейные связи приказных деятелей были выявлены ещё С.Б. Веселовским, Д.Ф. Кобеко и Н.П. Лихачевым. Выводы автора лишь повторяют заключения предшественников о выборе сыновьями дьяков преимущественно дворянской службы; о формировании дьяческих семей, где приказная служба 174

передавалась по наследству .

Рассуждая о денежном и поместном обеспечении дьяков и подьячих, автор ограничился пересказом сведений о земельных владениях, поместных и денежных окладах приказных деятелей, почерпнутых из росписи русского войска 1604 г., боярских списков, докладной выписки о вотчинах и поместьях 1613 г., вкладной книги Троице-Сергиева монастыря 1673 г., кормленной книги Галицкой чети 1604 г., ряда опубликованных актов и делопроизводственных документов, некоторых архивных фондов (фонды 137, 210, 396 и 1455 РГАДА); из работ С.Б. Веселовского, А.П. Павлова и И.С. Шепелева.

Констатировав общее неутешительное состояние источников по изучаемой проблеме, Н.В. Рыбалко ограничивается самым простым обобщением собранного материала. Ею определены максимальные и минимальные величины денежных окладов дьяков; подсчитано число дьяков и подьячих, применительно к которым ею найдены данные об их поместьях и вотчинах[203][204][205]. «Практически вся дьяческая верхушка в лице представителей родов московского, выборного и городового дворянства имела в собственности вотчинные и поместные земельные 176

владения», - заключает исследовательница .

Н.В. Рыбалко практически ограничила свои наблюдения только теми источниками по истории землевладения дьяков и подьячих, которые были созданы непосредственно в годы Смуты. Для достижения целей, поставленных Н.В. Рыбалко, источниковая база, безусловно, нуждается в расширении. Так, допустим, использование материалов писцового делопроизводства первой трети XVII в. способно существенно прояснить вопрос, например, о размерах вотчин и поместий дьяков и подьячих периода Смуты.

Д.В. Лисейцев в своём весьма основательном труде вопросу о социальном происхождении дьяков, служивших в московских приказах с 1604 по 1619 гг., посвящен второй раздел седьмой главы. В своих построениях автор отталкивается от выводов С.К. Богоявленского и Н.В. Рыбалко, констатируя существенное расхождение между ними. Собственные изыскания Д.В. Лисейцева в этом контексте, как бы, призваны разрешить этот своеобразный заочный спор.

Д.В. Лисейцев частью опирался на труды предшественников (С.К. Богоявленского, С.Б. Веселовского, В.И. Корецкого, А.П. Павлова и Н.В. Рыбалко), частью на собственные наблюдения над источниками.

Автор постарался выявить полный список дьяков периода Смуты. Таковых по его подсчётам оказывается 182. Из этой массы исследователь выделил, прежде всего, 74 «несомненных выходцев из дворянства» или примерно 41 % от общего количества дьяков исследуемого периода. В это число включены, во-первых, те, кто числился в дворянах до пожалования в дьяки. Во-вторых, те дьяки, чьи фамилии совпадают с фамилиями, заведомо принадлежащими к дворянству. В-третьих, те приказные деятели, чьи отцы известны как помещики или дьяки. В-четвертых, дьяки, состоявшие в родстве с дворянскими фамилиями. В- пятых, те, чьи близкие родственники несли дворянскую службу[206][207].

Этот список из 74 фамилий, безусловно, нуждается в редактировании, ибо ряд лиц попал в него по недоразумению. Совершенно напрасно в число дворян включены дворцовые 178

ремесленники и слуги . Ещё несколько случаев следует отнести к числу спорных, когда «несомненность» принадлежности дьяка к выходцам из дворянской среды не очевидна. Недостаточно констатировать, что отец дьяка был помещиком, а сам дьяк вотчинником, так как поместье, а тем более вотчина, были атрибутами не только дворянина. Нельзя безоговорочно причислять к выходцам из дворянской среды сыновей дьяков и подьячих. Мало простого совпадения фамилии дьяка с какой-либо дворянской фамилией. Вывод о принадлежности всех носителей фамилии к одному роду должен быть хотя бы минимально аргументирован.

