<<
>>

Глава 5 Идеи Просвещения в федеральной конституции (1787-1788

На федеральном уровне, в отличие от уровня штатов, конституционное строительство не было столь успешным. Первая конституция США - «Статьи Конфедерации», ратифицированные в 1781 г., - создавала довольно рыхлое объединение, сплоченное главным образом общей опасностью во время Войны за независимость.

Еще во время войны сложилась политическая группировка националистов, ставивших своей целью укрепление центральной власти. Именно она стала основой партии федералистов - создателей и защитников Конституции 1787 г. Наиболее полным и авторитетным выражением федералистских идей и концепций стала серия памфлетов «Федералист», написанная в 1787­1788 гг. А. Гамильтоном, Дж. Мэдисоном и Дж. Джеем. В то же время, исследуя конституционализм, как его понимали «отцы-основатели» США, нельзя игнорировать огромный массив текстов разного происхождения, созданных во время ратификационной кампании 1787-1788 гг., - памфлетов, газетных статей, частных писем, дебатов ратификационных конвентов.

21 февраля 1787 г. Континентальный конгресс принял судьбоносное решение. Во второй понедельник мая в Филадельфии должны были собраться делегаты, «с единственной и явно выраженной целью пересмотреть “Статьи Конфедерации” и сообщить Конгрессу и отдельным легислатурам соответствующие поправки и решения, которые, когда на них согласится Конгресс и их одобрят штаты, приведут федеральную конституцию в соответствие с нуждами управления и сохранения Союза»!]. Первое и наиболее важное из этих условий делегаты Филадельфийского конвента, как известно, сочли возможным проигнорировать. Вместо пересмотра «Статей Конфедерации» они создали новый конституционный документ - новый общественный договор для Америки. Первым штатом, ратифицировавшим Конституцию, стал Делавэр 7 декабря 1787 г. Конституция официально вступила в силу после ее ратификации в Нью-Гэмпшире 21 июня 1788 г.

(Приложения, таблица 7).

Если ранние конституции штатов воплощали в себе просвещенческую политическую теорию, насколько это было вообще возможно, то на федеральном уровне дела обстояли иначе.

«Статьи Конфедерации» никоим образом не отвечали просвещенческим требованиям к конституции государства. Здесь, в отличие от конституций штатов, не было ни народного суверенитета, ни разделения властей, ни естественных прав человека. В отличие от конституций штатов, «Статьи Конфедерации» не осмысливались как общественный договор. Они были лишь договором между штатами. Создание новой конституции, по меркам Просвещения, было оправданным и необходимым шагом.

Пенсильванский просветитель и врач Б. Раш полагал, что революция должна начаться с установления совершенных конституций и завершиться установлением новых республиканских принципов и нравов!]. Таково было общее для эпохи Просвещения представление об идеальной революции. Потому и Конституция 1787 г. представляла в глазах своих создателей очередной этап революции, а никак не предательство ее принципов. Те историки, которые разделяют представление о Конституции 1787 г. как о контрреволюционном документе!], как правило, неосознанно следуют другому образу революции, основной элемент которого - разрушение Старого порядка. Такому образу, конечно, больше отвечает Декларация независимости.

Вопрос о влиянии идей Просвещения на федеральную Конституцию не раз обсуждался в историографии. Основной тренд задал Генри Мэй, доказывавший, что она воплотила в себе лучшие черты умеренного Просвещения!]. Более поздние западные исследователи, в общем, разрабатывали ту же концепцию. Так, Эндрю Рэк подчеркивает контраст между классическими пуританскими документами, такими как договор на «Мэйфлауэре», и светской, гуманистической, просвещенческой Конституцией 1787 г.!]Сходной является концепция Милана Зафировски!]. Дж. Макдауэлл и Дж.

О’Нейлл делают вывод, что американский конституционализм основан на просвещенческих принципах «если не

исключительно, то в первую очередь»!]. По мнению Роберта Фергюсона, федеральная Конституция воплощает в себе основные ценности Просвещения!].

Но есть и другие точки зрения. Гарольд Берман противопоставляет «английское» и «французское» влияние на американскую конституционную мысль. Первое он сводит к пуританизму, традиционализму и коммунитаризму, а второе - к деизму, рационализму и индивидуализму. Эти две линии он ассоциирует, соответственно, с Английской и Французской революциями. Американская же революция, по его мнению, объединила и то, и другое!]. Джеймс Бирн утверждает, что Американская революция лишь немногим обязана философам-просветителям. Конституцию же следует рассматривать скорее как провал американского Просвещения!]. Робин Арчер рассматривает отношения между религией и государством в Индии и в западных обществах, включая США. В данном аспекте США являются «секуляризованным государством, но не секуляризованным обществом». Это говорит о том, что влияние Просвещения ограничивалось частью революционной элиты, но так и не стало ключевым элементом американского конституционализма!].

Тот же вопрос привлекал внимание отечественных американистов. В основном они, как и Г.Ф. Мэй, связывали истоки американского конституционализма с умеренным крылом Просвещения. Например, по мнению А.С. Никифорова и В.А. Савельева, «отцы-основатели» создавали Конституцию, основываясь на опыте Британской империи, подкрепляя его теориями Локка и Монтескье!]. При этом идейная основа Конституции 1787 г. оценивалась скорее как ревизия революционного Просвещения. А.М. Каримский расценивал политическую мысль федералистов - основных авторов Конституции 1787 г. - как реакцию на Просвещение и ставил в упрек их творению отсутствие упоминаний о гражданских правах и их гарантиях!].

В.В. Согрин видел в Конституции противоречивый документ, подразумевавший пересмотр революционных принципов государственности с умеренно­консервативных позиций. Но Конституция была также компромиссом между воззрениями ее умеренных творцов и распространенными среди американских патриотов более демократическими представлениями!]. Изучались в отечественной историографии и другие идейные традиции, повлиявшие на Конституцию 1787 г.!]

Сами «отцы-основатели», впрочем, видели в своем творении не ревизию, а триумф Просвещения. Конституция, с их точки зрения, воплощала один из главных идеалов века Разума: совершенствование общества через создание разумных законов. «Часто отмечалось, - писал Александр Гамильтон, открывая знаменитую серию памфлетов «Федералист», - что. народу нашей страны суждено своим поведением и примером решить важнейший вопрос: способны ли сообщества людей в результате раздумий и по собственному выбору действительно учреждать хорошее правление или они навсегда обречены волей случая или насилия получать свои политические конституции? Если это замечание хоть в какой-то мере правильно, тогда. неверный выбор нашей роли вполне можно счесть бедой для всего человечества»!]. В одной из традиционных речей по случаю 4 июля, произнесенной в 1788 г., развивалась та же мысль: «После столетий бесплодных попыток в других странах, наша страна являет первый пример совершенной революции в политике и правительстве, важнейшей, какая когда-либо отмечала прогресс человеческого сообщества, без пролития крови, без насилия и обмана»!].

Эта глава будет посвящена в основном тому, что видели в Конституции ее создатели и ее противники, как преломлялись в их дискурсе о Конституции базовые ценности Просвещения, усвоенные во время революции.

В эпоху Просвещения конституции приписывалась определяющая роль в жизни государства. По убеждению Дж. Адамса, от хорошей конституции зависит счастье обитателей государства и процветание общества!].

Мудрые законы могли повлиять на формирование ментальности народа, скорректировать негативное влияние географического фактора. Б. Раш заявлял, что политический строй влияет даже на физиологию человека: «Если верно, что выборное и представительное государственное управление наиболее благоприятно для личности, а также для национального преуспеяния, то отсюда, естественно, следует, что оно наиболее благоприятно и для животной жизни человека»!]. И напротив, деспотизм пагубно влияет на экономику, искусство, науку и даже на характер своих подданных. «Отец американской юриспруденции» Дж. Уилсон рисовал следующую картину: «Бледный, дрожащий, истощенный, спотыкающийся, не смеющий взглянуть вверх, но в подчеркнутом беспокойстве шарящий глазами во все стороны. Кто это? Это раб дурной конституции и

тиранического правительства. Он боится действовать, говорить, смотреть. Его страна - тюрьма, конституция - проклятие, правительство - жезл угнетения, вечно занесенный над его головой»[]. Именно поэтому в политической философии просветителей так много значила фигура мудрого Законодателя. В представлении Ж.Ж. Руссо, например, Законодатель - человек исключительных душевных качеств и способностей: «Для того чтобы открыть наилучшие правила общежития, нужен ум высокий, который видел бы все страсти людей и не испытывал ни одной из них; который не имел бы ничего общего с нашею природой, но знал бы ее в совершенстве; чье счастье не зависело бы от нас, но кто согласился бы все же заняться нашим счастьем; наконец, такой, который, уготовляя себе славу в отдаленном будущем, готов был бы трудиться в одном веке, а пожинать плоды в другом»[]. Законодатель создает политическую систему; более того, он создает саму нацию как единое целое. О том же писали и Монтескье, и Гельвеций[].

Американские политики вполне соглашались в этом вопросе с европейскими авторитетами. Т. Парсонс подчеркивал превосходство Законодателя перед правителем- завоевателем: «Солона, Ликурга в Греции, Нуму в Риме помнят и почитают, в то время как обширные империи пришедших им на смену тиранов едва заслуживают нечеткого наброска на карте, а их великолепные троны давно рухнули в прах».

Далее Парсонс перечислял необходимые качества Законодателя, вольно цитируя Ж.Ж. Руссо: беспристрастие; просвещенный ум, неспособный прельститься ни властью, ни удовольствиями, ни блеском богатства; знание человеческой природы; знакомство с конституционной теорией и историческим опытом всех стран[]. Памфлет, подписанный «Бостонцами», отвечал на риторический вопрос: на кого можно возложить задачу создания Конституции? «Во-первых, на людей величайшей мудрости и честности, которые имеют столько же, если не больше, естественного, сколько и приобретенного разума и понимания. Во-вторых, на людей, которые не могут поддаться искушению установить политические различия в пользу какого-либо класса или группы людей. В-третьих, на людей, которые в тот момент, когда составляется Конституция, должны идти общими для всех людей жизненными путями и так же почувствовать каждый недостаток Конституции, как и любой другой человек. И, наконец, на людей, которые не уважают личность богатых и не презирают состояние бедных, но которые предпочитают справедливость и равенство всем вещам и пойдут на все, чтобы установить общие права человечества на самом прочном основании»[].

И вот роль Законодателей должны были сыграть делегаты Конституционного конвента в Филадельфии. Джефферсон подчеркивал: «Пример исправления Конституции с помощью собрания мудрых мужей государства, а не собирания армий будет столь же много значить для всего мира, как прежние примеры, которые мы ему уже представляли»[].

Как и конституции штатов, федеральная Конституция осмысливалась в терминах общественного договора. К соответствующим концепциям прибегали как федералисты, так и антифедералисты. Памфлет, подписанный «Бостонцами», четко выражал распространенное убеждение: «Эта система правления, когда она будет согласована, должна быть провозглашена общественным договором народа - и т. д. и должна быть неизменной во всех отношениях, кроме как собранием того же рода, как то, которое первоначально ее сформировало, назначенным для этой цели»[].

Антифедералисты не оспаривали само понимание Конституции как общественного договора, но их беспокоили неопределенные, как им казалось, условия, на которых создавалось новое государство. Виргинец Р.Г. Ли рассуждал: «Если конституция или общественный договор расплывчаты и не контролируются, то мы всецело полагаемся на благоразумие, мудрость и умеренность тех, кто управляет делами правительства, или на то, что, вероятно, столь же неопределенно и ненадежно, на то, что народ, которому противостоит злоупотребление властью, сможет вырвать ее из рук тех, кто ею злоупотребляет, и передать в руки тех, кто будет ею хорошо пользоваться»[]. Его нью-йоркский единомышленник под псевдонимом «Брут» конкретизировал претензии антифедералистов: «Принципы, на которых основывается общественный договор, должны были быть четко и ясно сформулированы, и должна была быть написана самая ясная и полная декларация прав»[]. Следовательно, «нечеткость» общественного договора, беспокоившая противников Конституции, заключалась в отсутствии Билля о правах - эта тема еще будет рассмотрена ниже.

