<<
>>

12. АМБИЦИИ

ЕСЛИ сравнительно недавние колебания в толковании «международного обще­ства» в Британии—пытающейся, по сло­вам Кларка, вырастить растение гегемонии на теоретической почве, для него, судя по все­му, непригодной,—можно прочесть как интел­лектуальные симптомы империи прошлого, пы­тающейся облагородить свою роль адъютанта империи настоящего, прямо противополож­ное движение, утверждающее укрепление дер­жавы будущего, можно обнаружить в Европе.

В 2012 году в ведущем интеллектуальном жур­нале Германии юрист Кристоф Шёнбергер за­явил о том, что его страна приняла на себя роль гегемона Евросоюза [167: ι-8.]. Это, по его мне­нию, гегемония не в том смысле, в каком ее по­нимают в англоязычном мире, как преоблада­ние в межгосударственной системе, не говоря уже о ее вульгарном антиимпериалистическом смысле у Грамши (Вакка был бы сильно удив­лен), а в том строгом смысле, который был раз­вит Трипелем, то есть как лидерство в рамках федерации, аналогичное роли Афин в Делос- ском союзе, Голландии в Соединенных провин­циях и Пруссии во Втором рейхе. ЕС стал феде­

рацией, состоящей из более чем двух десятков государств разной величины и значения, с фор­мально равными правами участия у каждого государства, тогда как сложному аппарату ЕС, обосновавшемуся в Брюсселе, недостает про­зрачной связи с обществами стран континен­та. Более того, чтобы он вообще работал, его пришлось отгораживать звуконепроницаемы­ми стенами. Порядок и согласованность в этой неуклюжей структуре могли появиться только благодаря государству безусловно более круп­ному и сильному, чем все остальные, подоб­ному Пруссии во Втором рейхе, сотворенном Бисмарком.

Теперь такой державой стала Германия, и немцы должны отбросить провинциальную замкнутость, отличавшую их в недавнем про­шлом, чтобы свыкнуться с ролью, которой они больше не могут избегать. Внутри самой Фе­деративной Республики этой роли мешали на­зойливый парламент и неповоротливый кон­ституционный суд, сужавшие пространство для смелых действий исполнительной власти.

То же самое можно сказать об идеализирован­ном стремлении к демократии, характерном для народов с недавним недемократическом прошлым, которым неловко иметь дело с не­прозрачной бюрократией Еврокомиссии и ее лабиринтом технических комитетов, отсюда устремления вроде тех, что высказывались Ха­бермасом, который мечтал о наднациональной

демократии, избирающей правительство, от­ветственное перед избирателями всей Европы. Подобные представления являются своего рода политической фантастикой. Единственным ре­альным вариантом оказывается федерация го­сударств, в теории равных, но на практике вы­строенных иерархически, под руководством гегемонической Германии. Франция с ее пере­формированной экономикой и поблекшими ат­рибутами престижа — ядерным оружием и ме­стом в Совете Безопасности — должна будет приспособиться к положению, сильно напо­минающему положение Баварии при Бисмарке, то есть получить компенсацию за утрату вла­сти в виде успокоительных жестов и отступ­ных. В предсказании того, что сложится такая конфигурация, никакого высокомерия не было. Германия становится гегемоном помимо своей воли, и такая гегемония будет для нее в боль­шей степени бременем, чем привилегией. Тако­ва уж судьба этой страны.

Шёнбергер, предупрежденный Гельмутом Шмидтом о том, что эта идея нескромна, а пото­му может повредить немецким интересам, при­ложил все усилия, чтобы развеять любые недо­разумения [168: 25-33]. Говоря о гегемонии, он использовал этот термин совсем не в том смыс­ле, какой часто связывался, более или менее обоснованно, с великодержавной политикой. Трипель раскритиковал эту путаницу, ограни­чив термин федеральными (в отличие от ме-

ждународних) структурами власти, ясно указав на то, что он предполагает всего лишь «опреде­ляющее влияние». Кроме того, Германия не об­ладала абсолютным перевесом силы в Европе, в отличие от Пруссии во Втором рейхе. Так что беспокоиться не о чем. Конечно, вряд ли ее бу­дут сильно любить — гегемонов, в общем-то, любят редко. Но ее как гегемона будут уважать, если она покажет себя способной решать за­дачи Евросоюза, сохраняя беспристрастность.