Часть вопросов к построениям Д.В. Лисейцева возникает, на наш взгляд, во многом из-за определенной терминологической путаницы, которую допускает автор. У него понятие «служилое сословие» фактически отождествляется с понятием «дворянство». Конечно к началу XVII в. процесс становления сословий в России ещё не завершился, но основные их контуры вполне определились. Под «дворянством» применительно к периоду, исследуемому Д.В. Лисейцевым, следует понимать, на наш взгляд, детей боярских и те чины Государева двора, которые располагаются выше детей боярских в служилой иерархии. Понятия же «служилое сословие», «служилые люди» шире. Сюда относятся, допустим, стрельцы и казаки, сыновей которых пока никто не относит к выходцам из дворянства.

За первым списком дьяков у Д.В. Лисейцева следуют еще 17 человек. Для определения их социального происхождения автор использует практически те же индикаторы, что и выше. Ко второму списку отнесены те дьяки, чья фамилия и отчество совпадают с фамилией и именем их предполагаемых отцов-дворян; дьяки, чьи фамилии совпадают с фамилиями других дворян; дьяки, имеющие поместья; дьяки, служившие дворянскую службу до перехода на приказную работу или после отставки. Разница между 74-мя и 17-ю, по всей видимости, в том, что по поводу принадлежности последних к выходцам из дворянства у автора есть определённые сомнения.

Сомнения исследователя понятны. На каком основании, например, в московском дворянине Иване Ивановиче Внукове можно полагать отца дьяка Потапа Ивановича Внукова?[208]Во второй половине XVI - начале XVII вв. известно около десятка лиц, прозывавшихся Иван Внуков (с разными отчествами). Среди них не только дети боярские, есть холоп, есть казачий атаман. Ясно, что одних данных антропонимики для определения социального происхождения того или иного дьяка недостаточно, нужны дополнительные аргументы. Особенно, когда речь идёт о распространённых фамилиях (Микулин, Уваров).

74 и 17 в сумме составляют 91 или ровно 50 % от 182. «Представляется, тем не менее, что список дьяков, происходивших из числа дворян, должен быть значительно расширен», - заключает Д.В. Лисейцев[209]. К первым двум спискам автор присовокупляет третий из 32 фамилий. Критерий отбора был сформулирован исследователем так: «Известно, что привилегия писаться «тремя именами» принадлежала представителям служилого сословия; дьяки (даже вышедшие из дворянства) обыкновенно писались двумя именами, без отчеств. Данное обстоятельство позволяет с большой долей уверенности отнести к числу служилых людей дьяков, о социальном происхождении которых нет определенных сведений, но отчества которых нам известны»[210]. Д.В. Лисейцев опирается здесь на наблюдения С.К. Богоявленского над особенностями антропонимики дьяков. В то же время, автор по какой-то причине не учёл тех серьёзных корректив, которые внесла в данную проблему Н.Ф. Демидова. Она уточнила, что именование дьяков только «двумя именами», во-первых, не распространялось на думных дьяков, а, во-вторых, ограничивалось только боярскими книгами и списками. В писцовых и переписных книгах, актах, в переписке с приказными судьями имена дьяков писались в полной форме, а в частной переписке даже «с вичем»[211][212]. Таким образом, очевидно, что те дьяки, кто был включён Д.В. Лисейцевым в список 32-х, внесены в число выходцев из дворянства на весьма ненадёжном основании. При использовании такого метода, в дворянские дети может попасть, допустим, Федор Дмитриевич Сырков, чьё отчество нам известно. Сын купца, он неоднократно упоминается с «тремя именами» в делопроизводственных документах разного

183

рода .