Субъект общественного договора определен в преамбуле к Конституции: «Мы, народ Соединенных Штатов»[]. Т е., по мнению «отцов-основателей» (конкретным автором

формулировки был Гувернер Моррис), заключался договор между гражданами об образовании государства - pactum associationis. С точки зрения Р.Г. Ли, ситуация выглядела иначе: «В 1788 году народ Соединенных Штатов принимает федеральную конституцию, которая является основополагающим договором между ним и его федеральными правителями»[], т. е. pactum subjectionis. Ли не ставил перед собой вопрос, который не разрешили и европейские теоретики: как возможно заключение договора с правительством, которое еще не создано?

Как и в более ранних конституциях штатов, договорная теория в федеральной Конституции подразумевала суверенитет народа. Уже приведенные слова преамбулы «Мы, народ Соединенных Штатов» констатировали, что именно народ - причем народ США как единого государства - является единственным источником Конституции и власти в стране. Как законодательная, так и исполнительная власть на федеральном уровне становилась выборной, чего не было в «Статьях Конфедерации»!]и что давало избирателям хотя бы теоретическую возможность влиять на принимаемые решения. Дж. Уилсон воспевал народ- суверен в высокопарных выражениях: «Подлинное величество, независимый и беспристрастный избиратель стоит выше принцев, к нему обращаются с самыми гордыми титулами, его сопровождают самые пышные свиты и украшают самыми великолепными регалиями. Их владычество лишь производно, подобно бледному свету луны; его же владычество первично, подобно сияющему великолепию солнца»!]. Впрочем, антифедералисты предпочитали более ясную формулировку. Одна из поправок к Конституции, предложенных в Род-Айленде, гласила, «что вся власть естественным образом принадлежит народу и, соответственно, происходит от него; что магистраты, следовательно, являются его доверенными лицами и агентами и всегда ему подчиняются»!].

В любом случае, прямой демократии или хотя бы ее элементов Конституция не предусматривала. Не случайно и сама она не была представлена на референдум ни в одном штате, кроме Род-Айленда!]. В двенадцати штатах для ее ратификации были избраны специальные конвенты.

С точки зрения теории, исключение элементов прямой демократии - а, как мы уже видели, в конституциях штатов они присутствовали, - оправдывалось огромными размерами США. Это было частью дискурса географического детерминизма. Коннектикутский федералист О. Эллсуорт подчеркивал: «Если бы весь народ мог собраться и дать свое личное согласие, некоторые сочли бы это лучшим способом создания законов. Но в настоящем случае это неосуществимо»!]. Нельзя не признать, что в конституционной теории федералистов суверенитет народа ограничивался участием в выборах. Б. Раш в 1787 г. заявил следующее: «Вся власть исходит от народа, но принадлежит ему лишь в дни выборов. После этого она становится собственностью правителей»!]. Руссо утверждал нечто подобное, чтобы доказать несовершенство представительной демократии!]. Но для Раша, как, впрочем, и для других федералистов, такое положение вещей было нормой. «Федералист № 63» также подчеркивал, что в Америке народ как таковой полностью исключен из участия в управлении!].

Зато правое крыло группировки (в частности, Ф. Эймс) последовательное применение принципа народного суверенитета отрицало, в особенности после восстания Дэниэля Шейса (1786-1787). Народ разрознен, разделен на фракции, сбит с толку лживой пропагандой. Как же можно доверять большинству его контролировать власть? При этом Эймс вовсе не решался отрицать, что всякая власть исходит от народа. Однако дав свое согласие на то, чтобы им управляли, и, заключив общественный договор, народ, по мнению Эймса, не может взять свое согласие назад!].

В этом вопросе федералисты как будто перефразировали обоснование представительной демократии, данное у Монтескье: «Большинство древних республик имело один крупный недостаток: народ имел здесь право принимать активные решения, связанные с исполнительной деятельностью, к чему он совсем неспособен. Все его участие в правлении должно быть ограничено избранием представителей. Последнее ему вполне по силам, так как если и мало есть людей, способных установить точные границы способностей человека, то всякий способен решить в общем, является ли его избранник более способным и сведущим, чем большинство остальных»!]. О том же, опираясь на Монтескье, рассуждал антифедералист-пенсильванец У Финдли!].

При этом федералисты вовсе не исключали пересмотр Конституции по инициативе народа. Нью-йоркский политик, будущий верховный судья Дж. Джей писал, обращаясь к гражданам своего штата: «Вы не можете не сознавать, что этот проект, или Конституция, всегда будет находиться в руках народа, и что если на опыте он будет признан дефектным или недостаточным, люди смогут либо исправить его дефекты, либо создать другой взамен»!]. Федералисты только возражали против частых и регулярных пересмотров Конституции, к которым призывал Т. Джефферсон. Отвечая Джефферсону, Мэдисон рассуждал: «Не станет ли правительство, столь часто пересматриваемое, слишком изменчивым, чтобы сохранить то пристрастие к нему, которое порождается его древностью и которое, возможно, является спасительной помощью для самого разумного правительства в самый просвещенный век? Разве такой периодический пересмотр не породил бы пагубные клики, которые иначе не могли бы возникнуть? Не будет ли, в сущности, правительство, чье бытие зависит по истечении определенного срока от какого-то активного вмешательства самого общества, слишком подвержено случайностям и последствиям фактического междуцарствия?»!]

Поскольку прямая демократия исключалась, особенно важное значение приобретала общая теория представительства. Дж. Адамс принимал теорию «зеркального представительства», согласно которой легислатура должна отражать социальную структуру общества: «Представительное собрание должно быть точным портретом, в миниатюре, народа в целом. оно должно думать, чувствовать, рассуждать и действовать, подобно народу»!]. Однако чаще федералисты разрабатывали иную теорию представительства, которую можно назвать меритократической. Согласно ей, легислатура должна состоять лишь из наиболее достойных представителей сообщества, причем это неизбежно будет элита. Такую теорию развивал Гамильтон. «Зеркальное представительство» он без обиняков провозглашал «фантазией»!]. Он считал естественным для людей избирать представителей, выделяющихся талантами и добродетелями, а в обществе, где господствует неравенство, - также более богатых, чем они сами. В то же время он подчеркивал, что Конституция оставляет талантливым представителям низов возможность для продвижения на самые высокие посты!].

Довольно противоречивой была позиция Уилсона. Как и Адамс, он разрабатывал теорию «зеркального представительства». Он заявлял, что депутаты должны выражать те же мысли и чувства, которые выразили бы их избиратели, если бы располагали той же информацией!]. В то же время: «Обязанность нации - доверить ведение своих дел лишь своим самым мудрым и лучшим гражданам»!]. У других федералистов эта меритократическая теория зачастую принимала элитистский оттенок.

Антифедералисты, со своей стороны, выдвигали «зеркальное представительство» как собственный идеал. Пенсильванские антифедералисты считали, что Конгресс должен «обладать теми же чувствами, мнениями и взглядами, которые выразил бы сам народ, если бы он весь собрался»!]. Бостонец «Ян де Витт» продолжал эту мысль. Критикуя конструкцию Палаты представителей, он писал: «Можно ли сказать, что это собрание представляет мнение народа? Разве депутаты хотя бы одной чертой напоминают народ?»!—1

При этом практическое осуществление той или иной теории зависело, разумеется, от избирательного права. Во время революции только Вермонт дал право голоса всем взрослым мужчинам и только Пенсильвания - всем налогоплательщикам мужского пола. «Отцы- основатели» опирались как на сложившуюся практику, так и на авторитет Монтескье. «Право подавать голос в своем округе для выбора представителей должны иметь все граждане, исключая тех, положение которых так низко, что на них смотрят как на людей, неспособных иметь свою собственную волю»!], - говорилось в «Духе законов». В условиях США было очевидно, что в число людей, предположительно «неспособных иметь свою собственную волю», входили женщины, рабы и сервенты. Кто еще включался в эту категорию?

Выступая на Конвенте в Филадельфии, Гувернер Моррис был сторонником введения имущественных цензов для избирателей. Доверять голосование неимущим, с его точки зрения, было все равно что позволить голосовать детям: «Дайте право голоса людям, не имеющим никакой собственности, и они продадут свой голос богачам, способным его купить. Мы не можем ограничиваться рассмотрением настоящего момента. Недалеко то время, когда эта страна будет изобиловать механиками и рабочими, которые получают свой хлеб от нанимателей. Разве такие люди будут надежными и верными стражами свободы?»!—1Поэтому голосовать должны были только фригольдеры. Немного иначе рассуждал о проблеме

избирательного права Уилсон. Он прибегал к метафоре: «Представительство - это цепочка общения между народом и теми, кому он поручил осуществление властных полномочий. Если материалы, из которых состоит эта цепь, прочны и надежны, то нет нужды беспокоиться о том, насколько они отполированы. Но для того, чтобы придать им истинный республиканский блеск, я не знаю более действенного средства, чем допустить свободных людей к избирательному праву и максимально повысить ценность этого права»[]. Всеобщее избирательное право для мужчин предлагал ввести Гамильтон[]. В итоге было принято компромиссное решение: право определять избирательные цензы на выборах было передоверено штатам (ст. I, разд. 2). Во время ратификации ту же мысль выразили виргинские антифедералисты. В одной из предложенных ими поправок к Конституции говорилось, что право голоса должны получить все, «кто имеет достаточные доказательства постоянного общего интереса с сообществом и привязанности к нему»[]. Эта формулировка на практике также подразумевала имущественный ценз. Примечательно, что другие ратификационные конвенты не имели возражений по этому вопросу.

Преамбула к Конституции определяет цель создания государства. Ее идеальный образ будущего - «более совершенный Союз». Для «отцов-основателей» подтекст этой формулы был связан с представлением о принципиальном единстве США как государства и американцев как нации. Федералисты отстаивали тезис о единой национальной идентичности США. Б. Раш объявлял себя «гражданином каждого штата»[]. Джон Джей писал: «Мне не раз доставляло удовольствие думать о том, что независимая Америка не составлена из отдельных, удаленных друг от друга территорий, но представляет собой. единую. страну». Он приводил основания единой американской идентичности: общность происхождения, религии, языка, политических принципов; наконец, общая борьба за независимость[].

При этом, согласно распространенным в эпоху Просвещения представлениям, национальная идентичность и «дух законов» должны быть адаптированы друг к другу. Для просветителей национальная идентичность не есть нечто, существующее от природы. Напротив, «в норме» она создается Законодателем искусственно[]. Этот аспект Конституции подчеркивал массачусетский «Федералист» (не путать с «Федералистом» Гамильтона, Мэдисона и Джея): «Предшествуют ли гражданские привычки гражданским институтам? Мог ли мудрый законодатель, который собирался создать систему правления для нации в естественном состоянии, приспособить свой план к преобладающим привычкам такого народа? Нет, его цель будет состоять в том, чтобы ввести свод законов, который будет стимулировать те привычки цивилизации и порядка, которые должны быть результатом хорошего управления»[]. Для современников было очевидно, что национальная идентичность и «гражданские привычки» США должны быть республиканскими.

Но именно вопрос о стабильности республики в США вызывал беспокойство антифедералистов. На сторонников новой Конституции антифедералисты обрушивали всевозможные проклятия, обвиняя их в искажении природы республики. Федералисты, по мнению оппонентов, не просто создавали на месте Конфедерации штатов единое централизованное государство. Они также подменяли мягкое правление республиканского типа - жестким, ассоциировавшимся с монархией и тиранией; мирную политику - потенциальной агрессивностью; гражданское ополчение - профессиональной армией; представительство, отражающее интересы среднего класса, - правлением олигархии; добродетель - коррупцией. Все это делало сохранение республиканского строя в США невозможным.

Антифедералисты панически боялись, что в результате принятия новой конституции в стране установится деспотизм. Федеральное правительство, как предсказывал Дж. Мейсон, «начнется как умеренная аристократия и. превратится в монархию или аристократию коррумпированную и деспотическую»[]. «Virginia Independent Chronicle» предрекала: «Сейчас она (Конституция. - М.Ф.) кажется конфедерацией, но в глубине ее дремлет монарх, который в подходящее время проснется для мести!»[]Гамильтон высмеивал утверждения антифедералистов о том, что президент США может превратиться в монарха: «Преувеличения венчают картины азиатского деспотизма и сластолюбия. Нас почти обучили трепетать перед образами янычар-убийц и краснеть перед нераскрытыми тайнами сераля. Эти ухищрения настолько превосходят обычные, хотя и неоправданные попустительства партийных выдумок, что даже при самом искреннем и терпимом отношении снисхождение к поведению политических противников уступит место непроизвольному и безграничному

негодованию»!]. Но делегаты Филадельфийского конвента все же сочли необходимым включить в Конституцию т. наз. «гарантирующую клаузулу»: «Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в настоящем Союзе республиканскую форму правления» (ст. IV, разд. 4). В то же время, как отмечают комментаторы, признаки республиканского правления определены не были!784]. Возможно, понятие республиканизма казалось «отцам- основателям» самоочевидным. На Конституционном конвенте эта формулировка даже не обсуждалась!]. Во время ратификационной кампании виргинский губернатор Эдмунд Рэндольф цитировал: «Монтескье, столь прославленный среди политиков, говорит, что “республиканское правление - это то, при котором верховная власть находится в руках или всего народа, или части его; монархическое, - при котором управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов; между тем как в деспотическом всё вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица”. Этот автор отличает республиканское правительство от монархии не по размаху его границ, а по характеру его принципов. В другом месте он противопоставляет его, как правление законов, другим, которые он называет правлением людей»!].