Помешать этой задаче может некоторая узость экономического подхода. Было бы не слишком разумно требовать, чтобы партнеры усвоили ее экономическую культуру, являющуюся продук­том ее специфического прошлого, или же пред­полагать, что все они смогут воспроизвести ее экспортную модель, что невозможно. Но если не считать этих ограничений, политическая культура страны идеально ложится на ее роль гегемона Евросоюза, поскольку Германия сама достаточно сложная федерация, а ее политиче­ские элиты накопили большой опыт в прагма­тических сделках и взаимном приспособлении того рода, что стал основой управления Евро­союзом.

Этот умеренно спокойный тон не сохранил­ся в книге о положении страны в Европе, кото­рая развивала те же идеи и была опубликована два года спустя Херфридом Мюнклером, гла­вой кафедры политической теории в Универси­тете Гумбольдта в Берлине и главным немецким

специалистом по сравнительной геополитике. Мюнклер, более всего известный исследова­нием империй во всемирной истории, в кото­ром обосновывалась их роль как творцов по­рядка в вакууме власти, существовавшем вокруг них,—племенных и иных форм анархии в про­шлом, слабых или недееспособных государств в относительно недавнее время,—приветство­вал интервенции Америки на Балканах и Ближ­нем Востоке, не говоря уже о «Войне с терро­ризмом», представив их в качестве последнего из начинаний в этой линии преемственности. Он настаивал на том, что Европа должна вы­работать собственную политику имперского типа, чтобы контролировать свою периферию в том же примерно стиле, что и США, беря с них пример и сохраняя лояльность им [140: 245­254][§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§].К 2006 году Германия начала действо­вать как более уверенная в себе «срединная держава», отправляющая свои войска за грани­цу ради отстаивания коллективных интересов. Но в своем национальном самоутверждении она все еще слишком опирается на экономи­ческие успехи. Ей нужно диверсифицировать портфолио своих сил.

Десятилетием спустя Германии оказалось возможным поручить намного более важную роль.

В работе «Власть посередине» (201$) из­лагаются причины, по которым Федеративная

Республика достигла наконец того положения в Европе, в котором предыдущие режимы осту­пились. «Мы — гегемон»,— объявил теперь Мюнклер [142]. Ведь Германия не только ста­ла крупнейшей экономикой и самой населен­ной страной Евросоюза, она еще и определяет стандарты социальной солидарности и поли­тической компетентности. В отличие от Фран­ции, благодаря «Программе 2010» она провела полномасштабную реформу рынка труда и по­собий, значительно обогнав по скорости роста и экспортным показателям своего прежнего партнера по управлению ЕС. В отличие от Ита­лии, где, несмотря на десятилетия бессмыслен­ных финансовых вливаний, Юг по-прежне­му оставался для Севера обузой, она успешно подняла уровень обедневшего и неконкурен­тоспособного Востока, подтянув его к запад­ным стандартам эффективности и благосо­стояния. В отличие от любой другой большой страны Европы — Франции, Италии, Испании или Британии,—граждане Германии по-преж­нему демонстрируют равнодушие к популизму любого рода, правому или левому, успокаивая своих соседей удивительным зрелищем поли­тической ответственности. Конечно, самодо­вольства быть не должно, поскольку симптомы того же расстройства начали появляться и в са­мой ФРГ в виде «Альтернативы для Германии». Но это лишь делает еще более неизбежным продолжение сотрудничества ХДС и СДП, за­

нимающих центр политического спектра и сво­им совместным примером показывающих, что значит сообща руководить Германией, каковой опыт пригодится и Евросоюзу в целом[*].