Всего в трех списках Д.В. Лисейцева 123 человека или ок. 68 % от общего числа дьяков Смутного времени. Из оставшихся 59 персонажей автор вычитает 11 выходцев из купечества и духовенства. «Остаётся ещё 48 имен дьяков, о происхождении которых мы не можем сказать ничего определённого», - констатирует исследователь[213]. Тем не менее, Д.В. Лисейцев выделяет

из 48 еще 16 дьяков, которые «по всей вероятности, должны быть отнесены к числу выходцев из верхов служилого сословия». В этот список попали Смирной Васильев и Тимофей Чириков, так как их имена значатся в Утверждённой грамоте Бориса Годунова в первом блоке «дьяков по приказам», который помещён непосредственно за московскими дворянами, тогда как имена большинства приказных дьяков стоят после списка жильцов. Василий Огарков относится к числу выходцев из дворян, так как вероятно он был родственником Михаила Федоровича Огаркова (из «списка 32-х»). Наконец, ещё 13 дьяков Д.В. Лисейцев причислил к выходцам из дворянства на основании, опять же, чисто антропонимических соображений: «Их фамилии не являются патронимическими, производными от собственных имён предков, что не является типичным для

185 представителей социальных низов».

Весь «список 16-ти» построен на никак не обоснованных гипотезах и произвольных допущениях. Из текста автора ясно следует, что все приказные деятели из первого блока «дьяков по приказам» в Утверждённой грамоте Бориса Годунова относятся Д.В. Лисейцевым к выходцам из дворянства. На каком основании? У автора нет ответа на этот вопрос (по крайней мере, прямого). В то время как сам тезис вызывает сомнения. Аникей Смирной Васильев включён в «первый блок дьяков по приказам» и отнёсен Д.В. Лисейцевым к выходцам из дворянства. Однако, фамилия Аникея неизвестна. «Васильев» это отчество[214][215]. Выше по тексту на той же странице исследователь отнёс не имевшего фамилии дьяка Василия Миронова к числу не дворян. На основании отсутствия фамилии.

Нельзя, на наш взгляд, предполагать выходца из дворянской среды в Василии Огаркове только, опираясь на его возможное родство с Михаилом Огарковым, поскольку сам Михаил признан происходящим из дворян исключительно на основании наличия у него «трёх имён». О зыбкости этого тезиса мы говорили выше.

Конечно, для крестьян и посадских, холопов и белого духовенства патронимические фамилии, производные от собственных имён предков, наиболее характерны. Однако это не значит, что всё, кто имел фамилии с другой этимологией непременно дворяне. Откровенно по недоразумению в «список 16-ти» попал Сава Романчуков, фамилия которого происходит от крестильного имени Роман[216].

Таким образом, в четырех списках оказывается 139 дьяков, выходцев из дворян. От общего количества дьяков Смутного времени 76 %. «Наконец, никаких предположений мы не можем высказать о происхождении 32 дьяков с патронимическими фамилиями. Перечисленные лица с одинаковой степенью вероятности могут быть как дворянами, так и представителями других слоёв населения», - констатирует Д.В. Лисейцев. Из этого затруднения автор выходит

следующим образом: «Следует, однако, учитывать, что, согласно нашим подсчётам, несомненных выходцев из дворянской среды в рядах столичного дьячества начала XVII в. было значительно больше, чем несомненных представителей неслужилого населения (первых без всяких натяжек и предположений, мы насчитали 74, вторых - 7 человек). Соответственно, среди людей неясного для нас происхождения соотношения дворян и недворян должно быть близким к этому: дворян было приблизительно в 10 раз больше. В таком случае, мы можем предположить недворянское происхождение ещё 3 человек из перечисленных выше лиц. 29-30 дьяков из этой группы, по всей видимости, были выходцами из служилых людей»[217]. Такой метод определения социального происхождения дьяков представляется нам не вполне корректным.