В ст. I, разд. 9 есть условие, относящееся к пониманию республиканизма: запрет пожалования титулов. В идеальной республике «отцов-основателей» не было места для наследственной аристократии. Зато в Конституции нет характерных для классического республиканизма требований, таких, как приверженность гражданской добродетели. На Конвенте в Филадельфии Джордж Мейсон пытался добиться внесения в текст законов против роскоши, но безуспешно!]. В то же время характерный классический республиканский дискурс добродетели, отсутствующий непосредственно в тексте Конституции, упорно связывался с ней в воображении современников. Так, в Балтиморе, празднуя ее ратификацию, поднимали тост: «Пусть добродетель народа останется непоколебимой, и никто, кроме решительных друзей Конституции, не будет избран, чтобы реализовать ее»!]. Гвоздильщики Портсмута (Нью-Гэмпшир) в торжественной процессии по тому же поводу несли девиз: «Пусть гвоздь Союза будет вбит молотом добродетели»!]. В 29-томной «Документальной истории ратификации Конституции» добродетель (virtue) упоминается около 700 раз, причем значимых различий между риторикой федералистов и антифедералистов в этом отношении не прослеживается. Характерные контексты: public virtue (гражданская добродетель), republican virtue (республиканская добродетель), virtue and wisdom (добродетель и мудрость; упоминаются обычно как качества идеального политика), virtue and patriotism (добродетель и патриотизм); federal virtues (федеральные добродетели).

В ранних конституциях штатов цель правительства часто определялась как «общее благо». Преамбула Конституции США это понятие не употребляет. Зато она расшифровывает, в чем именно заключается «более совершенный Союз». Его ценности: правосудие, внутреннее спокойствие, совместная оборона, всеобщее благоденствие, блага свободы. Примерно так в большинстве своем понимали преимущества новой Конституции ее сторонники. По мнению петиционеров из Пенсильвании, Конституция «разумно рассчитана на то, чтобы образовать совершенный Союз штатов, а также обеспечить нам и нашим потомкам блага мира, свободы и безопасности»!]. Петиционеры графства Ньюкасл (Делавэр) ожидали от Конституции «гарантий мира, свободы и собственности»!]. Здесь стоит оговорить, что концепт свободы не так однозначен, как может показаться. «Отцы-основатели» различали свободу (liberty) и своеволие (licentiousness). Статья в «Pennsylvania Herald», написанная от имени не кого иного, как Уот Тайлер, приписывала антифедералистам пристрастие к «анархии и своеволию»!]. Эти понятия воплощали федералистскую антиутопию, их представления об антиидеале государства. И конечно же, конституция 1787 г. была компромиссной по отношению к вопросу о рабстве. Рабовладение в США сохранялось. Любопытно также, что по сравнению с предреволюционной структурой ценностей федералисты разрабатывали новые концепты, такие, как мир, безопасность, эффективное управление. На митинге в городке Уэйн (Пенсильвания) декларировалось: необходимость эффективного федерального правительства настолько велика, что не требует никаких доказательств или иллюстраций!].

Некоторые исследователи, как, например, Г. Вуд, полагают, что ратификационная кампания знаменовала переход от классической республиканской политики, опирающейся на концепты добродетели и общего блага, к либеральному политическому процессу, в рамках которого для индивидов, равно как и для штатов считается оправданным следовать частным интересам. Однако источники подтверждают скорее позицию Д. Хендриксона: федералисты разрабатывали собственную концепцию добродетели. Они не признавали за штатами право

заботиться о собственных интересах в ущерб Союзу!]. Именно в этом аспекте федералисты рассматривали многие высказывания своих оппонентов. Для них принятие Конституции было в интересах всего Союза, а не отдельного штата или региона. Эллсуорт возмущался негативным отношением виргинца Джорджа Мейсона и вообще южных штатов к Навигационному акту, выгодному для Новой Англии: «Это может убедить нас, что м-р Мейсон предпочитает подданных любой иностранной державы подданным Соединенных Штатов, живущим в Новой Англии»!]. Д. Рамсей убеждал южнокаролинцев, что такая уступка неизбежна, поскольку флот Новой Англии будет необходим, чтобы защитить их штат в случае нападения с моря!].

Блага «более совершенного Союза», перечисленные в преамбуле, собственно, суммировали представления «отцов-основателей» об общем благе. Как будет видно из дальнейшего, классические республиканские концепты в Конституции США все же присутствуют, а антифедералистам вовсе не были чужды либеральные идеи.

Как и конституции штатов, федеральная Конституция базировалась на принципе разделения властей. На его необходимости настаивали как федералисты, так и их оппоненты. Гамильтон разбирал государственное устройство, созданное «Статьями Конфедерации». Его основным пороком политик считал смешение исполнительной и законодательной власти в Континентальном конгрессе, «противное самым одобряемым и хорошо обоснованным максимам свободного правления»!], а также отсутствие федеральной судебной власти, которая могла бы разбирать дела общего характера и особенно те, в которых замешаны иностранные державы и их подданные. Джефферсон, вечный противник Гамильтона, в этом вопросе полностью с ним соглашался. В 1787 г. Джефферсон писал Дж. Адамсу: «Первый принцип хорошего правления - это, конечно, распределение власти между исполнительной, судебной и законодательной властями, а также подразделение последней - законодательной - на две или три ветви»!]. Излагая те же принципы на пенсильванском ратификационном конвенте, У Финдли комментировал: «Так подсказывают Монтескье и разум»!]. И труды Монтескье действительно стали той основой, на которой построена схема разделения властей в федеральной Конституции.

В политической теории федералистов разделение властей дополнялось системой сдержек и противовесов. Именно этим гарантировалось, что ни одна из ветвей власти не узурпирует чужие полномочия и не станет деспотической. Уилсон немного позднее перечислял черты совершенного государства: оно должно обеспечивать контроль над системой управления лишь лучшим из граждан; поощрять у правителей проявление лучших, а не худших сторон человеческой природы; при помощи сдержек и противовесов побуждать даже дурных людей действовать на общее благо!]. Нью-йоркский федералист «Курций» писал о Конституции 1787 г., которую считал идеалом политического устройства: «Здесь искусно соединены источники энергии, мудрости и добродетели. Здесь установлены мудрые препоны амбициям правителей и своеволию управляемых. Здесь мы находим прекраснейшие ограничения эгоизма и прочнейшие гарантии гражданской свободы»!].

А вот антифедералисты воспринимали «сдержки и противовесы» Конституции 1787 г. как недопустимое смешение ветвей власти. У. Финдли объявлял, что «в этой Конституции смешаны законодательные и исполнительные органы власти»!]. В качестве примера он приводил требование «совета и согласия» Сената при назначении должностных лиц (ст. II, разд. 2). Его единомышленник Р Уайтхилл в доказательство той же мысли ссылался на функции вице-президента как председателя Сената (ст. I, разд. 3)!]. Такое смешение казалось им опасным. Виргиния и Род-Айленд потребовали внести в Конституцию особую поправку: «Законодательная, исполнительная и судебная власть правительства должны быть разделены и различны»!].

Обе стороны ссылались на Монтескье; но антифедералисты, пожалуй, понимали принцип разделения властей несколько формально, абсолютизировали его. Для них гарантии против угнетения со стороны исполнительной и законодательной власти заключались в ротации кадров на частых и регулярных выборах. «Бывший офицер Континентальной армии» из Пенсильвании тосковал по «ротации, этой благородной прерогативе свободы»!]. О том же говорилось в пенсильванской петиции против ратификации!].

Наряду с теорией разделения властей в федеральную Конституцию была вписана и классическая республиканская теория «смешанного правления»!]. Палата представителей

была «демократическим» элементом системы, Сенат - «аристократическим», президент - «монархическим». Следует отметить, что вопрос о влиянии «смешанного правления» на проект конституции 1787 г. стал предметом дебатов в историографии. Г. Уиллс, например, решительно отрицал наличие его элементов в конституции. Г. Вуд видел в создании конституции 1787 г. процесс освобождения от влияния этой теории. В.Г. Каленский утверждал, что Мэдисон не разделял идей «смешанного правления», т. к. Сенат в его политической теории представлял интересы не дворян, а собственников[]. Представляется, что все эти утверждения имеют тот недостаток, что основываются на неоправданно узком понимании «смешанного правления», которое будто бы обязательно предполагало наличие наследственного монарха и наследственной аристократии. Между тем, в XVIII в. понятия монархии и аристократии могли трактоваться предельно широко. Достаточно напомнить, что философы-просветители вполне соглашались с Полибием, который видел монархический элемент римской неписаной конституции во власти двух консулов, переизбираемых ежегодно[]. Столь же широко трактовалось понятие «аристократии». Конечно же, в США этот термин не обозначал никакой наследственной элиты; Сенат был «аристократическим» лишь в том смысле, что представлял относительно меньшую группу населения, нежели «демократическая» нижняя палата, а именно, собственников[].

Главным теоретиком «смешанного правления» в США выступил Дж. Адамс. Полемизируя со своим кузеном С. Адамсом, он писал: «Под аристократией я имею в виду не столько наследственное дворянство. сколько естественную и подлинную аристократию человечества. Ее существование вы не станете отрицать. И вы, и я видели подъем четырех аристократических семей в Бостоне - Крафтов, Горов, Доусов и Остинов. В нашем городе они составляют столь же подлинное дворянство, как Говарды, Сомерсеты, Берти и прочие в Англии. Слепые, без разбора упреки против аристократической части человечества, против установленного самой природой различия, которое мы не можем уничтожить, неразумны и не великодушны»[]. В то же время возможность установления чистой аристократии была для Адамса одной из самых серьезных опасностей, угрожающих республике. Предотвратить ее можно было, в частности, за счет усиления исполнительной власти, которая уравновесила бы Сенат

Естественным путем, по Адамсу, возникает и монархический элемент «смешанного правления», под которым он, как и другие теоретики эпохи Просвещения, понимал не столько монархию в точном смысле слова, сколько власть, сосредоточенную в руках одного человека. При самом создании общества, как он писал, «всегда случается так, что среди прочих есть кто-либо, одаренный выдающимся гением. Проявив свою доблесть при защите своей страны или выделившись в занятиях искусством, он приобретает большое влияние. Он становится вождем в военных экспедициях или председательствует в собраниях»[].

Таким образом, Адамс считал формирование иерархии в обществе естественным и неизбежным процессом. Примерно так рассуждали и прочие федералисты. Правда, они не настаивали на естественности монархического элемента, а двум остальным давали нейтральные названия «большинства» и «меньшинства»[]. Однако отчетливо выраженный элитистский оттенок у них сохранялся. «Аристократия», «меньшинство» могли трактоваться как меритократическая элита. «Курций» уверял: «Лишь добродетель, здравый смысл и хорошая репутация облагораживают кровь и приводят плебея к самым высоким должностям в государстве»[]. Это сочеталось с представлением о «меньшинстве» как об имущих слоях общества. Дж. Мэдисон в 10-м номере «Федералиста» объявлял «первой заботой государства» защиту способностей и дарований граждан, имея в виду, в частности, неравные способности к приобретению собственности[].

Федералисты считали, что классовую структуру общества определяет неравное распределение собственности. Это положение было заимствовано из знаменитой «Океании» Дж. Гаррингтона[]. Дж. Адамс прямо признавал это: «Гаррингтон показал, что власть всегда приходит вслед за собственностью. Мне кажется, что в политике эта максима столь же незыблема, как то, что в механике действие равно противодействию»[]. Отсюда характерное для федералистов противопоставление «большинства» и «меньшинства» - людей, лишенных собственности, и людей, обладающих ею[]. Мэдисон в «Федералисте» изображал общество так: «Самой обычной и постоянной причиной возникновения фракций всегда было различное и неравное распределение собственности. Те, кто ею владеет, и те, у кого ее нет, всегда составляют в обществе группы с противоположными интересами. Те, кто

является кредиторами, и те, кто состоит в должниках, равным образом противостоят друг другу. У цивилизованных народов необходимо возникают земельный интерес, промышленный, торговый, денежный интересы и множество меньших по значению групп, разделяя общество на различные классы, движимые различными чувствами и взглядами»!].