Сами немцы ни раньше, ни теперь не хотят гегемонии, которую история им навязала. По­литическая элита от нее отшатывается,- избира­тели ее в упор не видят,- интеллектуалы стара­тельно избегают ее обсуждения. Однако задачи, вставшие перед страной, не ждут. Евросоюзу еще предстоит преобразовать свою (технокра­тическую) легитимность результатов в (демо­кратическую) легитимность оснований и стать проектом самих граждан. Внутри него обнару­жились мощные центробежные силы.

Вокруг Германии свирепствует популистская демаго­гия—достаточно вспомнить о Национальном фронте во Франции, «Пяти звездах» в Италии, Вилдерсе в Голландии,—и даже такие бастионы здравомыслия, как Швеция и Дания, оказались ею заражены. За этим заражением последовал отказ от любого рационального экономиче­ского управления, что создало угрозу для Пак­та о стабильности, который Германия прота­щила в Еврозоне. На юге — Средиземное море, переставшее быть границей, снова оказавшись, как в старину, скорее связывающим, а не раз­

деляющим берега, ведь через него в Евросоюз хлынули беженцы. Северная Африка и Левант от Туниса до Ливии, Египта и Сирии начали да­вить на Европу, чего не было с Темных веков. На глобальном уровне Евросоюз может отка­титься на второстепенные в экономическом плане роли, если и в будущем не окажется в со­стоянии выйти из колеи низкого роста, слабой деловой активности, нехватки инноваций и от­сутствия финансовой дисциплины.

Только Германия может своим примером и волей вывести на путь, ступив на который можно справиться с этими опасностями. От нее теперь зависит будущее Евросоюза: «Если Гер­мания потерпит неудачу, то же самое будет и с Европой»[†]. Ее первоочередные задачи яв­ляются двусторонними: стать одновременно «казначеем» (Zahlmeister)и «дрессировщи­ком» (Zuchtmeister)Европы. Германия уже яв­ляется крупнейшим вкладчиком в бюджет Ев­росоюза, направляя в него суммы, равноценные репарациям, выплаченным по Версальскому до­говору, а ее потребители и вкладчики оплачи­вают отрицательные процентные ставки, вве­денные Центробанком, чтобы стимулировать кредиты расточительных соседей [141: 178-180, 41-42, 146-147]. Никто не может сказать, что

Германия не щедра. Но взамен она имеет пра­во потребовать, чтобы государства—члены ЕС привели свой дом в порядок, и проследить, что­бы они действительно сделали это.

Помимо этих актуальных соображений име­ется антропологическая константа, которая важнее их всех и заключается в том, что куль­турные и политические системы любой вели­чины всегда требовали наличия центра.

Ис­торически эту потребность удовлетворяли в европейском воображении Иерусалим, Афи­ны и Рим. Сегодня же в силу географическо­го расположения в центре континента и нали­чия границ на севере, юге и востоке Европы эта символическая позиция досталась Герма­нии. Гарантируя, что расширение ЕС на север и восток уравновесит его предыдущее расши­рение на юг, Берлин искал именно этой пози­ции и должен внимательно следить за тем, что­бы против него не сформировался латинский блок, как было предложено Агамбеном, вспо­мнившим о Кожеве. Германия должна сделать все возможное, чтобы сохранить Британию в рамках ЕС в качестве полезного противовеса и не позволить Франции задуматься о похожем кульбите с выходом из Союза. Всего этого тре­бует простая геополитическая осторожность [141: 70-76, 28-29,174-176].