Ещё менее надёжны аргументы, почерпнутые исследователем из материалов переговоров польских и русских дипломатов; из грамоты, направленной из Новгородской четверти в Вологду весной 1614 г. Кроме, интерпретаций, предложенных автором, возможны и другие.

Общий вывод Д.В. Лисейцева об источниках формирования дьяков периода Смуты таков: «Приказные дьяки двух первых десятилетий XVII в. в подавляющей своей массе имели происхождение из среды дворянства и детей боярских - их количество достигало примерно 90 %. Выходцы из неслужилого сословия (преимущественно из купечества) составляли в московских приказах меньшинство - их численность вряд ли превышала в начале XVII в. 10 %. Это вполне соответствует подсчётам С.К. Богоявленского, по данным которого в первой трети XVII в. количество выходцев из дворянства в приказной среде колебалось от 79 до 87 %»[218]. Как мы постарались показать выше, вывод этот автору не удалось обосновать. Анализ Д.В. Лисейцева позволяет более или менее точно признать выходцами из дворянской среды ок. 70 человек (большая часть «списка 74-х» и некоторые из «списка 17-ти») или не более 40 % дьяков Смутного времени. То обстоятельство, что подсчёты Д.В. Лисейцева в этой части совпали с подсчётами Н.В. Рыбалко (хотя они тоже нуждаются в уточнении), свидетельствует в пользу их относительной точности. Ещё 50 % добавлены Д.В. Лисейцевым за счёт использования методов, с которыми трудно согласиться. К такому результату привело исследователя, по всей видимости, стремление неуклонно следовать историографической традиции, сверяя свои выводы с выводами авторов классических работ по избранной проблеме.

Анализируя далее дворянскую составляющую приказной бюрократии периода Смуты, Д.В. Лисейцев заключает, что в дьяки шли преимущественно представители провинциальных детей боярских. Московское дворянство поступало в дьяки сравнительно редко. В географическом отношении дьяки выходцы из дворянства представляют служилые корпорации

практически всех регионов Европейской части России. Сыновья дьяков и подьячих обычно не следовали по стопам отцов, а избирали дворянскую службу[219].

Рассуждая о социальном происхождении дьяков исследуемого периода, Д.В. Лисейцев коснулся и проблемы источников формирования подьячих. Автор полемизирует с Н.В. Рыбалко, утверждавшей, что в среде подьячих доля выходцев из дворянской среды едва достигала 3 %, а дворянское происхождение позволяло получить чин дьяка, минуя службу в подьячих. Д.В. Лисейцев сделал важный вывод, которого у Н.В. Рыбалко нет, но который логически вытекает из материалов её диссертационного исследования: «Если признать справедливой точку зрения Н.В. Рыбалко относительно малого количества выходцев из служилого сословия в среде подьячих, придётся сделать вывод о том, что между дьяками и подьячими существовала почти непреодолимая пропасть. Получится, что дьяки и подьячие рекрутировались из разных социальных слоёв (первые - из служилого сословия, вторые - из неслужилого)»[220].

Весьма, и на наш взгляд, спорный тезис о дворянском происхождении, которое позволяло получить чин дьяка, минуя службу в подьячих, Д.В. Лисейцев отводит, показав, что дьяки, выходцы из дворян служили и в подьячих, а представители «третьего сословия» жаловались прямо в дьяки. Вывод о более «демократическом» социальном происхождении подьячих по сравнению с дьяками Д.В. Лисейцеву опровергнуть не удалось. Автор прибег к чисто логическому аргументу. Если все дьяки до пожалования в чин служили в подьячих, а дьячество практически полностью (на 90 %) рекрутировалось из дворян, то, следовательно, и социальное происхождение подьячих аналогично социальному происхождению дьяков[221]. На наш взгляд, этому явлению возможно и другое объяснение. Если только десятая (по прикидкам того же Д.В. Лисейцева) часть подьячих достигала дьяческого чина, то в условиях такой своеобразной «конкуренции» социальное происхождение вполне могло быть важным и даже решающим преимуществом. Ясно, что логическими методами проблему источников комплектования подьячих периода Смуты не решить. Тут нужно отдельное просопографическое исследование подобное работам Н.Ф. Демидовой и Н.В. Рыбалко.