Для различных групп, но особенно для «большинства» и «меньшинства», характерно столкновение интересов. По мнению Дж. Адамса, «когда люди, не имеющие собственности, чувствуют в своих руках власть решать все вопросы большинством голосов, они неизменно нападают на собственников, до тех пор, пока собственники не теряют всякое терпение и не прибегают к тонкостям, трюкам и стратагемам, чтобы провести тех, кто слишком силен, чтобы... им можно было сопротивляться иным путем»!821].

Идеал законодательной власти для федералистов должен не просто принимать законы, но лишь после «должного обдумывания». В частности, для этого ее орган, по мнению лидеров группировки, должен был обязательно состоять из двух палат!822]. Уилсон, например, опасался, что однопалатная легислатура окажется бесконтрольной и потому деспотической!823]. Критикуя в 1777 г. однопалатную легислатуру Пенсильвании, Раш писал: «Верховная, абсолютная и неконтролируемая власть над целым штатом отдана в руки одного органа. Будь она отдана одному человеку, это было бы менее опасно для безопасности и свободы общества». Он доказывал, что нестабильность античных республик Афин и Рима была связана с отсутствием бикамерализма!824]. Как правило, представление о двухпалатной легислатуре было тесно связано с общим представлением федералистов о социальной структуре общества. Разные палаты должны были представлять различные социальные слои. Кроме того, как заявлял на Филадельфийском конвенте Мэдисон, «полезность Сената должна состоять в том, что в своих действиях он проявляет больше уравновешенности, больше последовательности, больше мудрости, чем народная (popular) палата»!]. Для этого, как правило, вводился иной, чем в нижней палате, порядок выборов - двухстепенные, а не прямые, что, с одной стороны, делало верхнюю палату менее зависимой от воли избирателей, а с другой, как тогда считалось, ослабляло ее авторитет по сравнению с нижней палатой, избираемой путем прямых выборов и потому более близкой к народу, изначальному источнику всякой власти. Стабильности, взвешенности и мудрости Сената должно было способствовать также малое число сенаторов. Как уточнял Э. Рэндольф, Сенат должен быть «столь мал, чтобы быть избавленным от бурных дебатов, которым подвержены многочисленные собрания»!].

На Филадельфийском конвенте выдвигались различные проекты «аристократического» Сената. Для придания ему должной независимости и стабильности Гувернер Моррис предлагал сделать его пожизненным. Он предлагал также сделать должности сенаторов неоплачиваемыми - с тем, чтобы отсечь недостаточно богатых претендентов на эти должности. Моррис заявлял: «Это будут богатые люди и смогут обойтись без платы. Из таких людей и должна состоять вторая палата; и никто, кроме таких людей, не может ее составить, если им не платить». В его представлении, сенаторов должен был назначать президент!]. Пожизненный Сенат предлагал создать и Гамильтон. В итоговый документ эти крайние предложения не вошли. Нет в федеральной Конституции и имущественных цензов для сенаторов. «Аристократичность» верхней палаты обеспечивалась менее прямолинейными способами. Это малая численность сенаторов (26 человек при первом созыве); более долгий срок полномочий по сравнению с нижней палатой (шесть лет). Сенаторы не избирались; их назначали легислатуры штатов. Для сенаторов был введен относительно высокий возрастной ценз (30 лет) и ценз оседлости (кандидат должен в течение девяти лет быть гражданином США) (ст. I, разд. 3.).

Вопрос о том, насколько демократичной будет нижняя палата, решали, собственно, штаты. Ведь именно они определяли требования к избирателям. Численность Палаты представителей была больше, чем у Сената (65 человек в первом Конгрессе) (ст. I, разд. 2). Интересно, что, давая советы по поводу возможной конституции для Кентукки, Мэдисон предлагал принять меры против того, чтобы нижняя палата стала слишком многочисленной. Численность ее депутатов должна была быть ограничена!]. Зато квалификационные требования для членов Палаты представителей были ниже, чем для сенаторов: возраст не ниже 25 лет и наличие американского гражданства по крайней мере в течение семи лет (ст. I, разд. 2). От популярного лозунга ежегодных выборов федералисты отказались, что стоило им немало нервов при ратификации. На Конвенте Д. Дженифер (Мэриленд) и Мэдисон поначалу предлагали трехлетний срок полномочий нижней палаты. Мэдисон так аргументировал это

предложение: «Нестабильность - это великих пороков наших республик, который необходимо исправить. В столь обширном государстве потребуется три года для того, чтобы члены его могли составить себе какое-либо представление о различных интересах штатов, к которым они не принадлежат и о которых они мало что могут знать из своего собственного положения и опыта. Почти год потребуется на подготовку к путешествию в центр национальных дел и обратно»!]. Дж. Дикинсон доказывал, что ежегодные выборы были заимствованы из средневековых обычаев Англии, страны куда менее обширной, а значит, для США не подходят!]. В конечном итоге, Конвент остановился на двухлетнем сроке полномочий нижней палаты (ст. I, разд. 2).

Малочисленность Палаты представителей и отказ от ежегодных выборов дорого обошлись федералистам. Р.Г. Ли высмеивал саму идею «демократичности» нижней палаты: «Демократическая ветвь, как ее называют, должна состоять из 65 членов, то есть примерно по одному представителю на пятьдесят тысяч жителей, избираемых раз в два года. Я понятия не имею, как в таком органе могут быть отражены интересы, чувства и мнения трех-четырех миллионов людей, особенно касающиеся внутреннего налогообложения. По природе вещей, девять раз из десяти могут быть выбраны только люди из высших классов общества»!]. Отсутствие ежегодных выборов в Конгресс также вызвало возражения антифедералистов Массачусетса!832]. Т Доус в ответ заявил: «Народ будет непосредственно представлен в федеральном правительстве, чего в настоящее время нет. Поэтому данная статья была бы в пользу народа, даже если бы они (представители. - М.Ф.) избирались на сорок лет вместо двух»!]. Ф. Эймс - восходящая звезда своей партии - развил чисто федералистскую теорию представительства. Он заявил: «Представители народа - нечто большее, чем сам народ. Мне известна, сэр, лишь одна вещь, которую народ способен совершить без делегирования власти, - уничтожить правительство». Эймс доказывал, что прямая демократия полисов Греции и Малой Азии была правлением «людей, а не законов». К тому же двухлетний срок предохранит Конгресс от слишком поспешного принятия законов. Эймс заявлял: «Народ всегда думает верно, и если ему дать время для размышлений и сбора сведений, он и поступит верно. Но я не хотел бы, чтобы первое желание, первый мимолетный каприз общественного мнения становился законом, потому что он не всегда отражает подлинные намерения народа - источника всякой власти». Поэтому двухгодичные полномочия Конгресса будут способствовать сохранению политической свободы!].

Поправки, предложенные антифедералистами, часто касались этой темы. Виргинские и род-айлендские критики Конституции считали нужным указать, «что выборы представителей в законодательном органе должны быть свободными и частыми»!], хотя эта формулировка кажется более расплывчатой, чем избрание раз в два года, зафиксированное федералистами (ст. I, разд. 2).

Некоторый переполох вызвало зарезервированное за Конгрессом право изменять «сроки, место и порядок проведения выборов» (ст. I, разд. 4). Пенсильванские антифедералисты паниковали: «Выборы для Пенсильвании будут проводиться в Питтсбурге или, возможно, в Вайоминге»!]. Предметом беспокойства был и вопрос о норме представительства. Антифедералисты Виргинии, Массачусетса, Нью-Гэмпшира предлагали поднять норму представительства до 1:30 000!]и определить максимальную численность Палаты представителей в 200 человек !]. Учитывая, что сейчас в нижней палате Конгресса 450 депутатов, можно констатировать, что федералистский вариант в отдаленной перспективе оказался демократичнее. На это указывали сами федералисты. Эллсуорт демонстративно недоумевал: «Согласно предложенной конституции, новый Конгресс будет состоять почти из ста человек. Когда наше население сравняется с Великобританией, их будет триста, когда сравняется с Францией - 900. Какое изобилие законодателей! Непонятно, зачем кому-то желать больше?»!]

Некоторых антифедералистов никакие поправки к Конституции не устраивали. У них вызывало ужас само по себе предложение превратить Национальную легислатуру в орган, представляющий не штаты, как Континентальный конгресс, а отдельных граждан, и в соответствии с этим заменить равное представительство пропорциональным. Мэрилендец Л. Мартин оценил эту схему как «систему рабства, которая связывала по рукам и ногам 10 штатов Союза и отдавала их на милость остальных трех»!840]. Иногда сама идея того, что народ США в случае прямых выборов будет действовать как единое целое, казалась почти что созданием унитарного государства. П. Генри заявлял, критикуя открывавшую

Конституцию 1787 г. формулу «Мы, народ»: «Кто уполномочил их говорить таким языком - “мы, народ” вместо “мы, штаты”? Штаты - характерная черта и душа [любой] конфедерации. Если штаты не являются действующими лицами этого договора, это должно быть одно громадное консолидированное национальное правительство»[]. Здесь выявляется определенное противоречие между суверенитетом народа и суверенитетом штатов. Довольно часто антифедералисты отстаивали второй, но не первый из этих принципов. Джефферсон проявил больше приверженности демократическим ценностям, когда писал Мэдисону: «И хотя я думаю, что избранная таким образом Палата [представителей] будет очень сильно уступать нынешнему Конгрессу, будет весьма недостаточно квалифицированна, чтобы законодательствовать для Союза, заниматься международными делами и т. д., однако этот недостаток не сможет перевесить ее достоинства: сохранение нерушимым фундаментального принципа, согласно которому народ могут облагать налогами только его собственные представители, избранные им самим посредством прямых выборов»[].

«Монархический» элемент «смешанного правления», как уже говорилось, был воплощен в президенте. Вопрос об организации «монархической» ветви также стал предметом ожесточенных дискуссий. По авторитетному мнению Монтескье, исполнительная власть должна быть сосредоточена в одних руках, «так как эта сторона правления, почти всегда требующая действия быстрого, лучше выполняется одним, чем многими; напротив, все, что зависит от законодательной власти, часто лучше устраивается многими, чем одним»[]. Стоит напомнить еще раз, что «отцы-основатели», следуя аргументации «Духа законов», ни в коем случае не собирались вводить в США наследственную монархию. А вот о том, что во главе исполнительной власти должен находиться один человек, националисты (будущие федералисты) заговорили еще в начале 1780-х гг. Идея носилась в воздухе: введение «единоличной администрации» предлагали А. Гамильтон, Дж. Джей, Н. Грин, Дж. Дуэн[]. В августе 1780 г. на конвенте трех новоанглийских штатов в Бостоне были приняты следующие резолюции: «Союз данных штатов должен быть упрочен более надежным и постоянным образом; полномочия Конгресса должны быть более ясно установлены и определены; важнейшие [обще] национальные заботы Соединенных Штатов должны находиться под управлением одного верховного главы»[].

На Филадельфийском конвенте мнения по этому вопросу разошлись. Некоторые делегаты сочли, что само наличие президента недопустимо. Х. Уильямсон (Сев. Каролина), например, заявлял, что «одно из возражений против единоличного магистрата - то, что он будет выборным монархом и почувствует дух такового»[]. Рэндольф привел следующие аргументы против введения поста президента: отвращение народа к монархии; невозможность доверить власть одному человеку; ущемление интересов окраин в том наиболее вероятном случае, если президентом будет избран житель центра[]. В предложенном У. Пэттерсоном конституционном проекте, т. наз. «плане Нью-Джерси», фигурировала коллективная исполнительная власть. Верховный орган исполнительной власти должен был состоять из нескольких лиц, избираемых Конгрессом, переизбрание которых на второй срок не допускалось. Они могли быть отстранены от должности Конгрессом по требованию губернаторов нескольких штатов. Этот исполнительный совет мог назначать федеральных чиновников и руководить военными операциями, но ни в коем случае не командовать войсками[].