Может ли все это привести к неприязни и даже страху перед новым гегемоном? Это маловероятно: немцы должны ждать не того,

что их будут любить, но того, что их будут ува­жать, а иногда и восхищаться ими. Ведь Герма­ния имеет решающее, парадоксальное преиму­щество в той роли, которую она должна теперь на себя взять. Это «уязвимый» гегемон, и при­чина этой уязвимости — его прошлое. Пре­ступная природа Третьего рейха сама по себе гарантирует то, что Федеративная Республика станет флагманом демократической стабиль­ности в послевоенной Европе и будет воспри­ниматься в таком именно качестве. Европейцы могут быть уверены в том, что Германия не бу­дет злоупотреблять своей властью, чем, возмож­но, не побрезговала бы страна, у которой за спи­ной не так много грехов [141: 168-170]. У них нет причин бояться некоторой муштры, кото­рая им же на пользу. На них общая ответствен­ность за Европу, за то, чтобы навести порядок в ее Groβraumfпоскольку Америка все больше сосредоточивается на своем тихоокеанском по­бережье, а не на атлантическом. Американские силы выведены из Средиземного и Черного мо­рей, а также из Балтики. Новый гегемон понадо­бится и для того, чтобы набраться коллективной решимости для традиционных задач по управ­лению периферией. Соответственно Германия не может позволить себе забыть о своей роли в Ливии: значительные военные силы и готов­ность их применить—вот что требуется.

В подобных постмодернистских картинах немецкого верховенства в Европе снова всплы­

ли давние тропы. По Веберу, Германия не хоте­ла Первой мировой войны, каковая была навя­зана ей как великой державе, чье существование было помехой для других великих держав: «Тот факт, что мы народ не семимиллионный, а се­мидесятимиллионный, — вот что было на­шей судьбой. Она стала основанием неумоли­мой ответственности перед историей, которой мы не могли избежать, даже если бы захоте­ли» [192: 143]. Когда пришлось столкнуться не с Антантой, но с ее слабеющими потомка­ми, этот тезаурус снова вернулся в обращение. Размер Германии обрекает ее на ответствен­ность— Verantwortung:ни одно другое слово ее политики не изрекают чаще, начиная с ее пасто­ра-канцлера и заканчивая всеми остальными,— ответственность, которой она не может избе­жать, даже если бы захотела, а она по-прежнему и правда хочет. Такая ответственность — бремя, как его понимал Киплинг, тяжелое и болезнен­ное. Неудивительно, что подобно послевоен­ной Америке, о которой с теплотой вспоми­нает Айкенберри, Германия после холодной войны не хочет взваливать его на себя: стра­ну вынуждают стать гегемоном против ее воли. Применительно к таким тропам можно обно­вить суждение Карра: в жалости к самой себе, как и в самовосхвалении, в священнодействии само возвеличивания власть порождает пафос, удобный ей самой. Нельзя не отметить, на­сколько это поучительно: ведь нигде сегодня

не заметен столь ясно, как в этом современном немецком дискурсе, понятийный континуум, охватывающий разные трактовки гегемонии — как консенсуального руководства федерацией, как непреложного превосходства одной держа­вы над другой и как единородной сестры им­перии.

<< | >>
Источник: Андерсон, ∏.. Перипетии гегемонии / пер. с англ. Д. Кралечкина; под науч. ред. В. Софронова. — М.: Изд-во Института Гайдара,2018. — 296 с.. 2018

Еще по теме 12. АМБИЦИИ:

  1. 10. Социально – политический смысл дворцовых переворотов.
  2. 15. Феодальная раздробленность, её место в историческом процессе. Новгородская феодальная республика.
  3. 14. Феодальная раздробленность, её место в историческом процессе. Владимиро-Суздольское княжество.
  4. 16. Феодальная раздробленность, её место в историческом процессе. Галицко-волынское княжество. Берладское княжество.
  5. РАСПАД КИЕВСКОЙ РУСИ. ФЕОДАЛЬНАЯ РАЗДРОБЛЕННОСТЬ КАК ЗАКОНОМЕРНЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС.
  6. Боярское прааление и реформы Избранной рады
  7. А. Н. Бадак, И, Е. Войнич, Н. М. Волчек. Всемирная история. Т. 6 Римский период,
  8. Оглавление
  9. Часть I. Становление римской империи. Развитие государств Европы и Азии
  10. Глава 1. Ранняя римская империя
  11. Правление августа. Принципат
  12. Муниципальная жизнь Италии
  13. Жизнь провинций