Д.В. Лисейцев рассмотрел также вопрос о материальном положении дьяков начала XVII в. Автор привел данные о количестве дьяков-землевладельцев (88 человек или 48 % от их общего числа) и о географии их земельных владений. К сожалению, не указаны источники, из которых исследователь почерпнул эту важную информацию. Размеры дьяческих имений Д.В. Лисейцев

определяет, ориентируясь на данные о поместных окладах приказных деятелей (оговаривая относительность этого показателя) и сведения росписи русского войска 1604 г.[222]

В 2012 г. в сборнике, выпущенном к 90-летию Н.Ф. Демидовой, Д.В. Лисейцев вернулся к проблеме социального происхождения дьяков и подьячих. Повторив в сжатом виде свою прежнюю аргументацию, автор привёл ряд новых соображений, призванных обосновать его вывод о преимущественно дворянском происхождении служилой бюрократии.

Д.В. Лисейцев обратил внимание на высказывания современников (И. Тимофеева, Ф. Андронова, Г. Котошихина, русских послов на переговорах с поляками под Смоленском в 1615 г.) о кадровом составе дьяков. И. Тимофеев в своём «Временнике» выказал недовольство некомпетентностью тех дьяков, которые пополнили приказы при Борисе Годунове. «При этом никаких выпадов относительно «низкого» происхождения новых дьяков Иван Тимофеев не делает. Между тем он, выходец из подмосковных служилых людей по отечеству, имел бы к тому все основания, будь выдвиженцы нового царя людьми из социальных низов», - заключает Д.В. Лисейцев[223]. Остаётся непонятным, почему И. Тимофеев непременно должен был страдать высокомерием на почве сословного происхождения и обязательно выразить это чувство во «Временнике».

Другой аргумент Д.В. Лисейцева почерпнут из материалов русско-польских переговоров под Смоленском в 1615 г.: «Русская сторона не преминула напомнить, что по воле короля Сигизмунда III в приказы назначили «худых людей шишиморов, тому не достойных». Русские дипломаты акцентировали внимание на низком происхождении этих «шишиморов» Это позволяет сделать вывод о том, что активное включение в ряды приказной администрации неслужилых людей воспринималось в российском обществе начала XVII в. как нарушение нормы. Нормой же, надо полагать, считалось пополнение рядов приказной администрации провинциальными детьми боярскими»[224]. Учитывая, что «шишимор» означает плут, мошенник, вор, можно уверенно заключить, что русские дипломаты были недовольны отнюдь не низким происхождением дьяков, назначенных польским королём.

Интерпретация Д.В. Лисейцевым цитаты из Г. Котошихина о социальном происхождении дьяков опровергается другой цитатой того же автора, приводимой четырьмя страницами ниже[225]. Совершенно очевидно, что во времена Г. Котошихина в подьячих служили и посадские и крестьяне. Деление столичных дьяков на сторонников и противников Сигизмунда

III, произведённое Ф. Андроновым и разбираемое Д.В. Лисейцевым, не проливает никакого света на проблему социального происхождения служилой бюрократии[226].

Столь же не убедительны и другие аргументы автора. Биографические данные о семействе Заборовских, если их рассматривать без произвольных допущений, никак не показывают, что место подьячего в столичном приказе было непросто получить и сохранить. Нет никаких оснований заключать, что у выходца из представителей неслужилого люда возможностей стать подьячим было меньше, чем у сыновей детей боярских[227].