Большинство все же предпочло модель «единой и неделимой» исполнительной власти. Дж. Ратледж (Юж. Каролина) заявил в поддержку этого положения, что «один человек будет чувствовать наибольшую ответственность и наилучшим образом управлять государственными делами»[]. В конечном итоге, именно эта точка зрения победила. По контрасту с ранними конституциями штатов, не предусматривалось тайного совета, который мог бы ограничивать действия президента. Самая консервативная трактовка, пожалуй, принадлежала Г. Моррису. Как и другие федералисты, Моррис видел основную опасность для республиканского строя в возможном усилении законодательной власти. Даже разделение Конгресса на две палаты и введение Сената не казалось ему достаточно надежной мерой защиты. Лишь в президенте он видел силу, способную защитить народ от «тирании законодателей»: «Легислатура будет вечно стараться возвеличить и продлить свою власть; для этой цели она будет пользоваться критическими моментами, созданными войной, вторжением или беспорядками. Поэтому необходимо, чтобы глава исполнительной власти стал защитником народа - и даже низших классов - от высокородных и богатых, которые с течением времени непременно будут составлять законодательный орган»[]. Поэтому на

Конвенте в Филадельфии Моррис предложил ввести институт пожизненного президентства, причем президент наделялся правом абсолютного вето и не подлежал импичменту. Но большинство делегатов были шокированы подобным предложением. Наиболее приемлемый срок полномочий президента без особых прений был определен в 7 лет!851]. Предложение принадлежало Ч. Пинкни (Юж. Каролина). Дж. Уилсон, P. Шерман (Коннектикут), Г. Бедфорд (Делавэр) высказались за три года. Позднее срок полномочий президента был сокращен до шести лет, а затем - до четырех (ст. II, разд. 1).

Получившийся в результате республиканизированный вариант «смешанного правления» представлялся федералистам оптимальным. Автор, подписавшийся «Фригольдер», заявлял: «У нас будет энергия и решительность монархии без ее роскоши, деспотизма и коррупции; мудрость аристократии без ее наглости; свобода демократии без ее нестабильности и своеволия»!852]. Антифедералисты, со своей стороны, подвергли критике все три элемента «смешанного правления». У. Грейсон возмущался на ратификационном конвенте Виргинии: «Что такое, сэр, нынешняя Конституция? Республиканское правительство, основанное на принципах монархии, с тремя сословиями. Разве это похоже на модель Тацита или Монтескье? Есть ли в нем сдержки, как в британской монархии? Исполнительная власть в одних отношениях скована, а в других неограниченна, как власть римского диктатора. Демократическая ветвь, отмеченная сильными чертами аристократии, и аристократическая ветвь со всеми несовершенствами британской Палаты общин, вытекающими из неравенства представительства и отсутствия ответственности»!].

Проанализируем более подробно систему «сдержек и противовесов», которая так не нравилась Грейсону и его единомышленникам. Она не представляла собой чего-то совершенно беспрецедентного, восходя отчасти к трактовке разделения властей у Монтескье, отчасти к более ранним конституциям штатов.

Что бы ни говорили по этому поводу антифедералисты, разные ветви власти в конституциях штатов не были отделены друг от друга непроницаемой стеной. Сдерживающими исполнительную власть механизмами в разных штатах выступали «власть кошелька» в руках легислатур (во всех штатах), а также процедура импичмента (в Делавэре и обеих Каролинах). Согласие легислатуры могло требоваться при осуществлении права помилования (Нью-Йорк, Делавэр), назначении должностных лиц (Массачусетс). Механизмы, контролирующие законодательную власть, встречались реже. В Нью-Йорке существовало право вето, которое осуществлял особый совет. В Массачусетсе право вето было передано губернатору, но могло быть преодолено двумя третями голосов обеих палат легислатуры. Как уже говорилось в главе 4, создатели конституций штатов следовали локковской схеме разделения властей, усиливая законодательную ветвь и ослабляя исполнительную.

Разделение властей у Монтескье выглядело иначе. В его описании идеального государственного устройства исполнительная ветвь имеет возможность приостанавливать деятельность законодательного собрания и располагает правом вето, причем абсолютного!]. Зато Монтескье лишал главу исполнительной ветви законодательной инициативы. Философ рассуждал: «Так как исполнительная власть участвует в законодательстве только посредством своего права отмены, она не должна входить в самое обсуждение дел. Нет даже необходимости, чтобы она вносила свои предложения; ведь она всегда имеет возможность не одобрить заключения законодательной власти и потому может отвергнуть любое решение, состоявшееся по поводу нежелательного для нее предложения»!]. При этом исполнительная власть должна отчитываться перед законодательной. Интересно, что у Монтескье описана и процедура импичмента: обвинение выдвигает нижняя палата законодательного органа; верхняя палата осуществляет суд по таким делам. Однако импичмент в «Духе законов» не может коснуться главы исполнительной власти, каковым в его концепции является монарх: «Личность последнего должна быть священна, так как она необходима государству для того, чтобы законодательное собрание не обратилось в тиранию; свобода исчезла бы с того момента, как исполнительная власть подверглась бы обвинению или была бы привлечена к суду»!]. Многие из этих предложений вошли в Конституцию США.

Равновесие властей, обеспеченное их взаимным сдерживанием, было идеалом федералистов. Дж. Адамс писал еще в начале Войны за независимость: «Законодательная, исполнительная и судебная власть составляют все то, что подразумевается под

правительством. Лишь уравновесив каждую из этих властей с двумя другими, можно остановить и ограничить стремление человеческой природы к тирании и сохранить в конституции некоторую степень свободы»!]. Нью-йоркский федералист Р.Р. Ливингстон описывал свой идеал так: «Если наша исполнительная власть обладает достаточной энергией, если судебная власть способна отправлять правосудие, если законодательная ветвь организована таким образом, что никакой закон не может быть принят без должного размышления, то все цели управления достигнуты»!]. Г.Ф. Мэй считает идеи равновесия и порядка характерными для умеренного Просвещения!], с чем, видимо, следует согласиться.

Как и конституции штатов, федеральная Конституция отдает «власть кошелька» в руки законодательной ветви. Конгресс может подвергнуть президента импичменту (ст. I, разд. 2-3; ст. II, разд. 4). При этом процедура импичмента повторяет предложения Монтескье; использованные в конституциях штатов схемы организации импичмента совершенно иные. Право назначать федеральных чиновников президент осуществляет «по совету и с согласия» Сената (ст. II, разд. 2).

Особая группа полномочий, разделенных между законодательной и исполнительной ветвью, касается международных отношений. Так, хотя президент является главнокомандующим армии США, право объявлять войну зарезервировано за Конгрессом (ст. I, разд. 8). Заключение мирных договоров - функция, которую президент может исполнять лишь «по совету и с согласия» Сената (ст. II, разд. 2). Эти полномочия относятся к локковской «федеративной» власти. На Филадельфийском конвенте Дж. Уилсон говорил об их особой природе: «Он не считал прерогативы британского монарха подходящим образцом для определения исполнительных функций. Некоторые из этих прерогатив - по сути законодательные. Среди прочих это !полномочия, касающиеся] войны и мира. Единственные функции, которые он признает чисто исполнительными, - это исполнение законов и назначение чиновников»!]. В итоговом документе использована схема, напоминающая о конституции Южной Каролины (1778 г.), в которой, правда, в ратификации договоров участвовали обе палаты, а не только верхняя.

Президент, как и предлагал Монтескье, не располагает законодательной инициативой, т. е. не может вносить в Конгресс законопроекты. На практике, впрочем, президент может влиять на законотворческую деятельность Конгресса при помощи ежегодных посланий!861].

В то же время главе исполнительной власти были даны мощные рычаги для сдерживания законодательной ветви. Важнейшее из них - право вето. Однако оно не абсолютное, как в «Духе законов». На Конвенте 1787 г. абсолютное вето, которое отстаивали Уилсон и Гамильтон, было отвергнуто практически единогласно!]; условия его преодоления были определены в две трети голосов обеих палат. Сама необходимость наделить президента правом вето обосновывалась необходимостью защитить исполнительную власть от законодательной, считавшейся более сильной!]. В этом пункте делегаты Конвента, в общем, следовали аргументации Монтескье, который заявлял, что исполнительная власть ограничена по самой своей природе и поэтому нет необходимости дополнительно сдерживать ее!864].

Подпись президента требуется для вступления закона в силу. Соответственно, он может заблокировать законопроект, отказавшись его подписать (т. наз. «карманное вето»). Для преодоления «карманного вето», как и в случае с обычным вето, необходимо две трети голосов обеих палат (ст. I, разд. 7).

Еще одно право президента: он может прервать заседания Конгресса в том случае, если его палаты не могут назначить срок переноса своей сессии (ст. II, разд. 3). Но на практике это право никогда еще не использовалось!865].

Федеральная президентская власть, по сравнению с властью губернаторов штатов, была усилена. Из Конституции были исключены любые упоминания о коллективных исполнительных органах типа тайных советов. Это имело парадоксальный побочный эффект: кабинет министров в Конституции также не упоминается и по факту действует без конституционного основания. Право вето дает президенту даже более эффективный рычаг давления на Конгресс, чем планировали «отцы-основатели»: при наличии двухпартийной системы собрать необходимые две трети голосов для преодоления вето не так-то просто. На данный момент из 2581 президентских вето в США были преодолены лишь 111!]. Таким

образом, если ранний американский конституционализм тяготел к локковской парадигме, то федеральная Конституция перешла к парадигме Монтескье.

Позиция антифедералистов по вопросу об исполнительной власти лучше всего выражалась в формуле Джефферсона, который нашел президента «плохим изданием польского короля»[]. Автор под псевдонимом «Катон» негодовал: «Не так давно каждый американский виг свидетельствовал свое страстное отрицание монархии, хотя бы даже ограниченной. А чем же этот президент со всеми своими прерогативами и полномочиями так уж существенно отличается от короля Великобритании?»[—1Пенсильванский федералист Т. Кокс в ответ скрупулезно сравнивал полномочия короля Англии и президента США и приходил к выводу, что власть последнего куда более

ограничена. Мэрилендский юрист А.К. Хэнсон из подобного же сравнения делал неожиданный вывод: коль скоро полномочия президента США схожи c полномочиями английского монарха, то «должен ли американец бояться своего президента больше, чем англичанин - своего короля?»[]

Политическая теория Монтескье оказала огромное влияние еще на один из базовых элементов Конституции США - федерализм. Федеративное устройство США складывалось под влиянием объективных условий - изначальной разобщенности штатов, лишь слабо объединенных в рамках «Статей Конфедерации». Недаром Дж. Вашингтон называл американский Союз «веревкой из песка». Но наряду с объективными препятствиями для укрепления Союза, в понимании «отцов-основателей» централизация власти в США представляла теоретическую проблему, поначалу казавшуюся неразрешимой. Этой проблемой был географический детерминизм, связывавший политический строй с размерами государства. Вопрос был нешуточным и касался он не более и не менее, как возможности существования стабильной республики в США.

С точки зрения классической республиканской теории, создать республику на территории США было просто невозможно. Эта теория ориентировалась на условия античных полисов, а они не могли быть велики. На большой территории невозможна прямая демократия, являвшаяся необходимым элементом их политического строя. Аристотель, например, заявлял, что территория полиса должна быть «легко обозрима»[]. В XVIII в., с легкой руки Монтескье, это положение превратилось в аксиому. Монтескье писал: «В большой республике будут и большие богатства, а следовательно, и неумеренные желания. Круг общественных дел, поручаемых заботам гражданина, станет слишком обширным. Усилятся личные интересы. Сначала человек почувствует, что он может стать счастливым, великим и славным помимо своего отечества, а вскоре убедится, что он может достигнуть величия только один на развалинах отечества». По этой причине философ считал диктатуру Цезаря и установление императорской власти естественным следствием завоевательных войн Древнего Рима[].

Унитарное государство таких размеров, как США, согласно Монтескье, могло быть только деспотическим. Раш в 1787 г. в отчаянии писал: «Есть лишь одна вещь, которая может привести Соединенные Штаты к гибели, - это размеры их территории. Возможно, именно для этого Великобритания уступила нам столько незаселенных земель»[]. Уилсон признавал: «Чтобы единое правительство могло действовать энергично на всей территории Соединенных Штатов, потребовался бы, боюсь, самый неограниченный и безоговорочный деспотизм»[]. Этот теоретический тупик оставался для федералистов неразрешимым вплоть до 1787 г.

Во время ратификационной кампании антифедералисты выдвинули этот принцип как одно из главных возражений против усиления федеральной власти. Поскольку США занимают огромную территорию, значит, центральное правительство в этой стране не может быть республиканским. Различия интересов и (выражаясь современным языком) ментальности штатов слишком велики. Этим нарушается еще одно необходимое условие стабильности республики: гомогенность и бесконфликтность общества. «Агриппа» заявлял: «Обитатели теплого климата более распущены в манерах и менее трудолюбивы, чем в холодных странах. Следовательно, одним необходима такая степень строгости, которая сломила бы дух других. Невозможно, чтобы один кодекс законов подошел Джорджии и Массачусетсу»[]. О том же писал Р.Г. Ли[]. Соответственно, единственный способ сохранить республиканский строй - это конфедерация, союз полунезависимых государств[]. Нью-йоркский антифедералист под псевдонимом «Брут» цитировал «Дух законов»: «“В большой республике общее благо

подчинено тысяче разных соображений; не все могут им пользоваться: оно зависит от случайностей. В небольшой республике общее благо живее чувствуется, яснее сознается, ближе к каждому гражданину: злоупотребления встречают там меньше простора, а следовательно, и меньше покровительства”!]. Того же мнения придерживается и маркиз Беккарари (Беккариа. - М.Ф.). История не дает нам никакого примера свободной республики, ничего подобного размаху Соединенных Штатов»!]. Массачусетский антифедералист Э. Джерри объявлял этот тезис «неопровержимым возражением против принятия новой системы»!].

Республикой, с точки зрения антифедералистов, мог быть только штат. Наиболее обычным в американской памфлетной литературе являлось сравнение США с греческими амфиктиониями - союзами полисов. Оно явным образом отражает существовавшую прочную ассоциацию между полисом и штатом!]. К правительствам штатов применялись характеристики, отличающие обычный образ полиса: отсутствие антагонизма между правительством и личностью, малые размеры и даже прямая демократия. Нью-йоркский противник Конституции Дж. Лэнсинг говорил: «Поскольку правительства штатов всегда будут лучше представлять чувства и интересы народа в целом, то очевидно, что. власть может быть гораздо более безопасно доверена правительствам штатов, а не центральному правительству»!]. В рассуждениях антифедералистов о правительстве нередко совершенно стиралась грань между прямой и представительной демократией. Штат, точно Афины времен Перикла, изображался республикой, где правит сам народ. Так, по мнению мэрилендца Дж. Ф. Мерсера, передача полномочий от штатов к федеральному правительству равнозначна отказу народа от самоуправления!].

Практический проект реализации «полисной» демократии в Америке предложил Джефферсон. Он предполагал разделить виргинские графства на административные округа площадью в 5-6 кв. миль и населением ок. 100 граждан. Это и были бы своего рода американские полисы. Джефферсон писал: «Таким образом, каждый район представлял бы собой небольшую республику, и каждый человек в штате стал бы активным членом народного правительства, осуществляя лично большую часть прав и выполняя большую часть обязанностей. находящихся вполне в его компетенции»!]. Проект не был реализован.

В ответ на аргументацию противников Конституции федералисты объявляли, что ограничение размеров касается не республики вообще, а только прямой демократии и только в чистом виде!884]. Фрэнсис Корбин, выступая на виргинском ратификационном конвенте, заявлял: «Возражение, что обширная территория противна республиканскому правительству, относится и к этому штату, и ко всем штатам Союза, кроме Делавэра и Род-Айленда. Если бы возражение было обоснованным, республиканское правительство не могло бы существовать ни в одном из штатов, кроме этих двух. Такой аргумент ведет к распаду Союза, и его абсурдность доказывается нашим собственным опытом»!]. Сходные доводы приводил Джордж Кэбот в Массачусетсе!]. Джеймс Уилсон признавал: «Вот тут-то вся трудность и проявилась во всей красе. С одной стороны, Соединенные Штаты обладают огромной территорией, и, согласно вышеизложенному мнению, деспотическое правительство лучше всего приспособлено к этому пространству. С другой стороны, хорошо известно, что, хотя граждане Соединенных Штатов могут с удовольствием подчиниться законным ограничениям республиканской Конституции, они с негодованием отвергнут оковы деспотизма. Но что же тогда делать? Возникла идея конфедеративной республики. Считалось, что такого рода конституция “со всеми внутренними достоинствами республиканского правления совмещает внешнюю силу монархического правления”»!].

Итак, выходом из теоретического тупика стал федерализм. Теория федерализма, в контексте которой сформировалось мышление американцев XVIII в., была двоякой. Одну из ее граней составляли знания об опыте античных объединений полисов (Ахейского и Ликийского союзов, Дельфийской амфиктионии) и современных «отцам-основателям» образований (Швейцарская конфедерация, Священная Римская империя, Республика Соединенных провинций (Нидерланды)). Вторую - теоретическое наследие европейской философии. Однако ни одно из известных «отцам-основателям» государств не было федерацией в современном понимании. Не случайно восторженные ссылки на опыт Швейцарии или Голландии прочно вошли в арсенал политической мысли антифедералистов!]. Теория федерализма была неизвестна и европейской философии XVIII в. То, что мыслители эпохи Просвещения именовали «федерацией», по современным

критериям, является конфедерацией и довольно близко к структуре существовавшего в США в 1780-х годах объединения полунезависимых штатов!].

На Конституционном конвенте изначально присутствовала жесткая альтернатива: унитарное/конфедеративное государство. «Отцы-основатели» именовали эти формы соответственно «национальным», или «консолидированным», и «федеральным» государством. Идея федерации в современном понимании в начале дебатов Конвента не выражена. Никакой средней формы между унитарным государством и конфедерацией его делегаты не мыслили!]. Таким образом, они оставались в границах, очерченных Монтескье.

Г. Моррис, один из наиболее активных федералистов на Конвенте, объяснял разницу между «федеральным» и «национальным» государством следующим образом: «Первое из них является простым договором, основанным на добросовестности сторон; последнее обладает полнотой власти и возможностью принуждения». Несколько иной аспект того же определения рассматривал противник централизации У. Пэттерсон: «Конфедерация предполагает суверенитет ее членов. Если рассматривать нас в качестве нации, то все различия штатов должны быть уничтожены»!]. Его «план Нью-Джерси» предусматривал сохранение однопалатного Конгресса с ограниченной компетенцией, причем делегатов на Конгресс посылали легислатуры штатов, которые обладали и правом их отзыва. Разумеется, сохранялся и столь важный для антифедералистов принцип равенства штатов в Конгрессе. Черновик Пэттерсона содержал своеобразную декларацию прав штатов, в которой говорилось, «что каждый штат в Союзе в качестве государства обладает равными правами и равной долей суверенитета, свободы и независимости. следовательно. верховная легислатура должна представлять штаты. В противном случае некоторые из штатов Союза будут обладать большей долей суверенитета, свободы и независимости, нежели остальные»!].

Предлагались на Конвенте и чисто «национальные» проекты. Таким был конституционный проект А. Гамильтона!].

Но в итоге из целого ряда компромиссных решений, принятых Конвентом, появилось нечто совершенно новое - современный федерализм. Одним из главных объектов компромисса оказался Сенат. Уже 31 мая Р.Д. Спэйт внес предложение изменить порядок выборов Сената, предусмотренный «планом Виргинии»!], и ввести назначение сенаторов легислатурами штатов. Против этого предложения выступили Р. Кинг, Дж. Уилсон, Дж. Мэдисон. Однако 6 июня Дикинсон повторил предложение Спэйта, заявив, что если одна палата Национальной легислатуры будет избираться народом, то вторую должны избирать легислатуры штатов: «Эта комбинация правительств штатов с национальным правительством столь же политически целесообразна, сколь и неизбежна»!]. В конечном итоге, это предложение вошло в Конституцию США (ст. I, разд. 3) и было изменено поправкой XVII лишь в 1913 г.

2 июня Дикинсон выразил пожелание, чтобы равенство штатов сохранилось хотя бы в одной из палат. 7 июля Шерман сформулировал «Великий компромисс» окончательно, заявив: «Если голосование во второй палате будет проводиться по штатам, и каждый штат будет иметь равный голос, то на стороне принятых мер всегда будет большинство штатов, так же как и большинство народа»!]. Принцип голосования по штатам был в конечном итоге все же отвергнут; однако каждый штат, независимо от размеров, получил по два места в Сенате (ст. I, разд. 3).

Таким образом, Сенат, изначально задуманный как «аристократическая» палата, представительство собственности, приобрел новую функцию. Он должен представлять особые интересы штатов. Впоследствии такая конструкция законодательного органа была воспроизведена в подавляющем большинстве федераций как один из базовых элементов структуры федеральной власти!].

Элементом компромисса стал также принцип верховенства федеральных законов (ст. I, разд. 10). Федералистам пришлось отказаться от идеи национального вето в отношении законов штатов. Компромиссный характер носило ограничение законодательных полномочий Конгресса, приведенных в ст. I, разд. 9 Конституции 1787 г. Компетенция Конгресса не была неограниченной, как того желали федералисты, но все же шире, чем предусматривали их противники. Таким образом, был сформирован еще один из важнейших признаков любой современной федерации - система разграничения полномочий.

Для обозначения природы создававшегося таким образом проекта О. Эллсуорт предложил формулу «частично национальный, частично федеральный» (partly national, partly federal). Наиболее полно теория «частично национального, частично федерального» правительства была изложена в «Федералисте». Гамильтон и Мэдисон объявляли, что характерные черты «федерального» государства, отстаиваемые антифедералистами, выделены произвольным образом, а не на основе прецедента или принципа. Мэдисон превозносил такие существенные для современного понимания федерализма черты новой конституции, как разграничение предметов ведения федерации и ее субъектов, представительство штатов и их особых интересов в Сенате[]. Фрэнсис Корбин, возможно, первым предложил термин, которым мы пользуемся и сейчас: «Есть разногласия даже по поводу названия этого правительства. Одни называют его федеральным, другие - консолидированным правительством. Определение, данное ему моим достопочтенным другом [мистером Мэдисоном], на мой взгляд, совершенно верно. Позвольте мне, однако, назвать его другим именем - представительная федеративная республика, в отличие от конфедерации»[].

Конституция 1787 г., как известно, изначально не содержала Билля о правах. 20 августа предложение о создании Билля о правах внес Ч. Пинкни (Юж. Каролина), но его никто не поддержал[]. Он же разработал соответствующий набросок в комитете деталей. Когда окончательный вариант Конституции был уже готов, с предложением дополнить его Биллем о правах выступил Дж. Мейсон. Он доказывал утомленным коллегам, что проект можно набросать за несколько часов, используя в качестве образца виргинскую декларацию прав (автором которой был сам Мейсон). Виргинца поддержал Э. Джерри, но Конвент отказался обсуждать их предложение. Для советских историков отсутствие Билля о правах - показатель консервативного характера конституции[]. Американские исследователи подчеркивают, как правило, что Билль о правах мог казаться «отцам-основателям» излишним: права граждан в достаточной мере гарантировались декларациями прав штатов и системой сдержек и противовесов на федеральном уровне[902]. В любом случае, отдельные гарантии прав и свобод были инкорпорированы в сам текст конституции. Речь идет о гарантиях Habeas Corpus Act, запрете принимать билли об опале[]и законы ex post facto, т. е. имеющие обратную силу. Не допускается введение прямых налогов иначе, как на основе переписи, и введение пошлин в отношении торговли между штатами. Нельзя предоставлять преимущества портам одного штата в ущерб другим (ст. I, разд. 9). Гамильтон, сделав обзор данного раздела, удовлетворенно заключал: «Выслушав все заявления, мы можем заключить: сама Конституция в любом рациональном смысле и для любых полезных целей является Биллем о правах»[904].