Д.В. Лисейцев цитирует грамоту, отправленную весной 1614 г. из приказа Новгородской четверти в Вологду: «Указали есмя взяти к нашему делу подьячих з городов из больших статей, а в городех велели подьячих устроити и оклады им учинити против прошлого 117-го году, а больши того подьячим в городех быть и окладов им чинити не велели». Вывод автора на основании текста источника сформулирован так: «Теоретически образовавшиеся вакансии в провинциальных городах могли быть заняты местными служилыми людьми, а также выходцами из посадского населения. Однако посадского человека в городе не было нужды «устраивать» - они и без того жили в городе и, следовательно, имели собственные дворы, чего нельзя было сказать о большинстве детей боярских, живших по преимуществу в своих поместьях. Следовательно, даже в провинциальных приказных избах штат подьячих должен был рекрутироваться в основном из служилых людей»[228]. Ясно видно, что слово «устроити» означает не «разместить, поселить», а «организовать». В силу этого, цитируемый источник никакой информации о социальном происхождении подьячих не содержит. По сему, нет никакой связи между «ситуацией 117-го г.», грамотой 1614 г. и указом от 7 декабря 1640 г. Последнее распоряжение потому и появилось, что в подьячие активно записывались выходцы из духовенства, купечества, посадских и пашенных людей.

Отсылая читателя к исследованию А.А. Селина, который, по мнению Д.В. Лисейцева, «убедительно показывает, что штат подьячих в Новгородской земле в 1611 -1617 гг. комплектовался преимущественно из местных служилых людей», автор видит в работе А.А. Селина то, чего там на самом деле нет[229].

Полемизируя с Н.В. Рыбалко, Д.В. Лисейцев утверждает, что в царствование Бориса Годунова в столичных приказах служило не 5 подьячих, выходцев из дворян, как заключает исследовательница, а 15, что составит 7,5-8% от общего числа подьячих. Все эти 15 подьячих в конечном итоге дослужились до дьячества. «Простые подсчёты показывают, что из общего числа подьячих возможность выслужить чин дьяка имело никак не более 10%. Следовательно,

реальная численность подьячих, вышедших из рядов служилого сословия, может достигать 75­80%», - делает вывод Д.В. Лисейцев. Такой метод делает честь остроумию автора, но, к сожалению, не может быть применим для решения проблемы социального происхождения подьячих. Решить эту проблему можно только одним способом: скрупулёзным просопографическим исследованием на основании максимально широкого круга источников.

Заключая историографический обзор, следует сказать несколько слов о справочниках С.Б. Веселовского «Дьяки и подьячие XV - XVII вв.» (М., 1975), С.К. Богоявленского «Приказные судьи XVII в.» (М., 1946) и В.И. Саввы «Дьяки и подьячие Посольского приказа в XVI в.» (М., 1983)[230]. По сути, ни один автор, касающийся каких-либо аспектов деятельности приказной бюрократии, не обходится без обращения к этим изданиям.

Труд В.И. Саввы не был опубликован при жизни ученого. С.О. Шмидт обнаружил его при разборе научного наследия ученого. Справочник «Дьяки и подьячие Посольского приказа» по своей структуре отличен об обычных справочных изданий. Мы не увидим здесь деления на отдельные статьи, расположенные в алфавитном порядке. Материал разбит автором на три главы, две из которых содержат сведения о дьяках и одна - о подьячих. Внутри глав биографические факты приведены в хронологическом порядке. Основным источником справочника являются посольские книги, в том числе до сего дня не опубликованные.

Справочник С.Б. Веселовского имеет традиционную структуру. Он не содержит полного списка дьяков и, особенно, подьячих. Это неоднократно отмечалось исследователями. Материал справочника представлял собой домашнюю картотеку автора и не предназначался для публикации.