Однако здесь позиция федералистов была крайне уязвима. Их оппоненты опирались на естественно-правовую теорию, с самого начала заложенную в основу американской революционной идеологии. В 1780-х гг. идея естественного права казалась большинству американцев неоспоримой. Преподобный Сэмюэль Купер в своей проповеди констатировал: «Мы действительно не нуждаемся в том, чтобы особое откровение с небес научило нас, что люди рождаются равными и свободными»[]. Столь же бесспорной казалась склонность любого правительства вырождаться в тиранию. Джефферсон предупреждал: «Естественный ход вещей таков, что свобода идет на уступки, а правительство всегда наступает»[]. И если «полисный» дискурс антифедералистов восходит к классическому республиканизму, то в вопросе о правах человека они ближе к современным либеральным и либертарным концепциям. Античность и вслед за ней классический республиканизм не проявляли особенной заботы о неотъемлемых правах личности[]. Между тем, Дж. Ф. Мерсер противопоставлял «права сообщества» «правам индивида». Он заявлял: «Билль о правах - это перечисление тех условий, на которых жители какой-либо империи согласились одобрить общественный договор... Никакая власть... как бы она ни была организована, не должна отправляться таким образом, чтобы нарушить или умалить эти их естественные права - не принадлежащие обществу, но сохраненные каждым его членом»[908]. Э. Джерри критиковал Конституцию за то, что она не содержала соответствующих гарантий[909]. Дж. Мейсон связывал либеральное недоверие к федеральному правительству с его чрезмерными для республики размерами: «Правительству, которое по самой своей природе не может быть эффективным, не следует доверять никаких полномочий, кроме абсолютно необходимых»[].

Между тем было очевидно, что при заключении общественного договора невозможно сохранить весь объем прав, каким предположительно пользовался индивид в естественном

состоянии. Бостонский антифедералист «Ян де Витт» рассуждал: «Народ, вступая в общество, отказывается от такой части своих естественных прав, которая необходима для существования этого общества. Они так драгоценны сами по себе, что с ними никогда бы не расстались, если бы этого не требовало сохранение их остатка»!]. Ту же аргументацию развивал «Старый виг» в Филадельфии: «Уступить столько, сколько необходимо для целей управления, и сохранить все сверх того, что необходимо, - вот великая цель, которая должна быть достигнута, если возможно, при образовании Конституции»!].

Здесь-то и коренился мучивший антифедералистов страх перед излишними полномочиями правительства. Именно этот страх заставил антифедералистов Род-Айленда потребовать гарантий того, «что существуют определенные естественные права, которых люди, заключая общественный договор, не могут лишить свое потомство, - к числу которых относятся пользование жизнью и свободой, а также средства приобретения, обладания и защиты собственности, стремление к счастью и безопасности и обретение их»!]. В том виде, в каком федеральная Конституция была представлена на ратификацию, она этого не гарантировала. «Аделос» из Нью-Гэмпшира подытоживал: «Мы допускаем, что свобода и справедливость являются естественными правами каждого человека, рожденного в этом мире; но если мы голосуем за эту !Конституцию], мы голосуем за то, чтобы отнять эти права и превратить свободу человечества в посмешище»!].

Означало ли отсутствие Билля о правах, что федералисты были принципиальными противниками естественно-правовой теории? Некоторые из них - да. Это касается, например, Фишера Эймса. Свобода человека в естественном состоянии, по мнению Эймса, - фикция. Он писал: «Несчастный дикарь вечно рискует, что ему размозжат голову из-за горсти желудей или что его сожрут дикие звери. Он раб своих желаний и страхов. Не существует иной свободы, кроме гражданской». Поэтому говорить о том, что люди заключают общественный договор и расстаются с частью естественной свободы, по выражению Эймса, «неосторожно»!]. Но в целом для федералистов такая позиция нехарактерна. Мэдисон заявлял, что всегда был настроен в пользу Билля о правах, хотя и не считал его отсутствие в Конституции 1787 г. критичным. Он приводил несколько аргументов в защиту своей позиции: добиться соблюдения некоторых прав будет невозможно, как, например, свободы совести, которая в Новой Англии не распространялась на евреев, мусульман, атеистов; полномочия федерального правительства ограничены, так что оно волей-неволей будет уважать свободу народа; любой билль о правах неэффективен, если расходится с мнением большинства!]. Похожую риторику федералисты использовали во время ратификационной кампании. Теофиль Парсонс в Массачусетсе ссылался на ограниченные полномочия Конгресса: «Есть ли хоть одно естественное право, которым мы пользуемся, неконтролируемое нашим собственным законодательным органом, которое Конгресс может нарушить? Ни одного. Есть ли хоть одно политическое право, закрепленное за нами нашей конституцией, защищенное против попыток нашего собственного законодательного органа, которого мы лишены этой Конституцией? Ни одного, насколько я помню»!].

Весьма характерен для федералистов и этатистский дискурс. Исходная посылка была та же, что и антифедералистов: при заключении общественного договора отказ от части естественных прав неизбежен. Выступая на пенсильванском ратификационном конвенте, Уилсон рассуждал следующим образом: «Но состояние сообщества не может поддерживаться долго или счастливо без некоторого ограничения граждан. Это верно, что в естественном состоянии любой индивид может действовать бесконтрольно по отношению к другим; но также верно и то, что в таком состоянии каждый другой индивид может действовать бесконтрольно по отношению к нему. Среди этой всеобщей независимости раздоры и вражда между членами общества были бы многочисленны и неуправляемы. Следствием этого было бы то, что каждый член общества в таком естественном состоянии пользовался бы меньшей свободой и страдал бы от больших нарушений, чем в регулируемом обществе»!]. Из этого следовал логический вывод: хотя правительство может стать тираническим, без него свобода невозможна. Государство понималось как потенциальный гарант прав индивида. Виргинец Эдмунд Пендлтон ссылался на авторитет великих просветителей: «Что касается вопроса о правительстве, то достойный делегат !м-р Генри] и я расходимся во мнениях на пороге. Я считаю, что правительство должно защищать свободу. Он полагает, что американский дух вполне достаточен для этой цели. Что скажут самые уважаемые писатели - Монтескье, Локк, Сидней, Гаррингтон и т. д.? Они не представили нам ничего подобного. Они должным образом исключают из своей системы всю суровость жестоких наказаний, таких как пытки,

инквизиция и тому подобное, шокирующих человеческую природу и рассчитанных только на принуждение к господству тиранов над рабами. Но они рекомендуют сделать связи правительства прочными и строгое исполнение законов более необходимым, чем в монархии, чтобы сохранить ту добродетель, которую все они объявляют опорой, на коей должны покоиться правительство и свобода»!].

Впрочем, как известно, федералисты уступили. Уже в 1789 г. Конгресс приступил к обсуждению первых поправок к Конституции, которые и составили Билль о правах (он был ратифицирован в 1791 г.).

В итоговом Билле о правах естественно-правовая теория не выражена эксплицитно. Тем не менее, о ней напоминает IX поправка: «Перечисление в Конституции определенных прав не должно толковаться как отрицание или умаление других прав, сохраняемых за народом». «Другие права», не упомянутые прямо в Конституции, существуют потому, что происхождение права связано не с конституционным документом, а с человеческой природой. Здесь Конституция перекликается с известными словами Декларации независимости: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами..,»!]

Первая поправка, представленная Конгрессу Мэдисоном, предусматривала гарантии жизни, свободы, собственности граждан, их стремления к счастью и безопасности!]. Здесь звучала давно знакомая локковская триада, в том отредактированном виде, в каком она была вписана в Декларацию независимости, а затем в декларации прав штатов. Эту поправку предлагала ввести Виргиния - родной штат Мэдисона. Ньюйоркцы предпочли более точное воспроизведение текста Декларации независимости: «пользование жизнью, свободой и стремлением к счастью»!]. Однако ни одна из этих красивых формулировок в итоговом документе так и не появилась.

Еще одно право, предусмотренное в мэдисоновской первой поправке: «Народ имеет неоспоримое, неотчуждаемое и нерушимое право реформировать или сменить свое правительство, когда бы оно ни было найдено противоречащим или не соответствующим целям своего создания»!]. Право на восстание, подразумевающееся здесь, неоднократно обсуждалось во время ратификационной кампании. Джефферсон рассуждал: «Какая страна сможет сохранить свои свободы, если ее правители время от времени не получают предупреждения о том, что ее народ продолжает сохранять дух сопротивления? Пусть люди берутся за оружие»!]. Антифедералисты Виргинии и Нью-Йорка требовали внести в Конституцию соответствующие поправки. Виргинцы при этом считали необходимым указать, «что учение о непротивлении произволу власти и угнетению есть абсурдно рабское и разрушительное для блага и счастья человечества»!].

Федералисты также не были сторонниками пассивного повиновения. Очевидно, что, будучи сами продуктом революции, они не могли отрицать право на восстание. Джон Джей, например, заявлял что «не только необходимо для благополучия общества, но и является долгом каждого человека противостоять всем, кто. злоупотребляет полномочиями правительства с целью погубить счастье и свободу народа»!]. Однако в то же время федералисты считали, что восстания не должны возникать по незначительным поводам и что их следует отличать от локальных мятежей. Именно от последних защищает США «гарантирующая клаузула», которая, помимо прочего, обещает отдельным штатам помощь федеральных властей в случае «беспорядков» (ст. IV, разд. 4). Гамильтон в «Федералисте № 28» описывал вполне законное в его глазах народное восстание, возникающее в случае, «если представители народа предадут своих избирателей» и если других средств противодействия не остается!]. Мэдисон пояснял: «В моем понимании суверенитет народа заключается в том, что народ может изменить Конституцию, когда пожелает. Но пока Конституция существует, народ должен подчиняться ее велениям»!]. В понимании федералистов, угроза сопротивления должна удерживать правительство от тиранических мер. Пенсильванец Пелатия Уэбстер напоминал: «Конгресс никогда не сможет заполучить больше власти, чем народ пожелает ему дать, не сможет и удерживать ее дольше, чем народ ему позволит. Ибо если он присвоит себе тиранические полномочия и без согласия народа станет покушаться на свободу, то депутаты вскоре расплатятся за свою дерзость позором и бесчестием, а возможно, и своими головами»!]. В любом случае, не отрицая права на восстание, «отцы-основатели» не сочли нужным вписать его в Билль о правах.

Среди важнейших прав человека «отцы-основатели» числили свободу слова и печати, свободу совести, свободу собраний. «Salem Mercury» беспокоилась: «Система Конвента (т. е. Конституция. - М.Ф.) имеет, по моему мнению, только один большой и существенный недостаток. Этот недостаток заключается в том, что священная свобода печати остается без какой-либо конституционной федеральной защиты»[]. Антифедералист под псевдонимом «Centinel» утверждал, что первым шагом к установлению тирании является подавление свободы печати: «До тех пор, пока свобода печати не нарушена и народ имеет право выражать и публиковать свое мнение обо всех принятых мерах, почти невозможно поработить свободную нацию»[]. Виргинские антифедералисты считали необходимым вписать в Конституцию: «Свобода печати есть один из величайших оплотов свободы и не должна нарушаться». С ними вполне соглашались единомышленники из Нью-Йорка[932].

Внести в Конституцию гарантии свободы совести требовали антифедералисты Виргинии, Нью-Йорка, Нью-Гэмпшира[]. Р.Г. Ли полагал, что свобода вероисповедания должна быть гарантирована Конституцией: «Правда, в настоящее время мы не склонны сильно расходиться во мнениях относительно религии; но когда мы создаем Конституцию, то следует надеяться, что [это делается] на века и для миллионов еще не рожденных людей. Так почему бы не установить свободное исповедание религии как часть национального договора»[]. Федералисты, в общем, и не возражали. На Филадельфийском конвенте Гамильтон предлагал включить в федеральную Конституцию следующую клаузулу: «Законом никогда не может быть установлена никакая религиозная секта или вероисповедание или религиозный тест для какой-либо должности или поста»[]. Одновременно возражения антифедералистов вызывал светский характер Конституции: она не упоминала Бога, христианство или какую-либо другую религию, не предусматривала религиозных тестов на выборах. На этой основе антифедералисты конструировали образ опасности: власть в США может перейти к католикам, мусульманам или даже атеистам. На ратификационном конвенте в Массачусетсе Эймос Синглтэри заявлял: «Нет условия, что у людей во власти должна быть какая-то религия. Хоть он и надеялся видеть [на высших постах] христиан, но ведь по Конституции, паписты и неверующие точно так же могут быть избраны»[]. Федералист Т Парсонс возражал, что религиозный тест никак не может подтвердить чью-либо твердость в вере, что нелепо требовать клятвы именем христианского Бога от того, кто в него не верит[]. Отделение церкви от государства еще долгое время оставалось дебатируемой проблемой в американской политике[].

В итоге религиозные тексты в Конституцию все-таки не вписали. Зато важные для Просвещения ценности - свободу слова и свободу вероисповедания - Конгресс зафиксировал в I поправке наряду со свободой собраний и правом подачи петиций.

Инструкции депутатам были после некоторых дебатов признаны нецелесообразными. Монтескье полагал, что такие инструкции не нужны, поскольку необходимость их получать приведет к «бесконечным проволочкам» в законотворчестве[]. Но Мэдисон, выступая в Конгрессе, говорил скорее о том, что депутат, в силу лучшей информированности, сможет судить об общем благе более верно, чем его избиратели[].

Две поправки из Билля о правах обязаны своим появлением просвещенческим концепциям армии (см. главы 2 и 4). II поправка говорит о необходимости «хорошо организованной милиции». III поправка запрещает постой солдат в частных домах в мирное время. В период ратификационной кампании контроль Конгресса над милицией отдельных штатов и позволение федеральному правительству создать постоянную армию (ст. I, разд. 8) активизировали иррациональный страх. «Большей части различных наций, утративших славное состояние свободы, гибель принесли постоянные армии», - писал виргинский антифедералист[]. Пенсильванские антифедералисты, в свою очередь, обрисовывали целостную картину военного деспотизма: «Абсолютный контроль Конгресса за милицией может оказаться губительным для общественной свободы; ибо под властью деспотического правительства ополченцы могут оказаться невольным инструментом тирании. Милицию Пенсильвании могут отправить в Новую Англию или Виргинию, чтобы подавить восстание, вызванное самым вопиющим угнетением. С помощью постоянной армии ополченцы, несомненно, успешно уничтожат их свободу и независимость»[942].

Мэдисон считал эти страхи абсурдными. Он провозглашал владение личным оружием преимуществом американцев перед другими народами. Постоянная армия в США, по его подсчетам, могла составить 1 % населения, т. е. 25-30 тыс. чел. При этом численность

милиции достигала полумиллиона. Он приходил к утешительному выводу: «Весьма сомнительно, чтобы в подобных обстоятельствах относительно небольшое число регулярных войск могло победить ополчение. Те, кто превосходно знаком с успешным сопротивлением, которое наша страна оказала Великобритании, более всех склонны отрицать возможность такой победы»!]. О том же шла речь в Конгрессе при обсуждении II поправки. Элбридж Джерри (Массачусетс) рассуждал: «В чем, сэр, польза милиции? В том, чтобы предотвратить создание постоянной армии, этого бича свободы»!944]. Эданус Бёрк (Юж. Каролина) беспокоился о том, чтобы вписать в поправку предупреждение об опасности постоянных армий и требование подчинения военных властей гражданским!]. Таким образом, самая спорная из поправок Билля о правах была логическим продолжением предреволюционных дискуссий о роли постоянной армии. Ее теоретической основой стали рассуждения европейских просветителей, доказывавших преимущества всеобщего вооружения народа перед наемными войсками. Стоит отметить и то, что II поправка частично совпадает с английским Биллем о правах, где право носить оружие было гарантировано «подданным протестантского вероисповедания» (ст. 7)!946]. Как бы там ни было, за столетия интерпретация II поправки радикально изменилась. В 2008 г. в решении по делу District of Columbia v. Heller Верховный суд провозгласил: «Вторая поправка защищает индивидуальное право иметь огнестрельное оружие, не связанное со службой в милиции, и использовать это оружие в традиционно законных целях, таких как самооборона в пределах дома»!947]. В любом случае, дебаты вокруг II поправки продолжаются.

В главе 4 было показано, насколько важна была для конституций штатов беккарианская тема гуманизации уголовного права. Билль о правах уделяет этой теме немало внимания. IV поправка гарантирует неприкосновенность личности и жилища. V поправка закрепляет за гражданами США право на суд присяжных!]; право не свидетельствовать против самого себя; право обвиняемого на «надлежащую судебную процедуру». Там же содержится запрет карать дважды за одно и то же преступление; запрет изъятия частной собственности для общественных нужд без «справедливого возмещения». VI поправка определяет процессуальные права обвиняемого и состязательный характер судебного процесса. Наконец, VIII поправка запрещает «чрезмерные залоги», «чрезмерные штрафы» и «жестокие и необычные наказания». Текст этой поправки почти дословно заимствован из английского Билля о правах (ст. 10)!949]. Во время дебатов в Конгрессе ряд депутатов ссылался на неопределенность формулировок VIII поправки. Об этом говорил Уильям Смит (Юж. Каролина). Сэмюэль Ливермор (Нью-Гэмпшир) недоумевал: «Что подразумевается под чрезмерными штрафами? Это должен решать суд. Жестокие и необычные наказания не должны назначаться. Иногда приходится повесить человека, негодяи часто заслуживают кнута и, возможно, отсечения ушей. Нужно ли мешать нам в будущем назначать такие наказания, поскольку они жестоки?» И он предлагал отложить VIII поправку до тех пор, пока не будут изобретены более мягкие кары !950].

Протест традиционалистов сталкивался с просвещенческим требованием смягчения наказаний. В то же самое время над гуманизацией пенитенциарной системы США трудился Бенджамин Раш. Его аргументация во многом совпадала с доводами Беккариа и Монтескье. Он считал публичные наказания скорее вредными и писал: «Я полагаю, что все виды публичных наказаний лишь ожесточают сердца зрителей и тем самым ослабляют то естественное отвращение, которое первоначально возбуждает в человеческой душе любое преступление»!]. Он также выступал против смертной казни. В дополнение к беккарианским по сути доводам (смертная казнь «уменьшает ужас перед отнятием человеческой жизни», и ее бесполезность доказана на опыте ряда стран, где смертная казнь была отменена!952]), Раш приводил аргумент «от республиканизма». Он был уверен: «Смертная казнь - естественное порождение монархических правительств. Короли верят, что они обладают своими коронами по божественному праву; неудивительно поэтому, что они принимают на себя божественную власть отнимать человеческую жизнь. Короли считают своих подданных своей собственностью, поэтому неудивительно, что они проливают кровь людей так же бесстрастно, как люди проливают кровь своих овец или крупного рогатого скота. Но принципы республиканских правительств говорят совсем на другом языке»!]. Усилия Раша увенчались созданием «образцовой» тюрьмы в Филадельфии!954]. Длительное заключение Раш, как и Беккариа, считал достаточно суровым, но не чрезмерно жестоким наказанием. Реформаторские усилия ранней республики здесь совпадали в тенденции с Биллем о правах.

Наконец, X поправка связана с либеральным требованием «минимального правительства». «Узкое» толкование Конституции было одним из основных требований антифедералистов. Э. Джерри озвучивал общепринятый в то время тезис: «Доверие !к правителям] - дорога к тирании»!]. Пенсильванский «Centinel» ссылался на главный авторитет ратификационной кампании: «Знаменитый Монтескье в своем “Духе законов” говорит, что “рабству всегда предшествует сон”»!956]. Классик «истории идей» Б. Бейлин прекрасно показывает, что власть в воображении американцев принимала монструозные формы. Ее изображали чем-то агрессивным, склонным к экспансии. Она неизменно угрожала свободе и праву. Среди метафор власти в американском дискурсе XVIII в.: океан без видимых берегов, пожирающая пасть, хватающая рука. Жажда власти считалась неотъемлемой чертой человеческой природы, которую нельзя уничтожить!]. Это и порождало всепоглощающий страх той эпохи перед злоупотреблением властью и столь же универсальное стремление поставить последнюю под контроль. Конституция в воображении антифедералистов была чем-то вроде Змея Горыныча. Ньюйоркцу Меланхтону Смиту, например, она виделась «грозным и ужасающим чудищем огромной силы, с железными клыками, которое пожирает, раздирает на куски и попирает останки ногами»!]. В качестве противоядия Массачусетс и Нью-Гэмпшир потребовали: «Следует прямо заявить, что все полномочия, прямо не делегированные вышеупомянутой Конституцией, вновь передаются отдельным штатам, которые их осуществляют»!]. «Узкого» толкования Конституции требовали антифедералисты Виргинии, Нью-Йорка, Южной Каролины!].

Федералистов все это раздражало безмерно. Джедедия Хантингтон (Коннектикут) доказывал: «Конфедерация была создана, когда наша страна стенала под дланью деспотизма. И, кажется, главной целью ее создателей было сформировать правительство государства, не доверяя ему абсолютно никакой власти»!]. «Гражданин Филадельфии» (П. Уэбстер) писал: «Чем сильнее правительство, тем большую защиту оно способно предложить нам и тем больше наша безопасность под его властью». Он сравнивал боязнь сильного правительства с поведением человека, покупающего хромую лошадь, потому что здоровая может понести, и живущего в палатке, потому что большой дом может рухнуть и похоронить его под развалинами!]. В любом случае, X поправка подтверждала: «Полномочия, не делегированные Соединенным Штатам настоящей Конституцией и не запрещенные для отдельных штатов, сохраняются соответственно за штатами либо за народом»!]. Она завершила оформление разграничения полномочий внутри американской федерации.

Конституция США предельно лаконична, и при этом ее текст чрезвычайно емкий. Открывающая ее краткая формула «Мы, народ Соединенных Штатов» для современников включала три возможные интерпретации. Для федералистов это было утверждение принципа народного суверенитета и констатация заключения общественного договора. Для антифедералистов та же коротенькая фраза несла в себе угрозу ликвидации штатов как самостоятельных территориальных единиц. В тексте Конституции были отражены принципы, уже опробованные в ходе государственного строительства в штатах. Некоторый вклад в творение Филадельфийского конвента внесли важнейшие английские конституционные акты, такие как Великая хартия вольностей и Билль о правах 1689 г. Теоретической основой всей конструкции стало центральное произведение Ш.Л. Монтескье «О духе законов». В Конституции использованы предложенные Монтескье особенности разделения властей. Его характерная черта - преобладание исполнительной власти (а не законодательной, как у Локка). Отдельные положения, как, например, организация импичмента, полностью совпадают с теоретизированием «Духа законов». Федеративное устройство США, впервые созданное «отцами-основателями», было тесно связано с дискурсом географического детерминизма. Из-за предполагаемой невозможности создать республику крупных размеров «отцы-основатели» вынуждены были прибегнуть к теории конфедеративной республики, которую можно найти у того же автора. Но поскольку конфедерация была на опыте найдена неэффективной, «отцы-основатели» на основе теорий Монтескье создали совершенно новую концепцию федерализма.

<< | >>
Источник: Татьяна Алентьева, Мария Филимонова. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке СПб., 2021. 2021

Еще по теме Глава 5 Идеи Просвещения в федеральной конституции (1787-1788:

  1. 39. Принятие Конституции РФ. Какой Основной закон существовал в Российской Федерации до принятия новой Конституции? Почему нельзя было дальше откладывать принятие Конституции в РФ? Приведите аргументы. Какие надежды связывали с новой Конституцией? Какие принципы государственного устройства России закреплены были в Конституции 1993 г.?
  2. Татьяна Алентьева, Мария Филимонова. Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке СПб., 2021, 2021
  3. И.Л.Кызласов СМЕНА МИРОВОЗЗРЕНИЯ В ЮЖНОЙ СИБИРИ В РАННЕМ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ (Идеи единобожия в енисейских надписях)
  4. ИДЕИ (лат.Idaei, греч.'ISntoi) - первоначальное племенное название иудеев, жи­телей Иудеи.
  5. § 3. Афинская конституция.
  6. 49. Итоги первых пятилеток. Конституция 1936 г. и действительность.
  7. 25. «Просвещённый абсолютизм» Екатерины II.
  8. Екатерина II (1762-1796 rr.). «Просвещённый абсолютизм»
  9. 61) Обществ.-политич. обстановка в СССР в 1964-85г. Конституция 1977г. Борьба с диссиденством.
  10. (9) Просвещённый абсолютизм Екатерины II.
  11. 14) Россия в эпоху Екатерины II: просвещенный абсолютизм. (14)
  12. 20. Внутренняя политика эпохи «просвещенного абсолютизма» Екатерины II.
  13. 62. Внутренняя политика России в начале 21 в. Укрепление государства. Реформы управления, налоговая, судебная. Новая структура федеральной исполнительной власти. Социально- экономическое развитие, ухудшение экономической ситуации
  14. 22. Эпоха просвещенного абсолютизма. Суть эпохи, представители, оценка их деятельности.
  15. «Просвещённый абсолютизм» второй половины XVIII в.: политические иллюзии и реальность. Историография проблемы.
  16. 20. Внутренняя политика России во второй половине ХVIII в. “Просвещенный абсолютизм” Екатерины II. Крестьянская война 1773-1775 гг.
  17. 67. Общественно-политическая обстановка в России в 1990-е гг. Конституционный кризис 1993 г. Конституция России 1993 г.