В будущем необходимо, безусловно, издание нового справочника, который должен будет отразить современный уровень знаний исторической науки о биографиях дьяков и подьячих XIV - XVI вв. Применительно к XVII в. эта работа в значительной мере уже выполнена Н.Ф. Демидовой[231]. Благодаря её многолетним архивным изысканиям современные исследователи получили колоссальный объём просопографических сведений о служилой бюрократии второй и третьей четвертей XVII столетия.

Справочники дают нам, так сказать «аналитические» биографии дьяков и подьячих, которые необходимо, на наш взгляд, дополнить возможно большим числом «синтетических» (подобными работам И. Грали). Взгляд через такой своеобразный бинокуляр позволит обрисовать более точный облик дьяков и подьячих и как социального слоя и как важного приводного ремня российской государственной машины XIV - XVII вв.

В целом, состояние исторических взглядов по теме данного исследования можно представить следующим образом. Наиболее разработан вопрос о происхождении великокняжеских дьяков. Прежде всего, это касается служилой бюрократии (а скорее, протобюрократии) XIV - XV вв. (в основном благодаря работе Ю.Г. Алексеева) и XVII столетий (Н.Ф. Демидова, Н.В. Рыбалко, Д.С. Лисейцев). Применительно к дьякам XVI в. все мнения основаны на анализе очень малого объёма просопографической информации. Исключение составляет лишь труд Н.П. Лихачева, но он, как мы постарались показать выше, не безупречен в методологическом отношении, что неблагоприятным образом отразилось на объективности выводов.

В гораздо меньшей степени исследована проблема происхождения великокняжеских подьячих. Более или менее ясна ситуация с подьячими трех последних четвертей XVII в. (Н.Н. Оглоблин, Н.Ф. Демидова, А.В. Чернов). Что же касается подьячих XV - первой трети XVII вв., то здесь мы имеем дело лишь с отдельными замечаниями, сделанными в ходе решения иных исследовательских задач (исключение составляет лишь монография Н.В. Рыбалко). Совершенно не исследован вопрос о происхождении удельных и митрополичьих дьяков и подьячих.

Неоднократно авторы, чьи труды мы разобрали выше, высказывались о родственных связях дьяков, о структуре этих связей, о значении в динамике карьеры, о значении для суждений о социальном статусе дьяков, о родственных связях как показателе наследственности (или ненаследственности) дьяческой службы. Однако все эти суждения всегда основаны на очень небольшом количестве фактов. Наиболее скрупулёзно социальные связи дьяков рассмотрены в работах биографического жанра, но на основании данных об одном дьяке, дьяческой семье или дьяческой фамилии невозможно судить о дьячестве в целом. Родственные связи подьячих, удельных и митрополичьих дьяков совершенно не исследованы.

Основные характерные черты землевладения дьяков и подьячих выяснены только применительно ко второй четверти XVII - начала XVIII вв. (Н.Ф. Демидова и С.Е. Зевакин). О землевладении служилой бюрократии XV - первой четверти XVII вв. авторы ограничивались отдельными наблюдениями самого общего характера.

<< | >>
Источник: САВОСИЧЕВ Андрей Юрьевич. ДЬЯКИ И ПОДЬЯЧИЕ XIV - XVI ВЕКОВ: ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ СВЯЗИ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание учёной степени доктора исторических наук. Орёл - 2015. 2015

Еще по теме § 1. Историография:

  1. 2. Основные вехи развития российской историографии. Летописи. В. Н. Татищев. Н. М. Карамзин. С. М. Соловьев. В. О. Ключевский. Марксистская историография.
  2. § 2. Историография
  3. Нэп. Историография проблемы.
  4. § 3. Историография.
  5. Б.В.Лунин Б.А.ЛИТВИНСКИЙ КАК ИСТОРИОГРАФ СРЕДНЕАЗИАТСКОГО ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
  6. Основные этапы развития отечественной историографии.
  7. Историография
  8. Историография
  9. Историография
  10. АНРИ ВАЛЛОН В ИСТОРИОГРАФИИ ПО АНТИЧНОСТИ